На первую страницу сервера "Русское Воскресение"
Разделы обозрения:

Колонка комментатора

Информация

Статьи

Интервью

Правило веры
Православное миросозерцание

Богословие, святоотеческое наследие

Подвижники благочестия

Галерея
Виктор ГРИЦЮК

Георгий КОЛОСОВ

Православное воинство
Дух воинский

Публицистика

Церковь и армия

Библиотека

Национальная идея

Лица России

Родная школа

История

Экономика и промышленность
Библиотека промышленно- экономических знаний

Русская Голгофа
Мученики и исповедники

Тайна беззакония

Славянское братство

Православная ойкумена
Мир Православия

Литературная страница
Проза
, Поэзия, Критика,
Библиотека
, Раритет

Архитектура

Православные обители


Проекты портала:

Русская ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
Становление

Государствоустроение

Либеральная смута

Правосознание

Возрождение

Союз писателей России
Новости, объявления

Проза

Поэзия

Вести с мест

Рассылка
Почтовая рассылка портала

Песни русского воскресения
Музыка

Поэзия

Храмы
Святой Руси

Фотогалерея

Патриарх
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Игорь Шафаревич
Персональная страница

Валерий Ганичев
Персональная страница

Владимир Солоухин
Страница памяти

Вадим Кожинов
Страница памяти

Иконы
Преподобного
Андрея Рублева


Дружественные проекты:

Христианство.Ру
каталог православных ресурсов

Русская беседа
Православный форум


Подписка на рассылку
Русское Воскресение
(обновления сервера, избранные материалы, информация)



Расширенный поиск

Портал
"Русское Воскресение"



Искомое.Ру. Полнотекстовая православная поисковая система
Каталог Православное Христианство.Ру

Литературная страница - Поэзия  

Версия для печати

Эта боль

Избранное

*  *  *

Это я, Господи!

Бредущий из мрака во мрак.

Что ж ты меня в своей звездной россыпи

не отыщешь никак?!

 

Говорят, что тебя видели –

две тысячи лет назад;

говорят, что тебя обидели,

и погасли твои глаза.

 

Дольный мир возвысил пришедшего

с вестью благостной – на кресте.

Отыщи меня, сумасшедшего,

ожидающего вестей.

 

Ты найди меня у сетей моих,

человеков небесный ловец,

ниже облака, ниже трав сухих

и в аду найди, наконец.

 

Улови на блесну прозрения,

на последние крохи любви,

на живучего червя сомнения –

ты уж как-нибудь улови…

 

Если есть на земле неуверенность,

слабость духа, страх жития,

срам греха, сиротство, потерянность –

это я… Господь, это я!

 

Цепенящим искусом преследуем –

сбросить плоть свою как пальто,

что есть истина? – я не ведаю,

только то, что знаю – не то.

 

Я попал в этот мир, как в госпиталь,

с тяжкой раной, сгорая в бреду.

Как же ты найдешь меня, Господи,

если сам себя не найду?

 

В той щели посредине вечности,

что зовется жизнью людской,

я обрел по своей беспечности

боль духовную, непокой.

 

Восприми мое покаяние,

камень черный с души низринь,

сократи к себе расстояние,

не покинь меня, не покинь.

 

Вопреки моей своевольности

встань незыблемо на пути –

от падения в пекло пропасти

отврати меня, отврати.

 

Пусть ни делом, ни словом, ни мыслию

никогда уже не солгу.

Без тебя, Господь, мне не выстоять –

не могу уже, не могу…

 

Не до фраз мне и сладкозвучия,

иссякает нить бытия,

и летит, как звезда падучая:

это я… это я… это я…

 

Господи!

 

АПОСТОЛЫ

 

Божий сын пришел на берег, где от века

мы таскали на прокорм из тины рыб,

и призвал нас быть ловцами человеков –

чтобы души к свету вытащить могли б.

 

Мы пошли за ним, в рассветной сини

за поводырем через туман –

просто рыбаки Андрей и Симон,

Зеведеевы Иаков, Иоанн…

 

Мы пошли, свои оставив сети,

все, чему учили нас отцы,

впечатляясь истиной, как дети,

сомневаясь в ней как мудрецы.

 

Каждый был вопросами докучлив,

и Учитель сетовал подчас.

Что ж, избрал Господь не самых лучших,     

все же не кого-нибудь, а нас.

 

Мы бродили, а вокруг широко

мир лежал во зле, криклив и груб,

требуя, как встарь, за око – око,

вожделея в брани зуб за зуб.

 

Божий сын неслыханные речи

вел перед собраньем горожан:

что Господня кара недалече

для того, кто слишком жизнью пьян;

 

что покорно подставляя щеки,

не противясь злому, мы как раз

исполняем замысел высокий

Господа, спасающего нас;

 

что у зла широкая дорога

и по ней толпой стремятся в ад;

что узки врата в обитель Бога,

но зато там каждый брату – брат.

 

Никогда уже не будет плакать

добрая душа и на века

в новой жизни плевелы от злаков

уберет Господняя рука…

 

Как прекрасны будут дни без злобы,

жадности, и зависти людской.

Мы внимали; мы хотели, чтобы

жизнь быстрее сделалась такой.

 

Но богатый не отдал именья,

но обидчик не исправил грех.

И летели из толпы каменья

во Христа, а сыпались на всех.

 

И остались мы без Бога вживе,

сгрудились, как овцы в лютый час,

когда волки на пустынной ниве,

походя, вырезывали нас.

 

Слава Богу, с нами Дух нетленный –

осиял тернистые пути,

жизни смысл поведал сокровенный…

тяжело, а надобно пройти.

 

Что ж, и мы немало преуспели,

потому что был Учитель прав.

На кострах мы Господа воспели,

смертью смерть извечную поправ.

 

Плоть – тюрьма, и души в заключеньи,

а Христос вошел в тюрьму и спас.

Наша жизнь – дорога к исцеленью,

исцеленье смертью – высший час.

 

Братия, смиримся перед Богом!

Вечность ждет изгнанников своих.

Дух томится, но не так уж много

в милости дается дней людских.

 

… Божий сын пришел на берег, где от века

рыб ловили пленники земли,

и призвал нас быть ловцами человеков –

чтобы души к свету вывести могли.

 

* * *

Дрожащий куст, холодный холм,

ручей, трепещущий без волн,

завеса мелкого дождя –

и час, и два, и погодя.

 

Струями мягкими волос

я к мокрой зелени прирос

и медленно во мгле вечерней

мне показалось, умер вчерне.

 

Но, растворяясь, я постиг,

ручей, обрыв и ельник редкий:

они – мои живые предки,

а я их музыка и стих.

 

***

Все чаще мне мерещится дорога –

старинная, без рельсов и столбов.

И облако над ней как выдох Бога,

и мягкий свет заката как любовь.

 

Ни годы, ни века над ней не властны,

и в тех пределах стелется стезя,

где старые дела уже напрасны,

а новые начать еще нельзя.

 

Смиреннй странник, выхожу и знаю:

меж небом и землею нищ и наг,

я – блудный сын, а путь – к родному краю,

и трудно сделать только первый шаг…

 

***

Есть в нищенстве божественная тайна –

как подтвержденье веры и креста.

И кущи рая, что манят необычайно

людей – по самой сути – нищета.

 

Всего лишь сад – как сказано в Писаньи;

природа царства божия проста.

Там змий греха в роскошном одеяньи,

безгрешных облаченье – нагота.

 

Ворота в ад раскрыты нараспашку,

ворота в рай поджаты, как тиски.

Отдай свою последнюю рубашку,

не то застрянешь – так они узки.

 

Пускай весь мир кует свою монету

и кормит прах, вкушая сладких яств!

Известно только Богу и поэту,

что нищета богаче всех богатств.

 

Твори, поэт, и в нищенстве суровом,

ведь сам Господь вне света до поры,

располагал вначале только словом –

и сотворил бессчетные миры!

 

***

                                   Ю.Л.

Тоскует флейта без причин

в саду цветущем

о доле женщин и мужчин

в году грядущем.

За каждый стебель, каждый лист,

как принц наследный,

на флейте молится флейтист –

мой рыцарь бедный.

 

Господь ему сорочку сшил

в небесном замке,

да, видно, ангел поспешил –

надел с изнанки,

Господь счастливых дней послал

на грошик медный,

да ангел все порастерял –

мой рыцарь бедный.

 

Есть и у лжи предельный час –

себя же спешит,

сама болезнь излечит нас,

тоска утешит.

Подаст отчаянье ладонь

как друг скаредный –

смелей входи в его огонь,

мой рыцарь бедный.

 

Над бездной катится клубок

саднящих нервов.

Летит на мельницу поток,

вращает жернов.

Все перемелется, финал –

аккорд победный.

Ты разве этого не знал,

мой рыцарь бедный?

 

жизнь

 

            Узнаю тебя, жизнь, принимаю

                               и приветствую…

                                   А. Блок

 

Привет, дорогая! Искренне –

порой даже слишком – лгу.

Узнаю, приветствую письменно,

но принять тебя не могу…

Я забился – в угол,

одичал и зарос, как зверь.

Я загрыз бы – друга,

если б сунулся в мою дверь.

Ты не даешь додумать,

ты обрываешь нить.

К виску приставляешь дуло

и вынуждаешь ныть.

 

Твои движения грубы, нескоры:

заставляешь спать, заставляешь есть,

за щекой языком ощупывать зубы, которых

больше – нету, чем – есть.

Я не поддамся, слышишь?!

Умею казаться слоном

и проскальзывать тише мыши

в нору между явью и сном.

 

Здесь мое логово. Здесь покой

достаточный. И хватает свету.

Отсюда и ты предстаешь такой

словно тебя нету.

Здесь я тайну открыл вчера,

скрывать от тебя не стану:

что человек – дыра,

искусно обернутая в мембрану;

что, начавшись с молитвы «уа»,

крик в дыре, извиваясь, корчится

и ширится в ужасе до «ура»,

пока молитвой не кончится!

Внутри дыра примыкает к дыре

еще дырявей и тоньше.

А я нахожусь в такой поре,

когда пустоты все больше.

 

Снова и снова впадаю в сон

почти естественный – как междометья.

Так в пирамиде спит фараон,

пока мелькают тысячелетья.

Душа его бродит, в умы вживлясь,

в толще времен, как символ на флаге,

но регулярно выходит на связь

с мумией в саркофаге.

 

Сплю или бодрствую, не поймет

и сам Господь, ниоткуда свешиваясь,

Он тоже нигде и никак живет,

в свою затею не вмешиваясь.

Чего же ты хочешь, свирепо-нежна,

перемежающая блаженство горячкой?

Зачем и постылая так нужна,

что плетусь за твоей подачкой?

 

…Клок сена манит, чтоб осилить смог

дорогу, что, может, насущней хлеба,

в незрячей надежде, что будет стог –

стог, достигающий неба.

И въедет Господь, милосердьем томим,

в мой переулок, в мою пещеру.

И будет путь его неисповедим,

чтоб и я свой путь принимал на веру.

 

2.

Смеркается. Вечерний час

воспринимает смутно глаз

души через устройства плоти –

то ли в куриной слепоте

нашла утеху, в спячке, то ли,

не так уж плохо ей в неволе,

пока вы семечки клюете,

торчать бездумно в темноте.

 

Вы рядом, кажется… А может

ваш век уж тыщу лет как прожит.

Мне хорошо и одному.

Сел, подбородок плотно в руку:

рта не открыть, словам летать

и незачем – что ж открывать?

Глаза – в ладонь, вам ни к чему –

чтоб взор являл немую муку.

 

Зачем пришли (пришла, пришел)?

Слегка порылся – не нашел

в мозгу ни имени, ни пола.

Что ж обойдемся без анкеты…

сквозь пальцы даже лучше видно:

вам безразличье не обидно,

хоть вы и тонкого помола

и в нечто яркое одеты.

 

А! Вы не семечки клюете!

Из книжки буквы в рот кладете,

преобразуя в звуки речи –

при этом, как и я, молчите.

Их надо слышать? Как локатор

слух отключен; а, может, ватой

заткнул сквозняк – и стало легче.

Но вы – читайте, говорите.

 

Вам и читать уже не надо,

вы помните, и память рада

подсказывать от мудреца

неисполнимые советы.

Я здесь еще?! Какая жалость.

И много там читать осталось?

Не лучше ли начать с конца –

романа, фразы, слова, света?

 

* * *

Ю.П. Кузнецову

 

Ты искал и нашел. От распятья

руки так широко развело,

что весь мир заключают в объятья –

и добро принимают, и зло.

 

Старший брат, обожженная глина,

сквозь твоих возрастов покрова

и отца в тебе вижу, и сына –

по вселенским законам родства.

 

Потерпи, остается немного.

Наши души, познавшие тьму,

лишь затем приотстали от Бога,

чтоб светить на дорогах к Нему.

 

Ангел мой, ты упал изумленно,

в этот мир, его кровь и борьбу,

с золотою стрелой Аполлона,

как лучом светоносным во лбу.

 

Так свети, исцеляйся, сгорая,

безотцовщиной маясь в бреду.

Будет слаще отечество рая

для детей, побывавших в аду.

 

Кто милей небесам – это бредни.

Над Россией своей, как звезда

ты не первый взошел, но последним

ты не будешь уже никогда.

 

Брат, отец мой и сын поседелый,

мы в родстве до скончания дней.

Прах растает в земле, только стрелы

золотые останутся с ней.

 

СТЕНА

 

От зноя и холода

прочно укрыла

надежная стенка –

бетонное рыло.

 

Скажи мне, стена,

какого рожна

ты сверху, и снизу,

и сбоку нужна?

 

Я слышал урчанье

твоих унитазов,

а голос капели

не слышал ни разу.

 

Из кубика кухни

почти в облаках –

все люди как мухи

шныряют в низах.

 

И словно микробы

в подъезды бегут,

кульки для утробы

в авоськах несут.

 

Мы лепим, мы строим

свой царственный трон –

огромный

бетонно-стальной

Вавилон.

 

А где-то

в подземном глухом этаже

готова и кара Господня уже.

 

 ЛЬВЫ

 

В безлюдном городе по улице пустынной

я шел бесцельно в мягком свете дня,

и было лето, и своей срединой

окутывало город и меня.

 

Я шел по пятнам света, как по лужам,

и сердце омывал саднящий ток

той тайны, что доступна странным душам,

избравшим путь, где каждый одинок.

 

… И вдруг в затылок ужасом дохнуло,

и оглянулся я, и обомлел:

за мной, как пес, обыденно, сутуло

в пяти шагах лениво плелся лев.

 

И со следов моих неторопливо

вбирая дух, всей сути потроха,

он запах трусости отфыркивал брезгливо

и бил хвостом, вдыхая гарь греха.

 

И львы другие в исступленье диком

входили в улицу глухую, как в загон,

и шли за мной, подхлестывая рыком,

и грозно окружая с трех сторон.

 

Там, впереди, маячили ворота

чуть приоткрытые – спасительная щель,

но мне внутри подсказывало что-то:

недостижима бегством эта цель.

 

Здесь каждый шаг равнялся жизни или

той смерти, что швырнет обратно в ад.

Немногие до стражи доходили,

и многие из них ушли назад.

 

В ту бездну, где веками нужно биться

в сетях бессилья, крови, слез, таща

все мерзкое, с чем на глаза явиться

стыдится к Богу грешная душа.

 

И я возжег в себе горенье духа!

Дорога вспять немыслима; и след

мой будет чист – львам нечего унюхать;

в конце концов, я воин и поэт –

 

два вечных проявления, которым

нет во вселенной равных на пути

в те несколько шагов, и я поспорить

готов с любою силой, чтоб пройти.

 

И распахнулись створы, и увидел

я в зале пирамиду – изнутри

она светилась, и на пирамиде

вверху был вход в прекрасные миры.

 

…Внизу был мир, который я покинул.

Все лучшее в душе и помощь Божья

мне помогли взобраться на вершину.

Львы стражей улеглись вокруг подножья.

 

* * *

Жизнь – твоя, терпи свое без звука.

Ненадежных правил не учи.

Всякого, кто в дом войдет без стука –

Выслушай, запомни – и молчи.

 

С ног собьют на улочке пологой,

полетишь в сугроб кровавым ртом,

поднимайся – и своей дорогой:

бесполезно спрашивать – за что?

 

На судьбу не жалуйся без толку –

все равно ты смертник на земле.

В стоге сена отыскать иголку

проще, чем звезду свою во мгле.

 

Твой ломоть – не скатерть-самобранка,

и под ноги стелется не шелк.

Пусть не отвлекает перебранка

будней от пути, которым шел.

 

Научись, свалившись – не валяться.

Жизнь дана как избранному крест,

чтобы из бессилья подниматься

на свою Голгофу – до небес.

 

ШАХ И ВИЗИРЬ

 

Красивый, умный и немного нервный,

Сладкопевучий, словно соловей.

Мой верный друг, воистину ты верный –

Незыблемой неверностью своей.

 

Я посадил тебя по праву руку,

Мы побратались в битвах на крови.

Но я читаю пламенную муку

В расширенных зрачках твоей любви.

 

В моей судьбе ты уподоблен знаку,

Тот знак обозначает звон мечей.

Ты смутно чувствуешь, а я дословно знаю

Сокрытый смысл несказанных речей.

 

Но я не стану поджидать с опаской

Когда созреет пламя наконец,

Я усмирю тебя хвалой и лаской,

Своей рукой отдам тебе венец.

 

Разделишь ты со мной и стол, и плаху;

Ты навсегда пришел под древний стяг.

О, как же благодарен я Аллаху,

Что ты, мой друг, не знаешь, кто мой враг.

 

***

Своих, дорогих «иностранцев», –

которым почет? не почет? –

неполная рота афганцев

по городу молча идет.

 

Военные вянут знамена,

жара, как в Афгане почти.

Колонна идет устремлено

куда-то… Куда ей идти?!

 

На марше ненужном и тяжком

ХБ истрепалось в лоскут,

от пота истлели тельняшки,

а новых уже не дадут.

 

Сдано боевое оружье,

Сдана генштабистам война,

и только солдатская дружба

пока никому не сдана.

 

И рота шагает устало,

сама по себе – в белый свет…

И нет впереди генерала,

и пункта прибытия нет.

 

ВРАГ

 

Глухо, глухо доходят к нам вести с небес –

что поделаешь, мы не в обиде.

Мой солдатик до неба седьмого долез,

но сорвался и бредит о том, что увидел.

 

Там Христос обнимал его и утешал,

но вернул до поры и юнец со слезами

утверждает, что Бог – это огненный шар,

в каждом взрыве Господь, в каждом выстреле с нами.

 

Он боялся, что мы не поверим, и ввысь

устремляя свой взор, нецензурно молился.

И товарищ его успокоил: «Заткнись,

Скоро все мы в твоей правоте убедимся…»

 

… Жаром веет в глаза, в спины жалит приказ,

сверху сеет свинец; попаданье – награда.

С нами Бог! Хорошо, что он помнит о нас

и повзводно, поротно выводит из ада.

 

Сбились ангелы с крыл, дьявол всюду успел –

плевел много, и злаки без сорту.

Души снопьями прут, вылетая из тел –

непонятно, кто к Богу, кто черту.

 

Я на эти поля вроде с Богом пришел,

здесь безбожники вроде бы жили.

Я солдат потерял, и себя не нашел,

а они, потеряв, находили.

 

Я врага возлюбил; пулей левый висок

лишь черкнуло – я правый подставил.

И принял мою плоть неказистый лесок

без любви, без надежды, без славы.

 

Но душа не ушла, и в объятья вплетясь

моих бывших врагов, как заклятье,

воплотилась, чтоб с Богом удерживать связь

и вести за собой на распятье.

 

ВОЕННЫЙ ЛЕТЧИК

(героико-ироническая баллада о перевоплощении души)

 

Военный летчик

над трупом

Отечества кружил.

Он семь дней не питался супом,

а последний час нестарательно жил.

Летчика звали Володька,

он из космоса прилетел

на своем шатле-болтатле

типа «туда-сюда»,

вошел в слои атмосферы,

проник в самый нужний слой,

и увидел куски фанеры,

летающие над Москвой.

– Ё-моё! – подумал Володька, –

ни хрена себе, твою мать!

когда же успели шведо-татары

Родину завоевать?!

 

Как летчик Володька верил приборам,

а также

    в командование и офицерскую честь.

Как человек он был изрядный обжора,

и ему хотелось куда-нибудь сесть

и чего-нибудь съесть.

Командование внизу молчало.

Приборы показывали: горючке скоро каюк.

Офицерская честь кричала,

что надо бомбить Полярный круг,

но какого полюса, – не уточняла…

 

Он свирепо рванул на Харьков

и сбросил на город весь боезапас –

все равно там теперь не наши,

хай знають, як жить без нас!

– Кто виноват? Что делать? –

мелькнуло в его мозгу –

я летчик умелый и смелый,

но без супа жить не могу.

 

Пока самолет болтался

то в штопоре, то в пике,

Володька в мозгу копался

в лучшем мозга куске.

Он методом скорочтенья

пролистал Библию, Устав и Коран,

понял, что жизнь без супа

не имеет значенья,

И решив идти на таран,

с криком: «Даешь Варшаву!» –

рухнул на Кыргызстан.

 

– Считайте меня демократом! –

додумался он и крикнуть успел.

И что-то добавив матом,

в твердь земного шара влетел.

но сам куда-то пропал).

 

Самолету почва – предельный низ,

а пилот прошил планету насквозь.

«Прощай, мой летательный механизм! –

подумал летчик, – как же мы будем врозь?!»

И тут его организм

испарился весь,

а душа продолжала валиться вниз,

в полупрозрачную взвесь.

 

И вот он выскочил из ядра,

и все летел, все мчал и мчал,

пока на другой стороне земли

в животе  у барышни не застрял –

в самом центре ее нутра,

от милой Родины диаметрально вдали.

 

Девять месяцев там проторчал

бывший воздушный ас,

пока гинеколог, седой коновал,

из плена его не спас.

 

Володька опять облекся в плоть –

хоть мать его была по нации враг,

и страсти в себе не сумев побороть,

возьми с отцом и приляг.

 

Володька родился! И заорал

сперва на своем языке,

но быстро понял, куда попал,

и пищу зажал в кулаке.

 

Володька питался и быстро рос:

там у них супа – сколько хочешь ешь…

и пусть от него потеет нос,

все равно, суп – лучшая в мире вещь!

 

Правда, случился один нюанс:

Володька сменил свой пол…

но это уже на касается нас –

со всяким бывает прокол.

 

В памяти бывшей родной страны

Володька числится как героический труп.

А бабы, они тоже нужны –

кто-то ж должен варить

военным летчикам

суп.

 

Круиз. Лександра

(параллельно)

 

Скользит пароход по волнам как утюг –

кому-то приспичило в Адлер.

Лександра сажала картошку под плуг:

– Пора бы взойти уже, падле…

 

На палубе парни гитарой бренчат,

девицы развесили патлы.

Лександра от хаты шугает цыплят:

– Когда ж вы нажретеся, падлы?!

 

Кутила на даму сквозь доллар взглянул –

та сразу морально ослабла.

Гусак втихаря к огороду вильнул…

– Далеко направился, падла?!

 

Народ по каютам – не пыль на ветру,

трудяга затешется вряд ли.

Лександра сыночку пакует махру:

– Пошлю у тюрьму ему, падле.

 

Кто возле рулетки, кто в баре торчит,

кто режется в карты заядло.

Лександра меж дел самогон пустошит:

– Горит у нутре п-прямо, падла!

 

Вот порт замаячил и публика прет,

на свежие зрелища падка.

– Когда же Господь мою душу возьмет?

Хотя бы скорей уже…

 

АКТЕР

 

Нелепая игра… где я решать не волен,

где грим от сцены к сцене все мрачней.

Мне думалось – другого я достоин,

но автору моей судьбы видней.

 

Мне выпало играть шута, и в шуме

пустой толпы собравшейся глазеть,

мой дерзкий ум смотрелся как безумье

приговоренное, смеясь, скорбеть.

 

Я в дом чужой входил незваным гостем,

и, навлекая на себя позор,

во всеуслышанье выкрикивал со злостью

все, что тайком подсказывал суфлер.

 

Сплошь вздорные слова в мои уста вложили,

дразнили публику мой каждый жест и шаг,

я делал, как назло, все, чтоб меня убили,

и вот – меня настиг мой старый верный враг.

 

Свершилось, как задумано, крушенье…

Но видит мертвый глаз сквозь мертвую ладонь

какая ждет судьба меня по воскрешеньи…

Опять пойду на свет, а выйду на огонь.

 

* * *

                        Ольге Поповой

                                                                                 

С колокольцами скромными склон

лег ковром, словно ангелом вышит.

Запредельный их звон-перезвон

только чуткое сердце услышит.

 

Пеленою прозрачной дрожит,

даль туманя, полуденный воздух.

Разнотравье, как небо лежит,

колокольцы, как синие звезды.

 

Храм стоял расписной на холме –

надругались над ним богоборцы.

Рухнул колокол, треснула медь –

расплескались в траве колокольцы.

 

Вечный голос ничто не прервет,

он безмолвен, но все его знают.

Колокольчик небесный поет –

полевые ему подпевают.

 

Степь и небо сомкнули края,

звезд и судеб сплетаются нити.

Колокольчик небесный и я –

мы бессмертны, а вы – как хотите.

 

БАБОЧКА

 

Это – живопись в полете,

складня легкие эмали,

гость, которого не ждете,

хоть всю жизнь его прождали.

 

По оси души и тела,

симметрично боли вещей,

в сердце бабочка влетела

и трепещет, и трепещет…

 

БЕЛЫЙ ГОРОД

(диптих)

 

1.

 

Белогорье и белоовражье,

над обрывом дневная звезда…

В этот край я приехал однажды

и душой прикипел навсегда.

 

Белый город кварталы раскинул –

журавлиному клину видна

в черноземной ладони России

драгоценная россыпь зерна.

 

Неподдельно и скромно красивы

среди прочих окрестных чудес

вековые ивнянские ивы

и былинный шебекинский лес.

 

Здесь такая земля – не обманет,

потрудись, и получишь сполна.

Ветку в поле воткни – и воспрянет,

снова деревом станет она.

 

Белгородчина – край на просторе,

где мое и жилье, и житье,

где пульсирует хлебное море

словно сердце второе мое.

 

2.

Белый город мой раскинул

над Донцом свои крыла.

Обновлено в небе синем

золотятся купола.

В тихом улочек объятьи

сад разбуженный цветет.

По бульвару в белом платье

белгородочка идет,

неотступно парень следом –

он, конечно, будет с ней…

Белый город, что мне делать

с белой завистью моей?

Все кружу – бродить охота,

сам не знаю, что ищу.

Дни весенние, а что-то

по-осеннему грущу.

 

Над Везелкою склоняюсь,

на мосту чего-то жду:

может, с прошлым повстречаюсь,

может, сам себя найду;

с этим прошлым синеглазым

проторенные пути

все равно сведут однажды

так, что мимо не пройти.

 

В мае ночи все короче,

соловьи зовут подруг.

Так чего ж ты, сердце, хочешь? –

разобраться недосуг.

То ли пенится стремнина

в берегах добра и зла,

то ли жизни середина

незамечено прошла?

Белый город – ты надежда,

что помогут сердцу вновь

твои белые одежды,

твои вера и любовь.

Сергей Ташков (Белгород)


 
Поиск Искомое.ru

Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: "Русская беседа"