На первую страницу сервера "Русское Воскресение"
Разделы обозрения:

Колонка комментатора

Информация

Статьи

Интервью

Правило веры
Православное миросозерцание

Богословие, святоотеческое наследие

Подвижники благочестия

Галерея
Виктор ГРИЦЮК

Георгий КОЛОСОВ

Православное воинство
Дух воинский

Публицистика

Церковь и армия

Библиотека

Национальная идея

Лица России

Родная школа

История

Экономика и промышленность
Библиотека промышленно- экономических знаний

Русская Голгофа
Мученики и исповедники

Тайна беззакония

Славянское братство

Православная ойкумена
Мир Православия

Литературная страница
Проза
, Поэзия, Критика,
Библиотека
, Раритет

Архитектура

Православные обители


Проекты портала:

Русская ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
Становление

Государствоустроение

Либеральная смута

Правосознание

Возрождение

Союз писателей России
Новости, объявления

Проза

Поэзия

Вести с мест

Рассылка
Почтовая рассылка портала

Песни русского воскресения
Музыка

Поэзия

Храмы
Святой Руси

Фотогалерея

Патриарх
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Игорь Шафаревич
Персональная страница

Валерий Ганичев
Персональная страница

Владимир Солоухин
Страница памяти

Вадим Кожинов
Страница памяти

Иконы
Преподобного
Андрея Рублева


Дружественные проекты:

Христианство.Ру
каталог православных ресурсов

Русская беседа
Православный форум


Подписка на рассылку
Русское Воскресение
(обновления сервера, избранные материалы, информация)



Расширенный поиск

Портал
"Русское Воскресение"



Искомое.Ру. Полнотекстовая православная поисковая система
Каталог Православное Христианство.Ру

Литературная страница - Проза  

Версия для печати

Так бывает

Рассказ

Андрей Павлович, по подворью Гаранин, с вечера долго не мог уснуть. Сон не шёл, отгоняемый каким-то внутренним беспокойством. Обрывки мыслей беспорядочно переносили то в прошлое, тасуя возникающие картины карточной колодой, то возвращали в сегодняшнее. Да и старый продавленный диван с просевшими пружинами и местами выеденным мышами нутром вдруг стал неудобным, каким-то кочкастым и жёстким. К тому же вроде бы и хворь достала, и в то же время не сказать, чтобы что-то так уж и болело. Какая-то немощь сковывала, пеленала, забирала силы. «Что-то ты совсем заблажил, старый», – посетовал на себя Андрей Павлович, но всё-таки встал, с натугой, на плохо слушающихся ногах протащил себя на кухню, налил чашку воды, отпил пару глотков и обессилено вернулся обратно.

Далеко за полночь забылся, словно провалился во что-то тёмное и вязкое, и очнулся уже с рассветом. Сквозь давно не мытое стекло  проливался сизый свет, размывая очертания предметов.

Он сполз с дивана, сунул ноги в старые, но удобные своей просторностью туфли с облупившимися носами и вышел во двор.

У Коркиных, соседей слева, заполошно заорал петух, будоража округу. Через дорогу, видно, у Савкиных, загремел подойник – знать, Пелагея вышла доить свою Зорьку. Из будки высунул голову Звонок, широко зевнул во всю пасть, обнажая жёлтые от старости покривлённые клыки, потом вытащился целиком, потянулся, сделал два шага в направлении хозяина и снова улёгся на вытоптанную им же землю.

– Ну, ты, брат, совсем распаскудился, уж и голос подать лень. Так-то ты хозяйское добро сторожишь, дармоед, – Андрей Павлович ворчливо зачерпнул из ведра черпак воды и плеснул её в собачью миску. – На, попей водицы. Вот помру – совсем один останешься, кто тебя тогда на свой кошт возьмёт, такого старого и ленивого?

Гаранин вдруг поймал себя на мысли, что, может быть, он действительно сегодня умрёт, и сначала ему стало как-то неуютно от осознания этой неизбежности, а потом сразу как-то легко и свободно. Так вот почему не шёл сегодня сон, так вот почему силы покинули его высохшее тело.

Он подошёл к псу, опустился на корточки, положил  руку с косицами туго переплетённых вен на собачью голову:

– А ведь и взаправду помру я сегодня, паря. Дай-ка я тебя с цепи спущу, брат, тоскливо, небось, на цепи-то всю жизнь сидеть…

Он расстегнул ошейник и вместе с цепью отбросил в сторону. Пёс поднялся, пытливо заглянул в глаза хозяину, вдруг лизнул прямо в лицо горячим шершавым языком и по-щенячьи жалостливо заскулил.  

– Ну-ну, без нежностей, чего ты, пора уж мне.

Гаранин прошёлся по двору, зачем-то поправил завалившийся столбик вросшего в землю штакетника и вздрогнул от некстати ворвавшегося в мысли крика коркинского петуха.

– Эко тебя, болезного, чёрт корячит, – чертыхнулся старик и заглянул за забор.

На стелющейся ветке грецкого ореха горделиво восседал огненно-рыжий петух. Гаранин любил наблюдать за ним, подслеповато щуря выцветшие глаза.

Вот петух, скосив жёлтый глаз на обнаруженное на земле зернышко, радостно возвещал о своём открытии, зазывая  свой гарем на трапезу, после чего важно и горделиво окидывал взглядом округу.

Вот, раскидав в стороны крылья и пригнув к самой земле вытянутую шею, нёсся за улепётывающим котом. Распушив хвост и вытаращив глаза, кот взлетал по стремянке на чердак и укрывался в пропахшем мышами залежалом сене, а петух, распластав крылья и выгнув шею, издавал победный клич. Вот он, до этого лениво прохаживавшийся по двору, вдруг срывался и, чертя распластанными крыльями  землю, устремлялся за орущей курицей.

– Здорово, Палыч, – окликнул соседа Коркин, дородный мужик лет пятидесяти, лениво потягиваясь и зевая. – Ты чего это спозаранку по заборам лазишь?

– Здравствуй, Василий, да вот на твоего кочета любуюсь.

– А чё, справный петух, дурной только – орёт ни свет ни заря, всю округу на ноги поднимает. Ну, ничего, я ему к ноябрьским сделаю усекновение головы – то-то лапша наваристая будет, а себе нового заведу. Надо породу улучшать. Так что, Палыч, по осени лапшички отведаем.                                                                                                                         – Да не губи ты  красоту такую. На породу моего лучше возьми. Он до кур уж очень охоч, уважает это дело, а на лапшу я тебе двух курок дам. Несушки никакие, а на мясо в самый раз. – Андрей Павлович астматически дышал, стараясь выровнять дыхание: слов с горсть, а запыхался, будто мешки ворочал. Помолчав, он повёл взглядом по двору и вдруг неожиданно добавил:

– А я, Василий, сегодня помру.

Последние слова соседа застигли Коркина как раз в тот момент, когда он растянул во всю ширь толстые, густо поросшие волосом руки, прогнув назад спину и с силой потягиваясь. Сначала он оторопело так и застыл, туго соображая, что ж это такое сказал сосед, а потом  резко подался вперёд и очень веско изрёк:

– Ты это, того, Андрей Палыч, не мели попусту. Она, мысля-то, ить штука матерьяльная. Господь сам знает, когда прибирать нас. Эко додумался такую глупость сморозить. Негоже так, нехорошо.

 

Андрей Павлович смутился, сполз с забора и поковылял к калитке. Он ещё не решил, куда и зачем идёт, но оставаться на месте нехотел.

Солнце уже облизало коньки крыш и теперь путалось в густой кроне старой ветлы у колодца. Андрей Павлович неторопливо брёл по улице, по самой средине, а из дворов то тут, то там доносились звон подойников, мычание коров, гомон птицы и ленивый брёх собак.

Дойдя до околицы, он опустился прямо в седую от пыли полынь и долго-долго смотрел на убегающий к самому лесу шлях. «Да, жизнь пролетела, как один день, – подумал Андрей Павлович и вздохнул. – Вроде и недавно совсем вот здесь встречала меня Пелагея с войны, а уж и жены нет – Господь прибрал аккурат на Страстной неделе уж три года назад. Да и село не узнать, совсем другим стало. Вон, дома какие отгрохали, асфальт проложили, из нужды выбились – только бы жить да жить. А вот веселья прежнего и простоты не стало. Не собирается молодёжь на выгоне, не рвёт тишину ночную тальянка разудалая. Да и молодёжи, по большому счёту,  почти не осталось. Чуть станут на крыло и сразу же в город подаются. А там как же жить без корней своих? Пожалуй, ушла душа из села за околицу да вернуться позабыла».

Он ещё посидел какое-то время, потом тяжело поднялся, окинул ещё раз открывающуюся даль, синеющий на горизонте гребень леса, стелющийся по самому логу туман и едва  различимые  вербы вдоль речушки и побрёл обратно.

У калитки переминался с ноги на ногу Коркин.

– Ты, Андрей Палыч, тово, боронки мне свои не позычишь?

– Да бери. Только на что они тебе, чай, лето ж на дворе, не весна. Что бороновать-то надумал?                                                                                                                                          – Дык я так, на всякий случай. Да не, ежли ты не помрешь, так я возверну, мне чужого не надо.

Он переступил с ноги на ногу и как-то виновато пошарил в траве взглядом.

– Никак потерял что, али как? – не преминул воткнуть шпильку соседу Андрей Павлович и тут же с сожалением вздохнул: ну, что, право, соседа корить, коли сам в дальнюю дорогу собрался. – Да ты не тушуйся, бери, всё одно прахом пойдёт.

Коркин вошёл вслед за Андреем Павловичем во двор и хозяйским взглядом окинул покосившуюся сараюшку, скособоченное крыльцо, позеленевший от времени шифер. А ведь лет эдак с десяток назад справное хозяйство было у соседа. Да, не должен человек бобылём век доживать, неправильно это.

– А хозяйство кому отпишешь?  

– С собой не заберу, не боись. Мне на том свете оно без надобностев. Бери боронки-то насовсем, во-он под навесом дожидаются.

Коркин подошёл к сараю, ухватил в каждую руку по боронке и быстро-быстро засеменил к калитке. Андрей Павлович не обиделся торопливости соседа: хозяйственный мужик, вдаль смотрит, но  в душе остался осадок. Как-то не по-христиански Василий поступил, Господь может и не одобрить.

Он вспомнил, как в сорок четвёртом в Белоруссии Петьке Варакину срезало осколками подошву на кирзачах и иссекло голенища. Взводный посоветовал тогда:

– Ты, Петро, сыми сапоги с убитых, мне в строю боец нужон.

Варакин поостерёгся по полю ходить: вдруг на немца-подранка нарвёшься и пулю схлопочешь. Подошёл к лежащим в сторонке убитым бойцам, долго выбирал подходящие сапоги, тщательно осматривая подошву, иногда простукивая её, пока не остановился на сапогах ездового Сапегина. Взводный был на все сто прав: всё равно похоронная команда сняла бы не только обувку, но  и ремни, и шинелку, ежли не очень попорченную, да только не одобрили бойцы Варакина, а пулемётчик Сивков так прямо и сказал:

– Негоже так, Пётр, со своих снимать – примета плохая. Уж лучше с немца.

 – Нешто, ему таперча всё одно, а мне ишшо немца бить надо. А ты, собственно, что против командирского приказа имеешь? – Варакин натянул сапоги, притопнул, похлопал по голенищам и поднял недобрый взгляд на Сивкова.

Тот ничего не ответил, только ушёл в дальний угол окопа от греха подальше.   

Только полчаса спустя, невесть откуда прилетевшая одна-разъединственная мина легла аккурат под ноги Петра Варакина, оторвав ему по колени обе ноги вместе с сапогами.

Андрей Павлович поморщился от некстати вспомнившейся давней истории и  мелко перекрестился: 

– Да что ж это я так-то о Василии? Не приведи Господи, беду накличу на соседа, дались мне эти боронки, будь они неладны.

Он суетливо засеменил  по двору, заглянул в сарай, вынес оттуда литовку, ногтем щёлкнул по полотну. Сталь отозвалась долгим тонким и чистым звуком, словно маленький колокольчик. Потрудилась коса на своём веку всласть – вон как сточилась, а металл знатный, могли ж делать, когда захочется.

Он ещё раз щёлкнул по металлу, с удовольствием послушал звук и пошёл к забору.

– Василий, а Василий? – окликнул он соседа и извиняюще попросил: – Возьми косу-то, мне она тоже без надобностев. 

Коркин с готовностью подошёл к Андрею Павловичу, взял косу, прикинул длину ручки – маловата, пожалуй, но не беда, можно и свою приладить, и, ещё раз окидывая хозяйским взглядом соседский двор, произнёс:

– Ты, Андрей Палыч, еж ли ещё что надумаешь, скажи, я не откажусь.

Андрей Павлович кивнул и побрёл, ссутулив плечи, к крыльцу. Войдя в горницу, достал из шкафа припасённые на смерть костюм и рубашку, аккуратно сложил их на табурет, рядом поставил почти новые туфли, взял веник и подмёл пол.

Управившись, он вышел во двор, набрал в ведёрко песку, взял лопату и  побрёл на кладбище. Могилы Пелагеи и сына были рядышком, и он с каким–то внутренним удовлетворением отметил: ну вот, скоро опять будем все вместе. Песочком просыпал вдоль холмиков, присел на лавочку, закурил.

***

Жизнь прошла как один день, вроде и не жил вовсе. Не довелось внуков попестовать – рано ушёл Толя, ох рано. Оборвался род Гараниных, несправедливо как-то: единственный сын был, а и того Афган забрал. У Савкиных оба сына воевали и целёхонькими вернулись. Хотя грех так думать: для родителей, что один сын, что двое – всё одно рана открытая.

Солнце потянулось в зенит, а он всё сидел и сидел, задумчиво повесив голову, вороша в памяти жизнь прожитую.

Коркин возился во дворе, когда соседский пёс вдруг завыл протяжно, будто застонал, и от этого воя ему стало не по себе. Он заглянул через забор, но соседа нигде не было.

Андрея Павловича нашли на скамье – он так и умер, как сидел, склонив голову. Среди своих.

Сергей Бережной (Белгород)


 
Поиск Искомое.ru

Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: "Русская беседа"