На первую страницу сервера "Русское Воскресение"
Разделы обозрения:

Колонка комментатора

Информация

Статьи

Интервью

Правило веры
Православное миросозерцание

Богословие, святоотеческое наследие

Подвижники благочестия

Галерея
Виктор ГРИЦЮК

Георгий КОЛОСОВ

Православное воинство
Дух воинский

Публицистика

Церковь и армия

Библиотека

Национальная идея

Лица России

Родная школа

История

Экономика и промышленность
Библиотека промышленно- экономических знаний

Русская Голгофа
Мученики и исповедники

Тайна беззакония

Славянское братство

Православная ойкумена
Мир Православия

Литературная страница
Проза
, Поэзия, Критика,
Библиотека
, Раритет

Архитектура

Православные обители


Проекты портала:

Русская ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
Становление

Государствоустроение

Либеральная смута

Правосознание

Возрождение

Союз писателей России
Новости, объявления

Проза

Поэзия

Вести с мест

Рассылка
Почтовая рассылка портала

Песни русского воскресения
Музыка

Поэзия

Храмы
Святой Руси

Фотогалерея

Патриарх
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Игорь Шафаревич
Персональная страница

Валерий Ганичев
Персональная страница

Владимир Солоухин
Страница памяти

Вадим Кожинов
Страница памяти

Иконы
Преподобного
Андрея Рублева


Дружественные проекты:

Христианство.Ру
каталог православных ресурсов

Русская беседа
Православный форум


Подписка на рассылку
Русское Воскресение
(обновления сервера, избранные материалы, информация)



Расширенный поиск

Портал
"Русское Воскресение"



Искомое.Ру. Полнотекстовая православная поисковая система
Каталог Православное Христианство.Ру

Литературная страница - Проза  

Версия для печати

Николенька

Повесть о детстве

– Няня! Няня! Нянюшка!

Испуганный голос Николеньки разнёсся по двум этажам и бежал впереди мальчика. Ночная сорочка путалась в ногах. Тапочки одна за другой вырывались вперёд. Протянутые руки искали подмогу.

– Няня! Нянюшка!

Одна дверь открылась, другая. Девочки повскакали с постелей и выбежали в длинный коридор, наполненный утренним полумраком.

– Николенька, что с тобою? – неслись голоса сестер, а мальчик торопился к лестнице, ведущей вниз, на первый этаж, где в маленькой комнатке жила няня.

– Голубь мой сизокрылый, – торопилась старая женщина по крутой лестнице вверх. – Скорей ко мне.

Няня протянула вперед руки, и в них нырнул Николенька. Прижался к тёплой груди няни.

– Да что с тобой? Али опять нехороший сон приснился?

Николенька никак не переведёт дыхание. Прижался к няне. Плечи вздрагивают, а руки, что обхватили шею женщины, подрагивают.

– Ну, ну, уж скоро с меня будешь, а всё снов пугаешься. Мудрёное ли дело приспать лихоманку какую.

Двери в комнаты девочек закрылись. Они белые, высокие, открывались и закрывались без скрипа, будто по щучьему велению. А в Николенькину комнату дверь настежь. На диванчике, что примостился к правой стене, подушка смята, одеяльце пуховое на полу валяется.

– Ты смотри-ка, что вытворял во сне-то, – усаживает в кресло няня Николеньку. – Будто и взаправду лешак какой приснился.

– Не лешак. Меня на Покровке кучер чуть кнутом не отхлестал.

Николенька, а это было видно по его побелевшим губам, всё ещё никак не приходил в себя. Он ещё был там, в отголосках утреннего сна. Хоть и говорят, утренний сон короток, а вот поди ж ты, не отпускает мальчика.

– Да ты расскажи, что с тобой сотворилось?

Няня Наталья Осиповна поправила одеяльце на диване. Подняла с пола подушку, расправила уголки и положила на постель. Легонько подошла к мальчику, так же легонько, будто перышко, подхватила Николеньку, поднесла к образам и перекрестилась:

– Заступница Божья Матушка, успокой сердечко раба твоего Николеньки.

Вслед за няней перекрестился Николенька и ткнулся носом в шею старушки. От неё, как всегда, пахло крапивным настоем, ладаном и вызревшим тестом.

– Ну, поведай, что же с тобой такое на Покровской-то приключилось?

Няня поправила подушку, подтолкнула её с обеих сторон, и голова Николеньки уютно легла на мягкое пёрышко. Под самое горлышко подтянула одеяльце, высвободив наружу руки, и присела рядом, совсем-совсем с краюшку.

– Идём мы будто с матушкой          по улице. Люди кругом, снуют туда-сюда. Оглянулся – мамы нет. Я в одну сторону – нет. Я в другую – и там её нет. И вдруг сидит передо мной человек. Одежда на нём рваная. Сам весь бородой заросший, а глаза большие и в слезах. Он ничего не говорит, а только руку тянет в мою сторону. Но я слышу, что он у меня милостыню просит.

Мне его нисколечко не жалко. Мало ли таких на Покровке каждый день, особенно в праздники. Ну, вот ни капельки мне его не жалко. Что, говорю, есть ты хочешь? Мне нечего тебе дать. И так мне весело стало, что я громко, во весь голос, рассмеялся.

А мужик на меня смотрит. Горько глядит. Он не упрекает меня, а только слёз больше из глаз появляется.

Стою я перед ним и ещё громче смеюсь, и в это время подлетает пролетка. Кучер вожжи потянул, лошадь аж взвилась надо мной, и засвистел кнут перед моими глазами.

Не смей смеяться над бедным. Нет, не так он сказал. Он прокричал: над обездоленным. И так посмотрел, что страх меня всего пронзил, прямо насквозь. Няня, я так испугался. Вскочил и побежал к тебе.

– У нас под Лукояновом, когда я ещё молодая была, девчушкой совсем, по домам старушка ходила. Жила подаяниями. Кто какой кусок подаст, тем и питалась. Как вечер наступал, стучалась по очереди то в один дом, то в другой – ночевать-то надо было где-то, не на улице же оставаться. Ладно, летом, а зимой как? Придёт, бывало, на приступок у печки примостится и сидит тихонько. Выжидает: оставят хозяева или проводят на улицу? Никто не выгонял. Свои семьи большие, самим порой есть нечего, а всегда за стол приглашали.

Я однажды и говорю отцу:

– Батюшка, как надоела эта старуха. Придёт, и будто у нас теснее становится. Может, запрём дверь?

Отец тогда ни слова не сказал, а дед, он уж совсем к тому времени старый стал, тихонько так откликнулся:

– Сидит нищий у дороги, милостыню просит. Проходит молодка мимо, будто и не видит просящего. Идёт мужик на сенокос. Остановился, кошель на траву поставил, и всё, что припас себе на обед, всё нищему отдал. А тот принял милостыню, встал и в ноги мужику поклонился. Когда с поклона распрямился, глядит косец, а перед ним сам Господь стоит и в ноги кланяется. Кто знает, в каком образе Он к нам приходит. Можа, старушка-нищенка и есть Образ Божий?

Няня отчего-то вздохнула глубоко и Николенькину правую ручку поцеловала.

– Матушка у тебя заступница такая. Батюшка какой тяжёлый крест несёт – каждый день в храме за нас, людей, молится и службы свершает. Да ты подумай, какой фамилией тебя природа надарила: Добролюбов, – няня подумала чуток и по слогам повторила, – Доб-ро-лю-бов. Какие слова-то в неё сложила: добро да любовь. Ты уж, сынок мой сердечный, не подведи имени своего.

 

***

Рождественская ёлка в уютной гостиной поставлена. Запах хвои заполнил все комнаты. Даже с крылечка, что выбегает на неширокую улицу в сторону глубокого оврага, можно почувствовать: в доме готовятся к празднику.

И не только в доме. На улице, попробуй только выйти, со всех сторон какой-то звенящий гул. Особенно он явный около дома Добролюбовых.

Лыкова Дамба, малюсенькая новая улочка, что выросла прямо за густыми деревьями параллельно главной улице Нижнего Новгорода Покровка, примостилась к самому обрыву. Крутой косогор чуть-чуть потеснился, а на узенькой равнине стали люди ставить дома. У кого высокие, у кого низенькие. Приземистые, но все каменные.

А под Лыковой Дамбой весь склон и наезженную телегами дорогу облепили торговцы. Купцы сюда не заглядывали – им хватало лавок по всему Нижнему Новгороду и на ярмарке, что раскинулась на просторе, окружённом Окой и Волгой. А сюда, под гору, каждое утро спешили мужики, бабы, молодки, парни и везли картошку, морковь с капустой, живых гусей и уток. Коробейники гуляли по базару и навяливали нехитрые украшения, платки, ложки деревянные, муравой расписанные.

Сюда постоянно ходили за покупками Добролюбовы. Взрослые всегда с детьми, потому как весело было ребятишкам глазеть на разноцветный базар. Нравилось помогать матери нести плетёную корзинку и смотреть, как в неё ложились и падали всякие вкусные всячины. Вот и сегодня, накануне Рождества, семейство священника отца Александра побывало под горой, а к дому в гору поднимались тяжело – целый короб продуктов накупили. Из корзинки даже живой гусь шею вытягивал и жёлтыми глазами смотрел на заснеженные склоны и нарядных людей.

Дома на столе, прижавшись друг к другу, – зайчики и медвежата, причудливые стеклянные бусы. Пройдёт чуть-чуть времени, и украшения уютно пристроятся на пушистых еловых лапах. Пониже – зверушки. Посередине захороводятся цветы, а выше к макушке разбегутся звёзды, точно такие, как на праздничном небе. На самой макушке заблестит Вифлеемская звезда.

Николеньке нравились рождественские вечера. Они были шумливы после торжественной службы в храме. Никто не торопил укладываться в постель, хотя тяжёлые часы постоянно напоминали: «Спать пора, спать пора». В доме гуляло веселье. Каждого ждали подарки, и как было любопытно, что же такое лежало сугробом в свёртках под ёлкой.

– Хорошо нашему Николеньке, – говорила мама, обращаясь к детям, – у него весь январь сюрпризный. Пока гуляем Рождество, там и день рождения примчится. До двадцать четвертого совсем ничего остаётся.

Вот уже закончена праздничная служба в Никольской церкви. Чаще всего сюда, а в Рождество и подавно, многочисленная семья Добролюбовых ходила именно в этот храм. Здесь служил не просто священник отец Александр, а глава семейства Добролюбовых.

Вот уже поздравили прихожане с праздником друг друга, подарили скромные подарки родным и незнакомым – и кто в храме был, и кто молился у паперти. Николенька, выпросив у матери несколько монеток, положил их в протянутые руки и добрался до няниных баранок. Люди кланялись ему, он кланялся людям, и вместе с мамой и сёстрами, братом дожидались, пока из храма выйдет отец. А как только тот выходил, быстро направлялись к дому.

Гостиная ждала хозяев горевшими свечами, поблескивающей ёлкой. Посередине, как всегда, стол, покрытый белоснежной скатертью, а на нём двухведёрный самовар отвернулся носиком к окошку, голубые, будто подернутые инеем, тарелки, такие же блюдца с чашками. Конфеты, бублики, пироги.

Когда успела переодеться нянюшка, а только несёт уже золотистого гуся. Вот утром он глупо смотрел на всех, а теперь лежит на подносе барином. А вокруг него яблоки, груши, лимоны.

 Рождество Твое, Христе Боже наш,

озарило мир светом знания,

ибо чрез него звёздам служащие

звездою были научаемы

Тебе поклоняться, Солнцу правды,

и знать Тебя, с высоты Восходящее Светило.

 Господи, слава Тебе!

Поёт семья Добролюбовых во главе с батюшкой. Поёт, и нет сейчас счастливее на свете Юленьки, Володи, Анны, Антонины, Николеньки, матушки с батюшкой, няни.

Матушка садится за фисгармонию, и дом наполняется музыкой. Весёлой и светлой, как праздник. Она вырывается из гостиной и спешит вверх по лестнице, в комнаты детей и родителей, а нагулявшись, стучится в подтаявшие стёкла окон и пристаёт к прохожим. Те замедляют шаги и всматриваются в светящиеся окошки дома священника.

Батюшка подходит к подаркам. Вот минута так минута! Самая настоящая рождественская. Радостная и счастливая.

– Что получил на Рождество, голубь мой сизокрылый? – наклоняется няня к Николеньке.

– Ивана Александровича Крылова.

– Кого, кого? – переспрашивает нянюшка и видит, как сияют глаза мальчика.

– Баснописца. Экая ты, нянюшка, непонятливая. Книжка такая с баснями.

– А, вона оно что… Лето красное пропела, оглянуться не успела…

– Как зима катит в глаза, – вместе продекламировали Николенька с няней. И все засмеялись громко, зааплодировали, и через этот веселый гомон еле-еле различили звон дверного колокольчика.

– Вот и гости у нас. Кого это Христос к нам послал? – батюшка, было, направился в прихожую, да Николенька перегнал его:

– Это Фенечка пришла, наша Фенечка!

В открытых дверях стояла девчушка. Нарядная, с подарком.

– С Рождеством вас Христовым, – зарделась от внимания Фенечка, – это вам подарок, отец Александр.

– А это тебе, Фенечка, – протянул Николенька девочке томик с баснями.

 

***

Фенечка жила с отцом в доходном доме, что построил Александр Иванович Добролюбов рядом со своим жилым домом. Николеньке никак не удавалось выяснить, зачем это возводить ещё один, если жить в нём семья не собиралась.

– А ты как думаешь: легко ли мне содержать семью да вместе с этим на Лыковой Дамбе дом строить? – Николенька всё-таки выбрал момент и набрался храбрости, спросил батюшку об этом. Они сидели за столом в комнате родителей. Горела лампада перед иконой, на столе, у которого примостились отец с сыном, лежали Псалтирь и молитвенник. – Ты не знаешь, какой малюсенький домик у нас был, когда мы с матушкой поженились. Двоим-то нам хватало, а тут вы пошли один за другим, тесниться начали. Надумали мы тогда дом просторнее ставить, а средств маловато. Вот архитектор знакомый мне и посоветовал: стройте ещё и доходный, сдавайте его внаём, долги и выплатите.

Да, в Нижнем про нас идут разговоры, будто люди мы состоятельные, к аристократии приписывают.

Не бедствуем, это правда, но и не излишествуем. Сам видишь: хоть и стараемся не отказать себе ни в чём, а копейку к копейке складываем. Иначе-то как? Ты вот подрос, совсем взрослым становишься. Скоро учителей надо нанимать. А там сёстры подрастут, и с ними такая же история. Тут долги за строительство висят, обмана много, вот так и появился у нас доходный дом. Может, и не велика прибыль, но люди постоянно едут в Нижний, от них и нам помощь.

Николенька больше времени проводил с сёстрами и братом. От матушки не отходил, а вот с отцом редко пересекались: батюшка ни свет, ни заря уходил на службу, потом храмовые дела, преподавательские, общественные, домашние заботы и возвращался, когда семья укладывалась спать. Хоть и редкие встречи были с сыном у отца, они оставляли в сердце Николеньки возвышенное торжество. Иногда батюшка хоть минутку, но находил время.

– Как день прожил, Николай?

Только батюшка всегда к нему так обращался: Николай, и Николенька в такие минуты ещё тщательнее выпрямлял и без того прямую, стройную спину, и ему казалось, что он взрослел на глазах даже у самого себя.

Николенька волновался перед отцом. Что его заставляло страшиться родного человека, сказать трудно, но слова путались, и плавная речь рвалась, будто по ступенькам прыгала.

– Читал, за сёстрами присматривал, – и протягивал листки, исписанные отцом. А на них составленный Александром Ивановичем реестр домашних книг. Их четыреста с лишним, разных, и возле авторов карандашом галочки проставлены. Около тех, которые Николенька должен был читать.

Николенька любил книги. Все, особенно матушка, с добрыми улыбками вспоминают постоянно, как он наизусть декламировал крыловские басни. Половину слов не выговаривал, а паузы соблюдал правильно – видно, смысл петербургского острослова понимал, как надо.

– Не много, не много, – просматривал листочки батюшка, останавливался на одном, втором кружочках, карандашными галочками обведенных, – ну, да что тут, рано бегло-то читать. Вот восемь исполнится, позову тебе гимназиста, авось книжки и будут поддаваться. Зинаида-то Васильевна разве за всем поспеет?

Ты учти: в книгах – мир, разный, и умный, и злой. Его постигать надобно, примерять на себя и окружающих и подкреплять умом святых отцов. Вон на той полке в шкафу как раз жития и стоят. Почитал Карамзина и костромских угодников следом. С них первые сведения о Руси пошли в народ, ипатьевские летописи никому ещё не навредили.

Александр Иванович встал из-за стола. Поднялся Николенька.

– Иди спать ложись, да надеюсь, кощунства не повторится больше?

Батюшка перекрестил сына, а тот вышел из родительской комнаты, прошёл по коридору и открыл дверь в свою. Только здесь он расслаблено опустил плечи, сел за сто.

А дело было так. Выхватил из книжного шкафа книжицу. «Англия и Италия». На титуле – имя автора: Архенгольц. Заманчиво! И Англия – заманчиво, и Италия, а уж фамилию автора и подавно с одного раза не выговоришь. Раскрыл. Картинки интересные, а предложения, с трудом изначально прочитанные, такие повествования рисуют – не оторваться.

Сумерки незаметно заползли в комнату. В соседней, где были девочки, голоса потухли, а книжка не отпускает. Николенька знает: свечи запираются на ночь. Понапрасну их жечь не разрешено. Как же быть? И тогда Николенька придумал. Он поднялся на стул, дотянулся до гвоздика, а на нём крепилась лампадка у образов, снял её, поставил на стол. Света ни как от свечи, а всё равно видно.

Палец подчеркивает слово за словом, и вот уже Италия раскрывает перед мальчиком свои тайны и секреты.

Он не услышал, как тихо отворилась дверь, как отец вошёл в комнату. Он не слышал, как отец подошёл и встал за спиной.

– Хорошее дело чтение, хорошее дело и почитание. Отца своего, мать свою. Сказано же тебе было, когда мы спать ложимся. А у тебя что? Ни меня, ни мать не слушаешь? Нет греха больше, чем оскорбление и неуважение родителей, – проронил отец и поторопился к двери. – Это не я сказал, это Иоанн Златоуст произнёс.

– О чём вы, батюшка? – бросился во след мальчик, но дверь захлопнулась.

Утром Александр Иванович не вышел к чаю. Щебетали девочки. С вопросами к Николеньке приставал Володя, а тот его не слушал. Сидел за столом расстроенный.

– Кто огорчил тебя, душа моя? – присела рядышком матушка.

– Провинился перед отцом. Книгу интересную читал, а светила мне лампада. Я её снял и на стол поставил.

Николенька смотрел на маму широко раскрытыми глазами, наполненными слезами. Одна прозрачная горошина скатилась по щеке, вторая, и горький ручеёк вот-вот готов был разлиться всхлипыванием.

– Да что ты, Николенька. Успокойся, вы оба друг друга услышать не захотели, – прижала сына. – Растёшь ты у меня, взрослеешь, а сердце хранишь ранимое. Как бы я рада была, если бы ты таким у меня и остался.

 

***

Зинаида Васильевна Добролюбова слыла женщиной приветливой. Среди нижегородских красавиц считалась одной из первых. О доброте её ходили легенды. Умная, утверждали все.

Большого образования не получила, только домашнее, но в семье Покровских особо почитались книги и науки. Отец Василий, отправляясь по делам храма, где служил, всегда и для себя, и для дочери привозил книги и журналы. Кольцова вёз, Пушкина, «Историю Государства Российского», нотные тетради. Зинаида прочитывала всё. Старенький рояль тоже не простаивал.

В руках её иголка и нитка творили чудеса. Отец, придя со службы, любил попить чаю с пирогами, испечёнными дочерью.

А когда шла под венец с Александром Добролюбовым, весь народ любовался: красивая пара получилась. И вот уж сколько лет прошло, а красота эта не спадала.

Николенька часто усаживался в родительской комнате у окна, делал вид, что смотрит на заснеженный сад, а сам глаз не сводил с матушки. Та будто и не замечала внимательного взгляда сына, улыбалась и читала вслух любимого Кольцова.

Они, когда младшие укладывались на послеобеденный сон, сидели вместе и вели разговоры.

– Ты, Николенька, не считай его суровым, – это Зинаида Васильевна о муже своем говорила. Она видела и чувствовала, как тревожит сына отцовское к нему отношение. То нежное, то порою жёсткое. И переживала от этого, тревожилась. – Он просто изработался весь, верит всему и каждому, а его нет-нет, да и обманут. Тяжело ему одному. Ты вот подрастай поскорее, будешь ему помощником. Подрастёшь, всё равно людям верь. Людей много хороших.

– А как же правда? – во все глаза смотрел на неё Николенька.

– Каким бы человек ни был, он всё равно правде верен. Лукавит иногда, бодрствует, что всё ему нипочём, что ничего противоестественного он не совершал, а правда постоянно ему напоминает: не то сказал, не так поступил. И человек страдает часто. Ты запомни ещё: не всегда сказанная вслух и в лицо правда – есть благо. Если кто-то оступился – не по-твоему подумал, поступил глупо, нельзя человеку это сразу ставить в вину. Он сам всё поймёт и оценит. Сто раз потом покается.

Разговоры с матушкой, порою, не давали Николеньке заснуть долго. Он вспоминал каждое матушкино слово и примерял их на себя, как и те, что сказала она, когда шли они вечером с Зеленского съезда. Там, почти на склоне горы, стоял пятистенный дом, принакрытый широкой крышей. Посмотреть со стороны – будто в шапку-ушанку наряженный. В доме этом жил добрейший на свете человек – родная Николенькина бабушка.

– Она день и ночь молится за нас, а за вас особенно. Уж очень ей хочется, чтобы из вас добрые люди получились. Помнишь, как в сказках: старых уважай, младших не обижай.

Как-то оставила Зинаида Васильевна Николеньку за старшего. Сама вместе с Натальей Осиповной за Оку отправилась. По делам, не для прогулки. А когда вернулись, мальчик жаловался: устал он с ребятами.

– Мало ли что в жизни случается, а ты, Николенька, им до конца своих дней опора и подмога. Кто же придёт на выручку, как не родной человек? Потому-то и должен ты быть сильным.

Зинаида Васильевна ни разу не обмолвилась, что и родителям он заступник и помощник. Николенька об этом как-то раз её и спросил.

– Ты что это такое выдумал? Это уж заведено: старший сын в ответе за отца с матерью. Мне ли тебе об этом говорить? Возьми в руки любую книжку, особенно нашу, русскую, и ты прочтёшь о почитании родителей своих, сродников.

В семье Добролюбовых любили читать вслух и любили слушать. Посядутся все около матушки, и она начинает сказку. Книжка большая, нарядная, с картинками. Почитает-почитает и передаст книжку Николеньке. Взоры девочек и брата Володи устремляются в его сторону. Не шелохнётся никто. Хорошо читает матушка, а Николенька лучше. У матушки больше мягких ноток в голосе, а Николенька звонко читает, будто артист какой.

Однажды остановился неожиданно, осторожно прикрыл книжку, встал и громко так продекламировал:

О, как бы желал я такую способность иметь,

Чтоб всю эту библиотеку мог в день прочитать.

О, как бы желал я огромную память иметь,

Чтобы всё, что прочту я, всю жизнь не забыть.

О, как бы желал я такое богатство иметь,

Чтоб все эти книги себе мог купить.

О, как бы желал я иметь такой разум большой,

Чтобы всё, что написано в них, мог другим передать.

О, как бы желал я, чтоб сам был настолько умён,

Чтобы столько же сочинений мог сам написать.

И выбежал из комнаты. Все бросились за ним, да Зинаида Васильевна остановила:

– Николенька вернётся, а меня вы на кого одну оставляете?

Николенька вернулся. Он прятался в саду. Встретился глазами с матушкой и улыбнулся радостно – на него смотрели глаза милого доброго друга.

 

***

– Братец, тебя просит батюшка к нему зайти. Не мешкай, сразу иди, – Тоня и в комнату не зашла, только чуть-чуть дверь приоткрыла.

Николенька не мешкал. Поднялся из-за стола, постоял, положил ручку на исписанный листок.

– Не знаешь, зачем зовёт?

– Нет, конечно.

В гостиной, куда обычно батюшка приглашал детей, Николенька взглядом натолкнулся на высокого юношу. Тот стоял, облокотившись на фисгармонию. Видно было, что между ним и батюшкой шёл разговор, а по приходу Николеньки он оборвался.

– Доброе утро, батюшка. Мне сестрица сказала, что вы звали.

– Звал, Николай, звал. Вот знакомься. Это Михаил Костров. Семинарист, изучает философию. Будет с тобой с этого дня заниматься.

– А как же Садовский? Он после одиннадцати должен на уроках со мной быть.

– С Садовским я рассчитался. Вот тебе новый учитель. В семинарии ему дали преотличную характеристику. Я так подумал: тебе с ним будет лучше.

Николенька ещё раз взглянул на Кострова, тот внимательно на Николеньку.

Мальчику не понравился этот Михаил Костров. На лице была написана заносчивость, но глаза смотрели прямо и умно.

– Избалованный, – поймал себя на мысли Костров. – Изнеженный.

«Несладко придётся», – думал семинарист, глядя на подростка Добролюбова.

– Вы чего же напряглись оба? – подтолкнул сына отец Александр. – Хотя бы для приличия руки друг другу пожали. А как ваши учебные дела пойдут, мы тут с Зинаидой Васильевной проследим.

– Мы поладим с тобой, – шагнул к Николеньке новый учитель.

– Вы со всеми так? – протянул руку молодой Добролюбов.

И в этот момент Костров понял: перед ним не мальчик. Перед ним стоял уважающий себя человек.

– Если… если вы хотите на «вы», то так и будет, – смутился семинарист и крепко пожал протянутую руку.

– Вот и славно, завтра и за дело, – отец открыл дверь Николеньке.

Михаил Костров оказался юношей толковым. Николай Добролюбов и не заметил, как ловко оседали в памяти и приходили на выручку запутанные иногда правила русского языка. Откуда, так и осталась для ученика непонятной, родилась в нём и укрепилась тяга к латинскому и греческому языкам. А уж литературные занятия приводили обоих в неописуемый восторг.

Зинаида Васильевна с чаем поднималась наверх и останавливалась перед дверью в комнату сына. Оттуда наперегонки летели: «почему?» и «вот почему», «отчего?» и «вот отчего», «как?» «да вот так». – И когда матушка заходила в комнату, ни сын, ни его учитель-семинарист даже не замечали её. А вечером Зинаида Васильевна рассказывала мужу, как идут учебные дела, и Александр Иванович все больше проникался к Николаю и выказывал свое отцовское удовлетворение…

…Так пролетели три года. Александр Иванович привел одиннадцатилетнего сына в высший класс духовного училища. Преподаватели после экзаменаторства в один голос признались:

– Немыслимо. Такая начитанность, такая осмысленность ответа у нас редкость. Поздравляем вас, Николай Александрович…

 

***

Отчего люди не летают, как птицы? Отчего не летают? Отчего?

Свеча дожила до огарка. Петербургская осень укладывала слякоть на дороги, дома и наводила скуку.

Перед открытой книгой с пьесой Островского сидел Николай Александрович Добролюбов. Рядом его критическая статья в журнале «Современник».

Отчего не летают? Летают, ещё как летают. Мыслью своей, порывами души, уважением к человеку, любовью. Разве он, двадцатипятилетний критик, достиг бы высот литературного мастерства, если бы каждый день не прилетали к нему серьезность души батюшки, трепетность матушкиной души, которых уже нет на этом белом свете. Разве бы он понял что-то в этой жизни, не переложи на себя заботу о сестрах и братьях?

Трудно сейчас сказать, как было тогда, в далеком девятнадцатом веке. Скорее всего, так.

Как же хорошо, что именно так всё и свершилось, и Николенька вновь честностью своей, совестливостью обретает новых друзей уже в веке двадцать первом.

Летают люди. Как птицы, летают.

Иван Чуркин (Саров)


 
Поиск Искомое.ru

Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: "Русская беседа"