На первую страницу сервера "Русское Воскресение"
Разделы обозрения:

Колонка комментатора

Информация

Статьи

Интервью

Правило веры
Православное миросозерцание

Богословие, святоотеческое наследие

Подвижники благочестия

Галерея
Виктор ГРИЦЮК

Георгий КОЛОСОВ

Православное воинство
Дух воинский

Публицистика

Церковь и армия

Библиотека

Национальная идея

Лица России

Родная школа

История

Экономика и промышленность
Библиотека промышленно- экономических знаний

Русская Голгофа
Мученики и исповедники

Тайна беззакония

Славянское братство

Православная ойкумена
Мир Православия

Литературная страница
Проза
, Поэзия, Критика,
Библиотека
, Раритет

Архитектура

Православные обители


Проекты портала:

Русская ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
Становление

Государствоустроение

Либеральная смута

Правосознание

Возрождение

Союз писателей России
Новости, объявления

Проза

Поэзия

Вести с мест

Рассылка
Почтовая рассылка портала

Песни русского воскресения
Музыка

Поэзия

Храмы
Святой Руси

Фотогалерея

Патриарх
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Игорь Шафаревич
Персональная страница

Валерий Ганичев
Персональная страница

Владимир Солоухин
Страница памяти

Вадим Кожинов
Страница памяти

Иконы
Преподобного
Андрея Рублева


Дружественные проекты:

Христианство.Ру
каталог православных ресурсов

Русская беседа
Православный форум


Подписка на рассылку
Русское Воскресение
(обновления сервера, избранные материалы, информация)



Расширенный поиск

Портал
"Русское Воскресение"



Искомое.Ру. Полнотекстовая православная поисковая система
Каталог Православное Христианство.Ру

Литературная страница - Проза  

Версия для печати

Ветка цветущего жасмина

Рассказ из новой книги

Сначала в комнату вошла весна, закутанная в пьяня­щий запах (аромат) жасмина, и скверное настроение бро­силось прочь и затаилось в мрачных углах дворцового зала. Впрочем, нет, ирреальное ощущение весны и света пришло потом, а в настоящем был бывший президентский дворец в самом ваххабитском районе Дамаска. И была ночь – густая и вязкая с бродящим по узким улицам старо­го города страхом. Он жил сам по себе, слабея с рассветом и вновь возвращаясь к вечеру, торжествующе наваливаясь так, что сдавливало дыхание, но никогда не покидал город насовсем.

А что запах цветущего жасмина? Он ощущался всегда и везде: днём едва пробивался сквозь терпкий аромат кофе­ен и испечённых в тандыре лепёшек, а ночью становился насыщенным и обволакивал загадочностью, проникая в комнату через приоткрытое окно.

И всё же первой вошла она, а запах шлейфом вошел следом..

Это стало уже традицией – по ночам собираться в огромном зале дворца. Ужинали, чистили оружие, перело­пачивали отснятое за день, выискивая самое цепляющее, слушали сводки, огорчались или радовались, спорили, иногда молчали, погружаясь в ведомое только каждому. И в эту ночь, усталые и продрогшие, вымокшие за день моро­сью – не дождь, а сеющая мокрая мерзость, от которой не укрыться, наскоро переодевшись в сухое, мы выползли из своих комнат, чтобы снова быть вместе. Потом разой­демся, и поворот ключа щелчком отсечёт кажущуюся безо­пасность от остального мира. И будет под рукой пистолет с патроном в патроннике, граната или автомат, и будетразорванный на части сон и вновь медленное погружение в забытьё, и будет долгожданный рассвет – серый и совсем неприветливый. Но это будет потом, через пару часов, а пока мы сидели в большущей комнате с высоченными потолками, совсем неуютной вовсе от царящего бардака, а потому, что она совсем не предназначалась для жилья.

Джихад ворчал и заботливо развешивал по спинкам высоких резных стульев «броники» с вымокшей за день тканью, до того небрежно сваленных в кучу у входа.

Марат, эта необузданная стихия, откинувшись в огром­ном кресле, покуривал кальян, менторски доводя до нашего сознания очередную конспирологическую версию, рожденную в его неугомонной голове.

Вася Павлов уже не пытался осмыслить эту кашу из внезапно обрывающихся мыслей и фантастических идей, изредка покачивая головой, то ли соглашаясь с Маратом, то ли нет, но не выказывая желания спорить.

Димка возился с револьвером, безуспешно пытаясь снять барабан. Раритет времён колониальных войн упря­мился, но и Димка отличался ослиным упрямством, дет­ской инфантильностью и разумом питекантропа.

Я просматривал дневные съемки, тщетно выбирая сюжетные кадры и мысленно матеря Димку, посягнувшего днём на лавры операторского искусства.

Мы – это волонтерская группа ANNA NEWS, информа­ционный спецназ по пафосному выражению начальника политуправления сирийской армии. От его высокопарно­сти веяло фальшью и перекашивало, зато Марат надувал щёки и несколько свысока оглядывал своё информацион­ное войско. Но это было утром, когда генерал напутство­вал нас на подвиги в Дарайю, а сейчас было два часа попо­луночи и уставший мозг чертовски хотел покоя.

Изредка где-то на юге шалила людьми сотворённая гроза, разрывая темень сполохами и накатывая при­глушенными расстоянием громовыми раскатами кано­нады.

Она появилась неожиданно: дверь без скрипа отвори­лась, и в комнате материализовалось нечто в чёрном. Чёр­ная до пят абайя[1] и чёрный никаб[2] с успехом мог скры­вать не только женщину, но и «бородатого». Чёрт, я же запретил Абу Вали смазывать петли!

– Нет, саед[3] Серж, – упрямился Абу Вали, – скрип мешает вам спать.

Убедившись в бессмысленности убедить начальника нашей охраны, я просто пообещал пристрелить его, если исполнит обещанное. Всё-таки смазал, гад, ну что же, поживи пока. До утра.

От неожиданности я вздрогнул, и во рту стало сухо, словно махнул стакан спирта. Из рук Димки вывалил­ся револьвер и с глухим стуком упал на пол. Краем гла­за увидел растекающуюся бледность на лице Виктора, скользнувшую к автомату руку Васи Павлова – далекова­то, не дотянуться, и расплывшуюся в улыбке физиономию Марата.

– Яфа[4]! Ну наконец-то!

Марат приготовил нам сюрприз и теперь наслаждался произведенным эффектом.

– Ну и гад же ты, Марат, у меня же сердце слабое, – я пытался за гримасой, изображающей усмешку, скрыть испуг. Улыбаться не стоило: разорванный пулями рот и так гримасничал сам по себе, одинаково скверно изобра­жая и радость, и гнев.

– Скотина, – кратко резюмировал Вася. – Я же мог при­стрелить её.

– Вы не правы, Марат, – укоризненно покачал головой Виктор. Он не изменил своей воспитанности, хотя был ближе всех к Марату, и на его месте я запустил бы в этого любителя сюрпризов что-нибудь тяжёлое.

Неуловимым движением руки Яфа не сняла, а смахну­ла никаб, и будто горный поток хлынул по её плечам. Она была красива, чертовски красива и красива не потому, что мужики успели изголодаться по женскому лицу – мысли всё время были заняты войной и стремлением выжить на этой войне. Нет, она действительно была красива даже по европейским меркам: лицо цвета топлёного молока, зелё­ные глаза, длинные и волнистые волосы с шоколадным оттенком.

Я не сразу заметил в её руке веточку цветущего жасми­на. Сиреневое на чёрном. Лишь когда она положила её на стол, я ощутил этот чарующий запах.

Пять пар глаз впились в это лицо. Нет, всё-таки три: Джихад не мог позволить себе такой бесцеремонности, а Марат вообще не видел в ней женщину. Для него это был источник. Профессиональный источник информации, хотя и алмаз редкостной огранки. Мы рассматривали её сначала с удивлением, затем с восхищением, потом с обо­жанием.

Перед нами стояла женщина, утомлённая дорогой, а мы, здоровые мужики, сидели. Тупо сидели и смотрели, а женщина стояла. Мы делали что-то не так и не то, точнее, совсем ничего не делали, хотя надо...

Мысль не успела сформироваться в действие, как Пав­лов уже щелкал голыми пятками, жестом показывая на освободившийся стул. Что ни говори, а в галантности подполковнику не откажешь.

Димка суетливо вскочил, неуклюже распрямляясь, словно циркуль, зацепился за ножку стула и грохнулся обратно, заливаясь краской стыда за свою неловкость. Ну куда тебе, дылда стоеросовая, до Васи Павлова, способно­го с акробатической ловкостью выныривать из преиспод­ней, то бишь зажженного ПТУРСОМ танка, а не то, что встать с какого-то там стула..

Я тоже попытался выказать надлежащую в таких слу­чаях вежливость, привстал, но, поняв, что беспардонно отстал, сел. Позднее зажигание.

Сибаритствующий Марат даже не пошевелился.

Джихад не суетился. Он оставил в покое «броники», развернул стул и пододвинул его к Яфе:

– Садитесь, пожалуйста.

Он не предлагал, не просил – он произнёс это так, как могут произносить только восточные мужчины восточ­ным женщинам, не оставляя им выбора. И Яфа беспре­кословно выбрала именно предложенный им стул.

Димке с Василием ничего не оставалось, как бросить­ся на поиски чистой чашки, что было весьма проблема­тично, ставить чайник и тщетно искать хоть что-нибудь из съестного.

С космической скоростью со стола исчезли грязные чашки, ложки и крошки лепёшек.

В ту ночь Марат устроился на диване в зале, уступив Яфе свою комнату. Мы злорадствовали: любителю сюр­призов не помешает провести остаток ночи на жестком и холодном кожаном диване, укрывшись курткой. А ещё мы ему завидовали, тихо, незлобиво, по-доброму, потому что она приняла именно его заботу. Откуда нам было знать, что всю оставшуюся ночь она писала. И исписанные ею листочки Джихад отвезет в разведуправление армии. Его забота была неприметна, исподволь, как будто исходила откуда-то свыше. Она была лучом, вспышкой, и он был ближе к ней.

Яфа ушла на рассвете, когда все ещё спали.

С той ночи мы жили ожиданием её возвращения. Мы приняли её совсем не потому, что она была красива или не только потому, что была красива. Эта хрупкая веточка оливы оказалась сильнее и отважнее нас. Мысленно мы спрашивали себя: смогли бы вот так, как она, надев чужую личину, находиться среди фанатичных палачей, сатанею­щих от крови. Не просто находиться, а осознавать, что в случае провала тебя ждут просто нечеловеческие мучения, когда смерть принимается благодатью, ниспосланной свы­ше. Хотелось бы сказать: «Да, да, конечно», – но понимание того, что вовсе не «да, да» и не «конечно» останавливало. И это осознание ставило её на высшую ступень самоотре­чения, к которому мы, по большому счету, не были готовы.

Мы были вместе, а она была одна. У нас было оружие и мы могли защищаться. Во всяком случае, у нас был шанс не только выжить, но шанс избежать мучений в плену, рванув чеку гранаты, неизменно лежащей в кармашке на груди. Она же была безоружна, и такого шанса у неё не было. Война – это всё-таки мужская работа, а она женщи­на. Хрупкая, нежная, молодая и безумно красивая женщи­на. Она олицетворяла собою иной мир – мир красоты и покоя, в котором нет войны, нет слёз и горя.

Она приходила редко и всегда неожиданно, когда уже давно истончалась надежда.

– Ребята, вы живы! Как я рада видеть вас!

А война уже забредала в кварталы Дамаска, и всё слышнее была не только канонада, но и длинные пуле­мётные очереди – «бородатые» не считали патроны, и эта «щедрость» множила на ноль наши шансы выстоять.

Яфа, обхватив голову руками, твердила:

– Сурия, моя Сурия, как больно моей Сурии....

Из её зеленых глаз истекала боль:

– Не бросайте мою Сурию....

Мы не клялись, что не бросим. Впрочем, к чему сло­ва, когда эти четверо сумасшедших русских, приехавших сюда по своей воле, олицетворяли Россию, делили с ними глоток воды и кусок лепёшки, поровну последние патроны и оставляли одну гранату на двоих.

С того дня, точнее, с той самой ночи вялотекущие и однообразные будни трансформировались в бешеный ритм, динамику, сумасшедший бег. Репортажи вылета­ли автоматной очередью. Мы лезли в самое пекло, лишь бы поскорее выполнить задание или задачу, вернуться на базу и, наскоро приведя себя в порядок, собраться в зале, чтобы дожидаться её, нашу Яфу. Каждое утро летала по комнате швабра, драя до блеска выложенный каменными плитами пол, вымывалась посуда, скреблись давно зату­пившимися бритвами щеки и подбородки, наглаживались рубашки и чистилась обувь. И больше не валялись на полу брошенные «броники» и каски, магазины и ВОГи[5].

Так уж случилось, что на все последующие ночи она выбрала мою комнату и когда оставалась на ночь, то я рас­полагался на диване. Я ощущал какое-то внутреннее пре­восходство, будто она выбрала меня, прекрасно понимая, что выбрала вовсе не меня, а мою комнату. Выбрала пото­му, что она была самая безопасная, самая теплая, самая уютная и вообще самая-самая.

Ребята настойчиво поочередно теперь уже мне усту­пали свои комнаты, но я отказывался. Я спал вполглаза и вполуха, ловя каждый шорох, и остаток ночи становился долгим и изматывающим. Ближе к рассвету в зале появля­лась Яфа и спрашивала участливо:

– Ты опять совсем не спал. Бедненький, и всё из-за меня. Так нельзя, ведь вам же работать.

– Да нет, спал, спал, всё хорошо, – убеждал её я, нарочи­то зевая и потягиваясь.

И словно по команде появлялись ребята, наливали чай и в дорогу совали ей в руки разломанную на части лепеш­ку, провожая её долгим задумчивым взглядом.

Так повторялось всякий раз, но однажды в комнату вошел Фираз и молча положил на стол веточку цветущего жасмина.

– Она больше не придёт. Её убили в Кусейре.

Мы не плакали – мужчинам плакать не полагается. Мы просто вышли во двор и подставили лица дождю.

С тех пор мы больше никогда не собирались в зале, а на ветки растущего в крохотном дворике жасмина повязали ленточки.

2019

1 Абайя – длинное платье с рукавами.

2 Никаб – головной убор с узкой прорезью для глаз.

3 Саед (араб.) – в смысле господин. Уважительное обращение к старшему мужчине.

4 Яфа, Яффа (прекрасная) – сирийское женское имя.

5 ВОГ – выстрел осколочный гранатомётный. Граната для 40-мм подствольного гранатомёта, устанавливаемого на автомате.

Сергей Бережной (Белгород)


 
Поиск Искомое.ru

Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: "Русская беседа"