На первую страницу сервера "Русское Воскресение"
Разделы обозрения:

Колонка комментатора

Информация

Статьи

Интервью

Правило веры
Православное миросозерцание

Богословие, святоотеческое наследие

Подвижники благочестия

Галерея
Виктор ГРИЦЮК

Георгий КОЛОСОВ

Православное воинство
Дух воинский

Публицистика

Церковь и армия

Библиотека

Национальная идея

Лица России

Родная школа

История

Экономика и промышленность
Библиотека промышленно- экономических знаний

Русская Голгофа
Мученики и исповедники

Тайна беззакония

Славянское братство

Православная ойкумена
Мир Православия

Литературная страница
Проза
, Поэзия, Критика,
Библиотека
, Раритет

Архитектура

Православные обители


Проекты портала:

Русская ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
Становление

Государствоустроение

Либеральная смута

Правосознание

Возрождение

Союз писателей России
Новости, объявления

Проза

Поэзия

Вести с мест

Рассылка
Почтовая рассылка портала

Песни русского воскресения
Музыка

Поэзия

Храмы
Святой Руси

Фотогалерея

Патриарх
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Игорь Шафаревич
Персональная страница

Валерий Ганичев
Персональная страница

Владимир Солоухин
Страница памяти

Вадим Кожинов
Страница памяти

Иконы
Преподобного
Андрея Рублева


Дружественные проекты:

Христианство.Ру
каталог православных ресурсов

Русская беседа
Православный форум


Подписка на рассылку
Русское Воскресение
(обновления сервера, избранные материалы, информация)



Расширенный поиск

Портал
"Русское Воскресение"



Искомое.Ру. Полнотекстовая православная поисковая система
Каталог Православное Христианство.Ру

Литературная страница - Проза  

Версия для печати

Моя война

Фрагмент из книги

Родившись в сорок третьем, что я могу знать о войне?.. И всё же…

Это был самый тяжёлый, самый неоптимистичный год Великой Отечественной, – во всех смыслах Год паука. Страна оплетена вязкой паутиной вражьих сил, уже в тот год она могла бы погибнуть, но… Слава тебе, великий и могучий русский народ и русский гений!

Я родилась весной… Отец, потрудившийся над моим появлением на свет, скоро был призван на фронт. На тот момент ему было уже пятьдесят, но, видимо, молодых да юных мужчин на фронтах оставалось всё меньше, и вот приходилось мобилизовывать стариков. Про всё это я, лёжа в холодной северной постели, конечно, не знала ни сном ни духом, – но война уже ворохалась и в моей постельке, и в моей судьбе.

Ушёл отец, единственный кормилец в семье, где пятеро детей. Старшие сёстры, благо, что были уже девушками, приобретали профессии и что-то где-то в городах сами зарабатывали. А мы с братом Володей (он старше меня на пяток лет), на руках больной матери. Видимо, все три допобедных года войны я проспала полуголодным сном, у Христа и у матери за пазухой. В нашей леспромхозовской квартирке, отапливавшейся от печки-голландки, тепла и потом было не много; а в войну где одинокой женщине набраться дров?.. в ход шла всякая щепочка, всякая соломинка. Когда стала уже осознавать своё присутствие на белом свете, взяла цепко в память наши сидения с Володей у горячей печки в ожидании, когда поджарятся на чугунных кружках ломтики мороженой картошки. Их мы мгновенно съедали и тут же нарезали и накладывали на красный чугун новые…

Где Володя накапывал картошку, бог весть, спросить не у кого. Те моменты тихой детской радости не были частыми. Ещё реже были наши «конфетные» праздники, – это когда мама выдавала нам ложку-другую сахарного песку, и мы жгли его в алюминиевой миске всё на той же печке-голландке, превращая в коричневый сладкий блинок. Остудив «блинок» и поколов на части, мы получали наши единственные той поры конфетки. У этих часов нашего счастья был свидетель и обожатель – большой чёрный пёс, приводимый братом с улицы и блаженно возлежавший, уронив слезящуюся морду на ледяные свои лапы. Нас было трое. Пёс, отогревшись, неимоверно по-стариковски фунил, за что и получил от Володи нехорошее прозвище... Почему я так много слов уделяю этому приблудному псу?.. – А вот и не знаю. Может, потому, что рядом почему-то никого не было – ни мамы, ни отца, ни сестёр, а он был, и от него было теплее в доме.

А где же была наша мама? Возможно, в очередной раз отправилась на поиски нашей основной кормилицы, драгоценной нашей козы Мильки. Именно так – Мильки. Милька была с девушка характером – и рогатая, и бодатая, а хуже всего – имевшая страсть к бродяжничеству. Чуть отвернись, она уже выдрала из земли колышек с верёвкой и удрала вместе с ним за тридевять земель, вот и снова её ищи. Приходилось даже слёзно выручать и даже выкупать Мильку из плена замысливших недоброе людей. Но коза стоила того. Не будь нашей бегуньи, на чём бы выросли мы с братом в те долгие годы войны? Зимы наши северные всяк знает какие – не дождёшься, когда и кончатся. А уж если апрель пришёл, тогда и живы, слава Богу.

Апрель – это мой месяц. Не то, что день рождения (кстати, я и не помню, чтобы мне его когда-нибудь в детстве отмечали)… а совсем другое. В апреле мама открывала большую комнату, всю зиму простоявшую закрытой из-за невозможности там проживать зимой: она была угловой, причём угол приходился на сторону Северной Двины, нещадно шпарившей морозными ветрами, так что стены покрывались инеем. И вот мы открывали большую комнату, вносили из маленькой на своё законное место большие горшки с комнатными цветами. Цветы – это наш райский сад. Мама и сёстры их трепетно оберегали. Помнится, когда домой, в Тойму, приезжали Нина с Лией, они первым делом вооружались тряпками и протирали большие листья зелёных насельников нашей оранжереи. В большой комнате стояла обширная, на высоких ножках, родительская кровать, как невеста, одетая во всё белоснежное. Над ней красовался оптимистический плакат с весёлым, краснощёким советским лыжником, летящим с горы. А над другой кроватью, поменьше, висела настоящая масляная картина, на которой испуганные брат с сестрёнкой бежали от настигающей грозы; бежали по старенькому щербатому мостику… Но зря они так испугались, ведь над ними простёрла свои крылья огромная женщина-ангел. Вот под этой картиной и проходили мои ночи в короткое северное лето. Ныне в православных лавках можно встретить открыточку с репродукцией этой картины, поскольку сейчас всё можно: и Бог, и ангелы, а тогда…Скорей всего, я была почти единственной, кто лицезрел эту женщину-ангела в нашей Верхней Тойме, потому что посторонних в нашей большой комнате никогда не было. Да и в маленькую редко кто заглядывал, – такое было время, не нуждающееся в оправдании. А воздействие художественного полотна на формирование во мне своеобразного человечка тоже нет нужды доказывать: это и открывшаяся однажды творческая тяга, и неравнодушие к небесному миру, и некая, смею думать, упругость жизненной энергии.

 

И снова вернёмся в апрель… Природа встрепенулась жить. Зажурчала, засветилась, обнажилась пригорками, бросилась в рост мельчайшими травками, а травки – спасенье и для козы Мильки, и для нас – негородских ребятишек. Потекла сосновая смолка – она наша! Засочился берёзовый сок – брат уже и сам напился, и несёт в баночке домой. А если заячья капустка под ёлочками на угоре за Долининским ручьём (где сейчас деревянная церковка), там и меня ползающей под ёлками можно было заметить; заячья капустка не хуже лимона снабжает витамином Цэ. А уж если мак зацвёл, то значит, будут у нас скоро пироги с маком – сами и насобираем по зёрнышку на опустевшем маковом поле (мак тогда выращивали для каких-то нужд войны).

Полноценной-то еды у нас никогда не было. Но мы, малолетки, жили себе и даже не подозревали, что мы всегда голодные. Но инстинктивно все наши действия были связаны в первую очередь с тем, чтобы подбросить в топку растущего организма каких-либо дровец. Это и было нам задание от Господа – выжить!

 

Отсюда проистекала наша тогдашняя повседневная жизнь-выживание: попытки с вилкой в руке поймать в ручье налима, хождение в лес (далеко и страшно!) за ягодами, добыча на замёрзшем поле недовыкопанной кем-то картофелины… Ведь в годы войны матерям-солдаткам не было ни пособий ни каких других льгот, если судить по нашей верхнетоемской жизни, а ведь это всё же был районный центр!.. «Всё для фронта, всё для Победы!» А кто бы возражал. Вот и не помню я из тех лет ни стола, застеленного белой скатертью, ни царских на нём яств. Спасибо маме и за тёплую мучную болтанку, сдобренную каплей растительного маслица, и за редкие попытки удивить невиданным доселе блюдом. Не даёт Господь забыть поистине святого дня, видимо, скрытно связанного с каким-то семейным событием или датой: мы с братом прожорливо наблюдаем, как мама торжественно выкладывает в горячие капустные листья какой-то фаршик, а потом старается их завернуть, но они никак не хотят заворачиваться. В комнате разлито уютное тепло с мягким капустным оттенком. Так, с боем, творились удивительные голубцы, приковавшие наше внимание. Удались ли они у утратившей поварские навыки мамы, напрочь забыто. «Как аппетит? – Не жёвано летит!». А вот простецкие шанежки нам перепадали чаще. Шанежки тех лет – это вот как: берётся кусок хлеба, а сверху настилается либо пшённая каша-размазня, либо картофельное пюре. Заготовка на противне запускается на огонь, и, подрумянившись, шанежки готовы; осталось только махнуть сверху промасленным вороньим пёрышком.

Сейчас, в годы относительного благополучия, так и не научившись баловать себя мировыми кулинарными шедеврами, все мы, выходцы из войны, представляем собой особую породу людей, на которых может положиться не только наша единственно любимая Родина, но и сам Господь. Ибо мы веруем, что если Он не выдаст, никакая свинья нас не съест. Что-то в нас заложено военным воздухом такое, чего нет или почти нет в других, более молодых соотечественниках. И вот самое время рассказать про цыганку.

Брат Володя уже ходил учиться, и я всё реже видела его дома. А меня мама стала помаленьку приучать к рукоделию, сама она, когда была в силах, кое– что шила на ножной машине под звуки радио тех времён – круглого, чёрного, страшноватого... Но у меня дело кройки и шитья не пошло, потому как я сразу же, не справившись с ретивой машиной, пришила собственный палец. И вот ещё что памятно: именно тогда, в тот период, из радио стали иногда доноситься неслыханны ранее печальные протяжные хоровые мелодии, и мама им тихохонько подпевала (так ознаменовался почти незаметный для страны разворот вождя к помощи Сил небесных, – авт.).

Известно, что дети все непоседы, так и я не чуралась улицы, расширяя свои познания жизни через расширение окружающего пространства. Летом я иногда уходила за большой мост над глубоким оврагом; там было поле пшеницы, скрывавшее меня ото вся и всех с головой. Поиграв с колосками, поев молочных зёрнышек, я там же и засыпала, пригревшись на земле. Однажды, возвращаясь из подобного похода, я увидела под всегда открытой коридорной дверью какой-то белый уголок. За дверью оказался небольшой свёрточек, завёрнутый в носовой платок. В свёрточке лежали бумажные деньги и… две глызки кускового сахара. Детское сердце забилось радостно, рука потянулась к сахару…Я схватила сахарок, а свёрток пихнула на прежнее место и убежала. Дома я тут же изгрызла полузабытую сладость и, видимо, от пережитых чувств уснула. И какой же охватил меня ужас, когда в тот же день к нам постучала пожилая цыганка. Она плачущим голосом спрашивала, не видели ли мы её свёрточка?.. Мама сочувствовала ей, утешала, охая…Цыганка ушла, а я долго молча переживала о своем преступном деянии – съеденном кусочке сахара. Ах, зачем я тогда не удержалась!.. и кто подобрал цыганкино богатство?.. и зачем же она положила его в коридоре?.. за коридорную дверь? Сейчас, когда я сытая и нужды мало в чём имею, и то бы подумала: взять или оставить на месте найденные большие деньги. А вот святое существо, каким я некогда, давным-давно, но всё же была, не задумалось, просто ушло от них подальше.

 

Ну вот, на этом можно было бы и закончить главку о моей войне. Но нет, она ещё продолжалась и после всеобщей Победы, продолжалась и после того самого дня, когда в дверь громко и решительно постучали.…Мама открыла дверь – и в наше жилище широко шагнул большой, незнакомый человек, густо обросший чёрной бородой, утопив меня в своей колючей и пахучей шинели. Но я испугалась его, вырвалась и убежала прятаться за мамино самодельное кресло. А это был мой отвоевавший отец, Николай Петрович Аввакумов.

С отцом жизнь наступила совсем другая. Он многое умел: умел ловить рыбу с помощью помчи (хитроумная конструкция для заманивания рыб), умел достать рыбу даже из-под ледяной реки, умел управляться с лошадьми, будучи ветеринарным фельдшером. К той поре мы безвозвратно потеряли козу Мильку, к тому же у нас угнали и лодку, но отец находил выходы, как нас прокормить. Да и у мамы дела пошли на лад: тоемские девушки почуяли интерес к себе со стороны оставшихся в живых мужчин и стали чаще обращаться к маме, дескать, сшей ты мне, Пелагия Степановна, платьице из крепдешина. Мама старалась. Вот тогда я и узнала вкус настоящего пряника.

Голод уже не так высасывал из нас, ребятишек-погодок, энергию жизни; и мы нетерпеливо ждали то время, когда пойдём в школу – учиться.

Мария Аввакумова


 
Поиск Искомое.ru

Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: "Русская беседа"