На первую страницу сервера "Русское Воскресение"
Разделы обозрения:

Колонка комментатора

Информация

Статьи

Интервью

Правило веры
Православное миросозерцание

Богословие, святоотеческое наследие

Подвижники благочестия

Галерея
Виктор ГРИЦЮК

Георгий КОЛОСОВ

Православное воинство
Дух воинский

Публицистика

Церковь и армия

Библиотека

Национальная идея

Лица России

Родная школа

История

Экономика и промышленность
Библиотека промышленно- экономических знаний

Русская Голгофа
Мученики и исповедники

Тайна беззакония

Славянское братство

Православная ойкумена
Мир Православия

Литературная страница
Проза
, Поэзия, Критика,
Библиотека
, Раритет

Архитектура

Православные обители


Проекты портала:

Русская ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
Становление

Государствоустроение

Либеральная смута

Правосознание

Возрождение

Союз писателей России
Новости, объявления

Проза

Поэзия

Вести с мест

Рассылка
Почтовая рассылка портала

Песни русского воскресения
Музыка

Поэзия

Храмы
Святой Руси

Фотогалерея

Патриарх
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Игорь Шафаревич
Персональная страница

Валерий Ганичев
Персональная страница

Владимир Солоухин
Страница памяти

Вадим Кожинов
Страница памяти

Иконы
Преподобного
Андрея Рублева


Дружественные проекты:

Христианство.Ру
каталог православных ресурсов

Русская беседа
Православный форум


Подписка на рассылку
Русское Воскресение
(обновления сервера, избранные материалы, информация)



Расширенный поиск

Портал
"Русское Воскресение"



Искомое.Ру. Полнотекстовая православная поисковая система
Каталог Православное Христианство.Ру

Литературная страница - Поэзия  

Версия для печати

Глаза распахнулись широко

Из новой книги

КРЕСТ. 1948 г .

Над лоном малиновых дольних долин

Огромно висели Стожары.

В ночи тростниковый пылал Сахалин,

А кто бы тушил их – пожары?

Победу восставший великоросс,

Японка с опасной улыбкой,

Солдат в телогрейке, в бушлате – матрос,

Стояли над детскою зыбкой.

А остров качало, как зыбку. Как ял,

Штормило его и качало.

Мой юный отец на коленях стоял

У жизни сыновней начала.

Он был – офицером советским. Ему ль

Стоять пред ставром и молиться?

Но ставр уберёг его тело от пуль,

Чтоб мне на земле воплотиться.

И пела японка: "...прииде Крестом..."

Матрос подпевал: "...всему миру..."

И зыбка, как шконка, качалась при том,

Кивала военному клиру.

Так я был крещён,

А потом запрещён

Жуком в человечьей личине.

Молитвою стал православный мой стон,

И шёл я на Запад с Востока, как Он,

В простом человеческом чине.

Алмазно сияли мне звёзды крестом

Над каждым разъездом и каждым мостом,

Был крестик крестильный на теле моём

Защитой, надеждой, оплотом.

Но стыд забывал я, себя убивал,

Греховные страсти вином запивал

Я трижды, казалось, убит наповал,

Но Бог милосерд отчего-то...

Он дал мне дорогу, любовь и жену,

И сына, крещённого нами.

Сын шепчет молитву, отходит ко сну,

Питаемый светлыми снами.

За отчим, за дедовским этим крестом:

Что – там?

Иди, поклонись освящённым местам –

Крестам.

Там пращуров прах.

Я шепчу, не тая,

Прощаясь:

Се сын твой... Се мати твоя...

2003

ИКОНА ВРАТАРНИЦЫ

Неугасимо горит лампада в соборном храме!

Ах, рассказать бы про всё, как надо,

умершей маме!

В соборном храме Ксиропотама поют монахи.

Поют монахи – ты слышишь, мама? –

в священном страхе.

Паникадило и круглый хорос,

орлы двуглавы...

Неугасимо горит лампада, горит, качаясь...

Когда то было? Младая поросль

в зените славы.

С утра – ко храму, твердя молитву,

в пути встречаясь.

Никто не ведал, никто не видел –

плескалось масло,

Оно плескалось, переливалось, не зная края.

И следом – беды, как те акриды,

и солнце гасло,

И конь у прясла всё ждал хозяев, уздой играя.

Изогнут хорос, как знак вопроса,

под гнётом мессы.

Младую поросль секут покосы – играют бесы.

О, как мы слепы, людское стадо!

Но всяк ругает

То – ясно солнце, то – сине море,

вино ли, хлеб ли.

  Кто ж наделяет огнём лампаду?

Кто возжигает?

Но все ослепли...

Поют монахи... Поют монахи...

Коль слеп, так слушай.

Запрись дыханье, утишись сердце –

Дух Свят здесь дышит.

Святые горы, святые хоры, святые души

Не слышит разум. Не слышит сердце.

Ничто не слышит...

Горят усадьбы, как в пекле ада –

ребёнок замер.

Гуляют свадьбы. Плюются в небо –

ребёнок в двери.

Ах, рассказать бы про всё, как надо,

умершей маме!

Да на Афоне я сроду не был –

кто мне поверит?

Я был поэтом. Умру поэтом

однажды в осень.

И напишу я про всё про это

строк двадцать восемь...

2003

***

В.П. Смирнову

Глаза распахнулись широко –

Не видно просвета вдали.

Товарищ мой нынче далёко,

Туда не идут корабли.

Здесь мерзость и грязь запустенья,

И тени хозяев былых.

Плохие сухие растенья,

Как призрак домов нежилых –

Такая пылища в жилище,

А в красном углу – без икон,

И взор перемены не ищет

За мутным разливом окон.

Но только закат отпылает,

Но только проклюнется тьма,

Но только собака незлая

Залает, лишившись ума.

И мгла неуютного дома

Сомкнётся со мглою двора,

И блёстки стеклянного лома

Прибьются на кончик пера –

Настольная лампа, тетрадка,

И время настало моё,

И строки весомо и кратко

Мне ночь, как цветы, выдаёт.

Не те, что лежат, восковые,

Не те, что растут по лесам,

А чёрные розы, живые,

Которые выдумал сам.

В них вся моя прежняя сила,

Хоть нет ни кола, ни угла.

И родственны мгла и могила.

Послушай: могила и... мгла.

Напрасно старушка ждёт сына домой.

Ей скажут – она засмеётся.

Последней своею земною зимой

У церкви в поклоне согнётся.

СЛЕПОЙ

Искрили провода и свет мигал опасный,

Но ласковая печь струила теплоту.

Февраль... Мой генерал,

родитель мой прекрасный

Задумчиво глядит на алую плиту.

Не бойся, говорит, зажжём с тобой лучину:

Так много не читай, не порть себе глаза...

Вот вырастешь большой –

найдём тебе дивчину:

Зачем ты ей слепой? – так батюшка сказал.

И тем навеял сон. Спокойно в доме стало.

И не пересказать, как на краю села

Свистели все ветра, но печь светила ало

И таракан шуршал клеёнкою стола.

...Но нет, я не спасён от слепоты житейской.

Хоть и глаза остры, хоть вижу явь и сны,

Но так повеет вдруг теплом воды летейской,

Что впору не доплыть до будущей весны.

И лишь сердечный взор уже не ошибётся,

Но поздно! Позади и выбор, и порог,

И дым чужой печи, что в небо тихо вьется,

Как дым моей судьбы...

Как прах моих дорог...

***

                   Татьяне Дашкевич

Был ли я птицей? Не скажет никто...

Был ли я волком из леса?

Помню, носил дорогое пальто,

К радости мелкого беса.

Был ли убогим? Не скажет никто.

Весело помнят иные,

Как я пропил дорогое пальто,

Пропил пальтишко, родные.

Долго я песни дорожные пел –

Десять годков или тридцать.

Долго я жажду и голод терпел

Прежде, чем начал молиться.

Был ли я чёрным монахом в миру?

Был ли лукавым пострелом?

Был ли я гостем на званом пиру,

Где моё время горело?

Долго любил, и любить не устал,

И от любви   умирая,

Понял страданья Иисуса Христа,

Понял, что нет ему края.

Долгой, незрячей, бездомной зимой

Женщина – равных ей нету –

Молвила милая: "Ангел ты мой,

Ангел мой, сжитый со свету..."

Был ли я птицей? Не знает никто...

Был ли я трелью баянной?

Только купил дорогое пальто,

Чтоб повидаться с Татьяной.

"Ангел ты мой, – говорит мне она,

Как я устала зимою одна..."

***

Слово – олово, слово – свинец,

А молчание золото бедных.

Благочинно идут под венец

Двое нищих, от гордости бледных.

Бедность, бедность! Она не порок,

Но в словах утешения мало,

Если к ночи ребёнок продрог,

А под утро ребёнка не стало.

Нищий духом, наверно, блажен.

Там, на небе, наверно, виднее.

Вот и я с каждым часом уже

Становлюсь, как Россия, беднее.

За мои молодые грехи

Я несу наказанье по праву.

Но за счастье считаю стихи

И любви молодую отраву.

А когда я на нищих гляжу,

Когда вижу ребёнка больного,

То мечтами, как волк, выхожу

На большак, чтоб загрызть вороного.

Чтобы знать, как вцепившись в задок,

Ужаснувшись дыханию стаи,

Задрожал зажиревший седок,

Как душа, в небеса отлетая.

***

Вот замечаю, что стал я в рисунке сильней.

Жизненный опыт, однако, я в них спрессовал.

Точно рисую коров, лошадей и свиней,

Раньше всё женские личики я рисовал.

Вот замолкаю, имея желанье молчать.

Всё уже сказано, нечего мир колыхать.

Нынче ж молчу, как молчит виноград, алыча,

Липа и груша, что тихо лепечут у хат.

Вот уж не нажил ни денег я, брат, ни ума.

Сашка Портнов обещал одолжить миллион.

Только рисую: дорога, дорога, сума...

Кто это: я? Или ты? Или мы? Или он?

Жалоб не будет. Меня, как кирпич, пережгло.

И не годится на новую жизнь пережог.

Нечто хотело убить меня и не могло.

Небережёного тоже Господь бережёт.

Сашка Портнов, говорят, уже сам без штанов.

Где мои кисти, холсты, мастихины, эй, ты!

Я нарисую молчанье российских холмов,

И отточу его перышком   – тонко, как штык.

Этим штыком вдругорядь отточу я перо

И напишу, что рисунок мой нынче сильней.

Точно рисую свиней, лошадей и коров.

Точно пишу я коров, лошадей и свиней.

ВИД ИЗ ОКНА

Баба с веником прошла – видно, в баню,

Провезли в трёхтонке шлак – видно, строят.

Три мужчины в тополях – видно, банда.

Нет, скорее собрались выпить трое.

Мальчик с девочкой в песке –

брат с сестрою?

Вон бельё на ветерке сушит бабка.

Провезли обратно шлак – нет, не строят...

Пьют мужчины в тополях – нет, не банда...

1964

***

Вот на этот прелестный лубок

Перелеска взгляни, голубок...

Видишь, небо над ним голубое.

Видишь, птица плывёт в теплоструйной реке.

Слышишь, что-то поёт на своем языке –

Это родина наша с тобою.

Погоди с анекдотами, милый пострел!

Ты привык к ним, как боров к корытцу.

Ты бы зорче, острее кругом посмотрел,

А не то, когда новый начнется отстрел,

Знать не будешь, куда и укрыться!

За собой не утащишь корытца...

Побежишь на восток – на востоке чума.

Ты на юг, а тебя – на галеры.

Ты на север – теряя зачатки ума...

Ты на запад – на западе морок и тьма...

Тут о Родине вспомнишь, холера!

Тут и спросишь: где Бог мой и вера?

Я тебя не пугаю. Какой в этом прок:

На Европу тебя растащило...

Будешь кошкой скрестись о родимый порог,

Но чужой в твоём доме свой жизненный срок

Скоротает, нечистая сила.

А тебя на закат потащило!

Вот тебе путеводный клубок –

Нашей родины милый лубок.

ОФИЦЕРЫ РОССИИ

Где они – офицеры России?

Где она – офицерская честь?

Всё нас кони несут вороные,

А куда они мчатся – Бог весть.

То в России раскол, то – раскольчик,

Обернёшься – душа заболит.

Там всё так же звенит колокольчик,

И дорога пуржит, да пылит.

Красно-белые и голубые –

На балах генералов не счесть,

Только где – офицеры России?

Где она – офицерская честь?

Присягнули, забыли, и снова –

Загуляли, лупцуя коней,

А Россия к расколу готова,

И за ней – ни коней, ни саней,

А сироты идут по России,

Вновь у края Россия стоит,

Ой, вы кони мои вороные,

Чёрны вороны, кони мои.

Только блики на древней иконе,

Да ещё Божий суд, страшный суд,

Вот куда нас, небесные кони

Всё несут и несут и несут...

2005, весна

ЭХ, СУДАРИ-СУДАРИКИ!

                             Саше Иванченко

Он родился, чтобы жить в счастье,

На Кавказе он сгорел в танке.

В войсковой его живой части,

Не осталось ничего мамке.

Обещает быть земля доброй,

Ждёт отборного зерна пашня...

Да проломлены его рёбра...

Да у танка снесена башня...

Сударушки-сударики!

Давайте напьёмся до судороги,

До судороги до маяты,

Пока ещё живы я и ты...

Сударушки-судари!

Давайте напьёмся до одури,

До одури, до судороги –

Ведь все мы друг другу не дороги...

А если бы были б мы дороги,

То поняли бы, о чём строка,

Не пили бы водку до судороги,

До вздрагиваний, до обморока...

На Москве, что предала наших,

По ночам пирует Иуда

На крови, да на костях павших.

И страна уже не ждёт чуда...

И свинец приняв за власть эту,

Он не ждёт её любви страстной,

Ни креста ему на грудь нету,

Ни звезды, как от стыда, красной.

Судари-сударики!

Дудари мои, да ох, дударики!

Гуляете вы у Москва-реки.

Там ночью горят фонарики.

Ой, не ходи-ходите на-на реку –

Это комарику на руку...

Чтоб вволюшку кушать ситного,

Убей ты его, ненасытного.

Судари, да сударики!

Не снятся ли вам кошмарики?

И как бы все не поддаты вы,

Помянемте души солдатовы...

Эх, судари-сударики!

Давайте напьёмся, как моряки,

Которых кусали комарики

В кавказских горах у Сунжа-реки...

Эх судари, да вы сударики!

Дудари мои, да вы, дударики!

Напьёмся, как франты, фронтовики

Кровавой воды из Сунжа-реки...

И молчат чужие нам горы.

Их молчанье тяжелей камня.

И жируют по стране воры.

За себя и за того парня.

"А земная трава пахнет горечью,

Молодые поля – зелены..."

Похмеляемся мы, и грохочет над полночью

То ли протез, то ли эхо кавказской войны...

2003

КАКОЕ МНЕ ДЕЛО?

В окно постучался товарищ хороший,

Как будто приехал навек попрощаться,

Чтоб тут же уехать по первой пороше

И дальше, и дальше, и дальше помчаться.

Мы жили – рубахи рвалась горловина:

Тебе – половина, и мне – половина.

А нынче страна в жерновах передела –

Какое, какое, какое мне дело?

Спрошу лишь: куда ты? Не зная ответа,

Он курит свою капитанскую трубку.

Он мечется в поисках счастья и света,

А горе – как море, по самую рубку!

Я всё забываю, когда выпиваю.

Гитару беру и сижу – распеваю.

Жена утомилась и мать поседела –

Какое, какое, какое мне дело?

Да кто мы теперь... Так... ни уха, ни рыла...

Мы – два капитана на нарах штрафбата.

Любили мы небо – когда это было?

Не надо, не надо, не надо ребята.

Какое нам солнце, какое нам небо –

Была бы краюха печёного хлеба!

А если жестокости нету предела –

Какое, какое, какое мне дело?..

Мы верили в небо, мы верили в чудо.

Мы съели с ним соли поболее пуда.

Но вот он уходит – куда и откуда?

И шепчет с улыбкой: – До встречи, иуда!

Он воин, а я – истлевающий кокон.

Он – дух восходящий. Я – бренное тело.

И я говорю ему вслед одиноко:

Какое, какое, какое мне дело?..

Нам выдадут скоро на воздух – талоны,

На небо – кредитки, и вексель – на счастье,

А он всё мечтает – идут батальоны,

Чтоб взять в свои руки орудия власти.

Я плачу и пью, я себя презираю,

За то, что я духом ослаб – не до бою!

И словно молитву, слова повторяю:

Хочу я, хочу я, хочу я с тобою…

2003

ПЕСНЯ О СВОБОДЕ

Устал я... Хочу на природу

От жизни свободной сбежать.

Мечтал я родному народу,

Частицею принадлежать.

Не знаю – какому уроду

Сегодня я принадлежу...

Возьмите обратно свободу –

Я в поле, в леса ухожу...

Вот поезд, Вагон с перестуком

Железных своих колёс.

Я выпил – такая вот штука –

И вышел в толпу берёз.

По жизни я небезупречен,

И свечка моя сожжена:

Навстречу – а я не перечу –

Чужие летят имена...

О, как мы хотели свободы!

Как будто у нищих есть

В запасе, как бутерброды,

Достоинство, совесть, честь...

А что мне без чести свобода?

Я истине только служу...

Возьмите обратно свободу –

А я ухожу... Ухожу...

2002

ОБОРОТЕНЬ

Памяти Алексея Казначеева

Как за лесом-лесом

Колесо с подвесом,

В избах пим да лапоть –

Нечего делить.

Да топор, да плаха...

Полно, братцы, ахать!

Развели мы слякоть –

Вольно слезы лить.

Вышел на простор он,

Чёрный ворог ворон,

Вышел покружить он,

Вышел полетать.

Что-то прохрипел он –

Видно, песню спел он,

А такую песню

Лучше б не слыхать.

Был тот ворон белым –

Бился с красным насмерть.

Поменялись масти –

Поменялась стать.

Мне-то что за счастье

В этой смене масти?

Лишь Всевышний властен

Долю выбирать...

Меж землёй и небом,

Меж водой и хлебом,

Меж травой и снегом

Лёг кровавый след.

И жирует ворон,

И пирует ворон.

Видно, ворон скоро

Снова сменит цвет.

Мне б не звон кандальный,

А вагончик спальный,

Да на берег дальний –

Как не выбирай...

Да налить соседу,

Да продлить беседу

Вот про эту землю,

Про сибирский рай...

Да, хотел иного

Я пути земного,

А в краю небесном,

Знать, меня не ждут...

И сибирским раем,

Под вороньим граем,

Снова меня к счастью

Под руки ведут...

Оборотень черный

Снова станет белым,

Белый станет красным –

Ему не впервой.

Что-то прохрипел он,

Видно, песню спел он,

И ему по-свойски

Подпевал конвой:

– Эх, кар! – говорит начкар.

– Эх, кар! – говорит "макар".

– Эх, кар! – город Сыктывкар.

Всё.

2002

Николай Шипилов


 
Поиск Искомое.ru

Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: "Русская беседа"