На первую страницу сервера "Русское Воскресение"
Разделы обозрения:

Колонка комментатора

Информация

Статьи

Интервью

Правило веры
Православное миросозерцание

Богословие, святоотеческое наследие

Подвижники благочестия

Галерея
Виктор ГРИЦЮК

Георгий КОЛОСОВ

Православное воинство
Дух воинский

Публицистика

Церковь и армия

Библиотека

Национальная идея

Лица России

Родная школа

История

Экономика и промышленность
Библиотека промышленно- экономических знаний

Русская Голгофа
Мученики и исповедники

Тайна беззакония

Славянское братство

Православная ойкумена
Мир Православия

Литературная страница
Проза
, Поэзия, Критика,
Библиотека
, Раритет

Архитектура

Православные обители


Проекты портала:

Русская ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
Становление

Государствоустроение

Либеральная смута

Правосознание

Возрождение

Союз писателей России
Новости, объявления

Проза

Поэзия

Вести с мест

Рассылка
Почтовая рассылка портала

Песни русского воскресения
Музыка

Поэзия

Храмы
Святой Руси

Фотогалерея

Патриарх
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Игорь Шафаревич
Персональная страница

Валерий Ганичев
Персональная страница

Владимир Солоухин
Страница памяти

Вадим Кожинов
Страница памяти

Иконы
Преподобного
Андрея Рублева


Дружественные проекты:

Христианство.Ру
каталог православных ресурсов

Русская беседа
Православный форум


Подписка на рассылку
Русское Воскресение
(обновления сервера, избранные материалы, информация)



Расширенный поиск

Портал
"Русское Воскресение"



Искомое.Ру. Полнотекстовая православная поисковая система
Каталог Православное Христианство.Ру

Литературная страница - Проза  

Версия для печати

Цветы запоздалые

Рассказ

Настёна умерла в одночасье, как-то тихо и незаметно. Как, впрочем, и жила – неприметно и неназойливо. Все ходила по дому, стряпала, прибиралась. А после обеда легла, отвернувшись к стене, да и умерла.

Старик ворчал по привычке, пристроившись с валенком, шилом и дратвой под старым абажуром, пока Настёна неслышно передвигалась по комнате. Мельтешит, старая, от работы отвлекает, с мысли сбивает. А когда легла, стало поначалу неуютно, словно недостает чего-то. Защемило вдруг сердце, задавило тугой, вязкой болью. Повернувшись в сторону жены, поднял голову, прислушался.

– Настёна, слышь, Настёна?

Жена не отвечала. Суетливо сунул под табуретку починку, кряхтя, поднялся, держась за поясницу, подошел к кровати, нагнулся. Всё-таки возраст – годы, что ни говори, уж поманили на порог костлявую. А в нынешний год совсем сдала Настёна, ослабла. Только вот тропу последнюю первым торить он будет.

Так уж исстари в роду повелось: первыми уходили из жизни мужики. Кто на фронте сгинет, кто от ран, кого судьбинушка в край Колымский невольничий забросит, а так чтобы до конца путь пройти, сколь отмеряно, по пальцам пересчитать, не собьёшься.

Жена дышала спокойно, чуть слышно, и еле уловимая улыбка трогала уголки губ.

Старик вернулся, достал валенок, пододвинул табурет ближе к свету, сел, неторопливо затянул дратву, по привычке перекусил зубами нитку. Починка вышла на славу. Жаль, Настёна не видит.

Старик опять покосился в сторону жены. Та по-прежнему лежала всё – так же лицом к стене, укрыв худенькие острые плечики вытертым до нитки клетчаты одеялом.

Сложил аккуратно в берестяную коробку нехитрые инструменты, задвинул её в стол, принёс веник, замёл в угол ошмётки подошвы и обрывки дратвы.

Какое-то неясное беспокойство ворочалось внутри, мешало сосредоточиться, и старик опять покосился на спящую. Поставив у печи веник, осторожно, стараясь не шаркать войлочными ботами со стоптанными внутрь каблуками, подошел к жене. Всё также на левом боку, и глаза по-прежнему закрыты, только вот губы как-то сжаты и лицо… Что лицо? Чужое какое-то лицо, неживое как будто…

Страшное догадка ворохнулась в груди, и словно что-то острое пронзило изнутри и залило острой болью слева под лопаткой, а ноги налились тяжестью.

– Настёна, ты чего это, а? Ты что удумала, старая?! Вставай, Настёна, слышишь? Вставай! – он требовательно потянул её за руку, и та безвольно и как-то неловко сползла на пол.

Набежали слёзы, застилая туманом, и старик грузно осел на край кровати.

– Как же так, Настёна? Мне-то теперь что делать.

Он плакал, гладя ладонями лицо жены и целуя её губы, солёные от его слёз.

Никогда при жизни он не был с нею так ласков и нежен, как сейчас, и от этого ему было вдвойне больнее и горше. Чувство вины свербило душу. Ну почему же умерла Настёна, а не он? Чем Бога прогневила? Ведь это же он, грешный до кончиков ногтей, и поколачивал её в молодости, и баб чужих жаловал, и, охальничая, песни пьяные орал, когда она, пристроившись в углу, тихо молилась за его непутевую душу. По всем законам ему первому ответ держать, а оно вон как повернуло. И от этой высшей несправедливости худую костистую спину сильнее забили рыдания.

Никому не сказал старик о свалившемся горе, хоть и жили сын с дочерью совсем рядышком. Разом постарев на десяток лет, сгорбив плечи, шаркая, с трудом дотащился до сарая. В дальнем углу отыскал для себя заготовленные с прошлой весны сухие сосновые доски, выструганные и подогнанные по росту. Расчистив на полу место, стал сбивать гроб. Гвозди вколачивал отрешенно, думая о своей Настёне. Молоток, срываясь со шляпки, дважды рассекал кожу у ногтя, окрасив его багрово-лиловым, но боли не почувствовал.

Уже за полночь вернулся в дом. В старом скрипящем шкафу отыскал платок с огромными белыми цветами по небесному полю, так любимый Настёной – надевала-то всего раза три, подошел к ней и бережно, словно боясь разбудить, повязал голову.

Спазмы опять перехватили горло, и слёзы вновь побежали по щекам, растекаясь в мелкой сетке морщин. Он машинально поправил одеяло, подоткнув с боков, обнял высушенное годами тельце – Боже, махонькая-то какая! будто впервые увидел её, припал к груди и глухо, с надрывом, разрыдался:

– Прости меня, Настёна, прости дурака старого, за всё прости, – прорывался сквозь слёзы хриплый, осевший голос. Потом рыдания перестали сотрясать его острые плечи, и лишь мелкая дрожь изредка била спину. Приподняв голову, мысленно ворошил прожитые годы, с нежностью и даже какой-то жадностью заглядывая ей в лицо. И ему казалось, что Настёна, его Настёна, внимательно слушает его, по привычке молча, не перебивая.

 

Большие настенные часы отсчитывали время. Его время. И старик подспудно, каким-то необъяснимым чутьем понял, что живет последние часы, а может быть и минуты, и что время не может разлучить их. И он внезапно осознал, что Настёна, его Настёна была той самой пуповиной, связывающей его с этой жизнью, и которая внезапно, некстати, не вовремя оборвалась. Эх, пожить бы еще, да уже не к чему. И от понимания этого ему вдруг стало легко.

Трудно поднявшись, вышел на крыльцо. Рассвет ярился красным, и солнце, выныривая из-за дальнего леса, окрашивало золотистым макушки сосен.

Старик присел на ступеньку и. зацепившись остановившимся взглядом, задумавшись, потерял счёт времени, просматривая, словно чёрно-белое кино с редкими вкраплениями цветного, свою жизнь. И всё остальное, кроме Настёны, оставалось где-то в тени, а именно она выкристаллизовывалась ёмко, выпукло, заполняя собой всё его жизненное пространство.

Солнце уже разбросало тени по двору, когда старик, очнувшись, встал и, волоча отяжелевшие ноги, побрел к калитке. Неожиданно сердце слабо толкнулось в груди, и сразу перехватило дыхание.

«Что, костлявая, весточку шлёшь? Погоди, не здесь, не время, сам скажу», – мысленно просил старик, идя к дому сына.

Разбрызгивая грязными фонтанами наполненные прошедшим дождем глубокие колеи, с пьяной удалью и ухарством на новеньком тракторе пронёсся сосед Лёнька. Куры с заполошным кудахтаньем вылетели из-под колес и возмущённо. Укрывшись в зарослях сирени, обсудили невесть откуда свалившуюся невесть откуда напасть в виде Лёнькиного трактора.

Из-за заборов доносились голоса, рассыпался смех. Поднимающееся в зенит солнце наотмашь ударило в глаза россыпью солнечных зайчиков, запрыгавших в лужах. Село жило обычной жизнью, не подозревая о свалившемся на старика горе.

 Открыв капот старенькой «Лады», сын из-под руки взглянул на вошедшего в заскрипевшую калитку отца и медленно выпрямился.

– Ты чего, батя?

– Мать наша померла, сынок. Вчерась померла, – добавил он каким-то уставшим и очень будничным голосом и побрел за околицу села, ссутулив коромыслом спину.

Батя, ты чего, батя?! Батя, ты, это, постой, погоди, мы сейчас. – Сын растерянно теребил гаечный ключ, с ужасом осознавал свалившуюся весть. – Ты куда это, батя!

Старик, словно запнувшись, неловко засеменил ногами, а потом, не оборачиваясь, глухо бросил:

– За ромашками. Любила она ромашки-то.

На окраине села, сразу за пыльным шляхом, до самой рощи накрыло белой ромашковой метелью взгорок. Старик, не торопясь, выбирая самые крупные и рослые, нарвал охапку цветов и, прижимая к груди, опять заплакал, но уже тихо, давя рыдания.

На подходе к дому сердце вновь ударило со сбоем, и опять перехватило дыхание. Широко распахивая синеющие губы, старик усилием воли подал тело вперед. Туда, к своей Настёне. Перебирая штакетник холодеющими пальцами, упрямо двинулся к крыльцу, с трудом взобрался и тут опять обречено почувствовал, как сердце обрывается затухающими толчками. В голове гудело, перед глазами плыли круги – розовые, красные, багровые…

Он добрел до кровати, накрыл скрещённые руки жены ромашками, пахнущими пылью и солнцем, опустился перед лежащей на кровати Настёной на колени, мягко положив голову ей на грудь, сминая цветы, и умиротворенно, словно сделал великое дело, улыбнулся:

– Я пришёл, Настёна. Цветы вот принёс… Тебе… Я с тобой…

Когда в комнату вбежали сын с невесткой и затолпились в коридоре вездесущие бабы, старик был уже мертв…

Сергей Бережной


 
Поиск Искомое.ru

Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: "Русская беседа"