На первую страницу сервера "Русское Воскресение"
Разделы обозрения:

Колонка комментатора

Информация

Статьи

Интервью

Правило веры
Православное миросозерцание

Богословие, святоотеческое наследие

Подвижники благочестия

Галерея
Виктор ГРИЦЮК

Георгий КОЛОСОВ

Православное воинство
Дух воинский

Публицистика

Церковь и армия

Библиотека

Национальная идея

Лица России

Родная школа

История

Экономика и промышленность
Библиотека промышленно- экономических знаний

Русская Голгофа
Мученики и исповедники

Тайна беззакония

Славянское братство

Православная ойкумена
Мир Православия

Литературная страница
Проза
, Поэзия, Критика,
Библиотека
, Раритет

Архитектура

Православные обители


Проекты портала:

Русская ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
Становление

Государствоустроение

Либеральная смута

Правосознание

Возрождение

Союз писателей России
Новости, объявления

Проза

Поэзия

Вести с мест

Рассылка
Почтовая рассылка портала

Песни русского воскресения
Музыка

Поэзия

Храмы
Святой Руси

Фотогалерея

Патриарх
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Игорь Шафаревич
Персональная страница

Валерий Ганичев
Персональная страница

Владимир Солоухин
Страница памяти

Вадим Кожинов
Страница памяти

Иконы
Преподобного
Андрея Рублева


Дружественные проекты:

Христианство.Ру
каталог православных ресурсов

Русская беседа
Православный форум


Подписка на рассылку
Русское Воскресение
(обновления сервера, избранные материалы, информация)



Расширенный поиск

Портал
"Русское Воскресение"



Искомое.Ру. Полнотекстовая православная поисковая система
Каталог Православное Христианство.Ру

Литературная страница - Поэзия  

Версия для печати

Память моих земляков…

Стихотворный цикл

                          «А на кладбище сельском такая стоит тишина,

                          что звенит в каждом ухе, и входишь в ворота с   опаской.

                          Тихо здесь до того, даже слышно, как трескает на

                          ещё свежих крестах голубая и синяя краска…»

        Вместо вступления

…Я вхожу снова в те же ворота,

лет десяток примерно спустя.

Я на родине снова — пролётом

и проездом, увы – не в гостях.

Хоть зовут земляки меня в гости,

да вот времени нету почти.

Только можно ли мимо погоста,

не зайдя сюда, просто пройти? –

тут покоится столько народу,

и знакомых моих, и друзей.

За минувшие месяцы-годы

здесь заметно, что стало тесней

от могил, от крестов и оградок,

хотя места и много ещё.

Я от ряда могильного к ряду

побреду, задевая плащом

за траву, что вокруг колосится,

за штакетники низких оград,

голоса вспоминая и лица

тех людей, что за ними лежат.

И встают в моей памяти годы,

задевая за струны души,

когда рядом вот с этим народом  

здесь, в деревне, и рос я, и жил…

                            I        

Юморной мужик Васильев Валька,

прозванный в деревне «Калышом»

на гармошке и на балалайке

«шарил» равнозначно хорошо.

Валентин работал трактористом

на уборке и на посевной

с неизменной песней про танкистов –

экипаж машины боевой.

Я ему клал печку в новом доме —

русскую с плитой, сам, в первый раз.

Печников в деревне нашей, кроме…

Вот как раз об этом и рассказ.

Мы решили: экспериментальной

будет печь, раз первая она.

Ну, а чтобы дело шло нормально,

Валентин ни водки, ни вина

не жалел, обмыт тогда был нами

каждый, а их тысяча, кирпич,

каждый закладной – для жара! – камень,

всё – под развесёлый Валин спич,

мол, печник – он должен напиваться

в дым, сапожник – в стельку, а ещё

в дребезги – стекольщик. Я, признаться

был тогда и тронут и польщён

Валиным вниманьем: он играет

на гармошке, веселя меня:

«И летели наземь самураи»,

Я кладу кирпич, не в такт звеня

мастерком… И аккурат в субботу

печка затопилась — хорошо!

Так за две недели, за работой

мы и подружились с Калышом.

И тут – баня, праздник дымового,

пир горой – два дня он был у нас!

Ладная кирпичная обнова

и хозяйкин радовала глаз.

И потом хозяйка     —   Антонина

каждый раз меня на пироги,

будь-то праздник или   именины

искренне звала,   и не моги

в гости не прийти, хоть на немножко,

хоть на час. А там: «Куда спешишь?!»

На хозяйском месте, у окошка

восседал с гармошкою Калыш

неизменно. Пироги из печи,

шаньги и калитки – в полстола.

И про печь в застолье были речи —

печь отлично грела и пекла.

Запоёт Калыш про трёх танкистов,

над гармонью голову склоня:

А потом: «Давай-ка грамм по триста!»

И стакашки наши зазвенят,

как-то сами   вспыхнут разговоры,

и подначки – в шутку, не в серьёз

                    * * *

…А потом я перебрался в город

от деревни – за полтыщи вёрст.

Стала жить деревня, как придётся

с диким рынком, хлынувшим в страну.

А Васильев утонул в колодце,

по-дурному как-то утонул.

Тётка Тоня с дочкой, с внучкой Таней

в лес ушли, с обеда, по грибы.

А Калыш   топить   остался   баню,

да фронтон покрасить у избы.

Как уж он носил   там в баню воду,

как с ведром упасть в колодец мог?

Доставали Валю всем народом —

был колодец узок и глубок.

Лет уж семь, как нету Валентина…

На могилке весело цветут

хризантемки — тётка Антонина

видно, что бывает часто тут:

крест недавно сменен и покрашен —

знать Успенским, нынешним, постом.

И лежит пирог из печки нашей

на тарелке белой, под крестом…

                       II

Мой земляк Солодягин Серёга

(вот тут сколько лежит земляков!)

отошедший ко Господу Богу

в пятьдесят полноценных годов,

получил своё прозвище – «Пушкин»   

ещё в школе, так в классе шестом

за   волос   золотых завитушки —

да каких! — над   мальчишеским   лбом.

И мы в классе своём всю дорогу,

до последнего в школе звонка

Солодягина звали Серёгу

только «Пушкиным», больше – никак.

А Серёга был скромник – куда там!

Хоть учился всё больше на «три» —

не ругался, как сверстники, матом,

и «бычков» по углам не курил,

и урок отвечал по бумажке

из-за скромности редкой такой,

и краснел, как девчонка, бедняжка,

когда я или кто-то другой

заводил разговор про девчонок,

нет, не пошлый – простой разговор.

Он и дальше себя как телёнок

вёл с девчатами с тех самых пор,

(так и умер Сергей неженатым

и бездетным – всё скромность его).

После армии скрылся куда-то

Солодягин и жил далеко —

«в городу – у родни», как твердила

деревенским Серёгина мать.

А когда по стране покатила

перестройка, Серёгу держать

той родне стало, видно, накладно.

К власти Ельцин пришёл, и потом

Солодягин вернулся обратно

к своей мамке, в родительский дом.

И покуда была тётка Таня

при здоровье и пенсии – он

(есть работа, да нету желанья)

ел и пил на её пенсион,

пусть на скромный – на хлеб да на воду

им хватало, на большее – нет…

Девяносто трагическим   годом

тётка Таня ушла на тот свет.

И Серёга остался – без денег,

без работы, и если б хотел

подкалымить —   колхоз был худенек

здесь, в деревне, и тот улетел

под откос вместе с нищим народом.

Председатель куда-то исчез.

И теперь чтоб на хлеб на воду

заработать, колхозники   в лес

подались – только те, кто с руками.

Остальные – на биржу труда.

А Серёга поплакал о маме

и стал жить – ни туда-ни сюда:

у старушек поколет дровишек,

им с колодца воды принесёт,

сроет снег и с сарая, и с крыши,

летом частных коров попасёт.

Да коров-то в деревне – немного,

двум да трём   и не нужен пастух.

С голодухи да с горя Серёга

похудел, хорошо — не опух.

Я, на родине кратким наездом

пребывая, Серёге всегда –

- одноклассник! – старался полезным

быть. Узнав про него, что   еда

на столе Солодягина — редкость,

приносил ему ту же еду.

И, конечно, старушки-соседки,

что друг другу пропасть не дадут,

чем богаты – кормили Серёгу.

Да пьянчужки, а их пол-села

протоптали к Серёге дорогу.

Молодёжь, что в деревне была,

пробавляясь техническим «шилом»* —

(клуб закрыт, негде выпить зимой) —

все – к нему, и его приучила

выпивать. Регулярный запой

стал законным в Серёгином доме.

И однажды раз после него

Солодягин вдруг взял да и помер,

и не мучился,   помер легко, —

мне поведал его собутыльник,

сто рублей попросив наперёд

…На могиле Серёги могильник –

распустился и буйно цветёт

золотые качая верхушки

на залётном сюда ветерке.

Я стою, говорю: «Здравствуй, «Пушкин»!

Как ты в дальнем твоём далеке?

Извини — не хотел тебе злого —

за дразнилку, за «Пушкина», за

то, что я обижал тебя словом —

я беру это слово назад.

Где ты нынче? Наверно – у Бога,

там, в раю, золотом-золотом…»

                  * * *

Ну а Пушкина – «тёзку» —   Серёга

не любил ни тогда, ни потом…

                     III

…А уж кто хлебнул из чаши горя,

не стаканом – прямо через край…

Вот могила Гладышева Бори.
Его звали   Боря-Покатай

по деревне, почему – не знаю,

лет на двадцать старше был меня.

Смерть за ним пришла ещё какая —

он погиб в мороз, но от огня.

Дядя Боря дом семье построил,

нарожал достаточно детей –

(трое девок, да парнишек двое)

с тёткой Катей – жёнкою своей.

Говорят, любил Борис подраться

молодым и выпить был горазд,

ему в драке (надо ж постараться!)

выбили случайно левый глаз.

А потом и челюсть вдрызг разбили.

Но шальная минула пора.

Боря с Катериной жили-были,

наживали деток да добра.

Как и всякий любящий мужчина

Покатай супругу ревновал,

и с ружьём за ней – была причина –

бегал и стрелял, но не попал,

а попал в тюрьму. Ружьё изъяли.

Он своё, как надо, отсидел.

И когда мы вместе с ним бывали

на рыбалке, дядя Боря пел

не простые — лагерные песни

у костра с ухой – куда с добром!

А потом мы плотничали вместе.

Он умел работать топором,

и играл отлично   на баяне.

Он себе две новых лодки сшил,

не одну построил людям баню.

…Дядя Боря если и грешил

водочкой потом, то только в меру,

никому ни слова не грубя.

А его два «юных пионера»,   —

так он называл своих ребят,

покатились по кривой дорожке –

сел один в тюрьму, другой – в дисбат**

с флота залетел. И хорошо,   что

дочки папин радовали взгляд

красотой своей и добрым нравом.

Но потом одна вслед за другой

вышли замуж. И имели право

обрести заслуженный покой

дядя Боря вместе с тётей Катей —

дети все живут от них вдали.

Только из тюрьмы да из дисбата

«пионеры юные» пришли.

в отчий дом. И им зажить бы тихо

с «предками» на родине своей.

Но хлебнули папа с мамой лиха

через этих «юных»   сыновей.

Да хлебнули так, что тётка Катя

умерла, оставив на вдовца

дом и сыновей. А тем и кстати –

кто теперь бранить из-за винца

станет их? И жизнь слетела с круга,

завертелась… Года через три

в январе, в мороз да в ночь, округу

разбудили крики: «Дом горит

Гладышев!» Тушить? Да где – куда там!

Хоть и снега много в январе,

зря шумел народ. Спаслись ребята.

Дядя Боря заживо сгорел.

И теперь на этом вот погосте

рядом с тёткой Катей, под крестом

головёшки тлеют, а не кости,

что собрали на пожаре том.

И один из братьев умер вскоре

от палёной водки, и его

скорбный холмик – рядом с дядей Борей,

с тем – что там осталось от него.

Дочери по всем сороковины

справили по-русски, хорошо,

посадили близ могил рябину –

кустик, он теперь уже большой,

он уже и ягоды развесил

на ветвях – бери, во рту катай.

Не споёт в деревне больше песен

под баян свой Боря-Покатай.

На крыльцо не сядет с папиросой,

увидав меня: «Сейчас зайду!»

Не пожмёт мне руку и не спросит:
«Как там, Саша, жизнь-то в городу?»

Мужики другие похохочут

надо мной, «паетом»: «Ох и ах!»

А он — дядя Боря – между прочим

что-то понимал в моих стихах.

И ко мне всегда был – с уваженьем,

и твердил другим, что я – поэт,

и всегда мои стихотворенья

из районных вырезал газет,

говорил: «Смотри-ка, Катерина,

Сашины стихи в газете – вот!»

                 * * *

…Ах, какая горькая рябина

над могилкой Бориной растёт

                    IV

Киномеханик Витька Шубин,

носивший прозвище «Тулуп»

«катил картины» в нашем клубе.

Располагался сельский клуб

в просторном деревенском доме,

причём – с медпунктом пополам,

Хозяин дома то ли помер,

то ль сел в тюрьму и сгинул там,

но бывшую его жилплощадь

присвоил сельсовет   – за так,

устроив в нём – чего бы проще? —

культурно-массовый «очаг»

Я помню время, время оно —

то, что обратно не вернёшь,

когда под звуки патефона

кружилась в клубе молодёжь,

а телевизоров в помине

не наблюдалось, сельский люд

был рад любой кинокартине,

какую только подвезут.

И тут конечно было б глупо,

пусть больше в шутку – не всерьёз

киномеханику Тулупу

не подзадрать немножко нос.

Он и задрал, но не настолько,

чтоб «нас не отличить от вас»,

поскольку увлекался «горькой»

и сквернословить был горазд.

И пошутить любил… Он как-то

привёз в деревню фильм «Мандат»,

а этот фильм, сказать по факту,

был не для взрослых – для ребят.

Но так, как сам писал афишу,

по Витькиной по простоте

короткий заголовок вышел

с еле заметной буквой «т».

Других пять букв – те в пол-аршина

с афиши зрели на народ.

Полдня народ у магазина

не закрывал от смеха рот,

над этой потешаясь   шуткой…

Но шутку, как удар под дых,

сыграла с Витькой кинобудка –

святая, так сказать, святых

киномеханика. Согласно

стандартам некиим, она,

чтобы не стать огнеопасной,

была внутри обнесена

асбестом мягким, сверх асбеста –

железом толстым листовым.

Стучаться в будку бесполезно,

в ней стук извне – увы, увы! —

коль различим, то еле-еле

иль вообще неразличим…

И вот однажды на неделе

Привёз Тулуп в деревню фильм

убойный – «Брак по-итальянски» —

«не до шестнадцати» годов.

Народу в зале – под завязки

Тулуп к показу был готов

во всеоружье: две бобины,

(фильм в двух частях был в те года),

кинопроектор «Украина»,

и в уголочке, как всегда —

для допинга – бутылка горькой.

В «бойницу» глянув на народ,

настроив аппарат и только

бобине первой давши ход

на сорок пять минут показа,

Тулуп «Московскую» открыл

и выпил всю бутылку разом.

А так, как перед этим был

уже на взводе, то сморило

механика – уснул Тулуп.

Зря кулаками колотила

толпа людей, покинув клуб,

и в дверь, и в стены кинобудки —

рабочий Витькин «кабинет»

Тулуп и трезвый спал нечутко,

а пьяный – тут и речи нет…

Была уж ночи середина

когда Тулуп восстал от сна

с желанием сменить бобину

на остальные «пол-кина».

Сменив её, взглянул в «бойницу»

и раз, и два, протёр глаза:

ну, как тут не изматериться

увидев опустевший зал?

Сельчане, просмотрев пол-фильма,

но продолжение – увы,

свистели   и ругались сильно,

и были, в принципе, правы.

И разошлись ни с чем по избам…

А что же – Витькина судьба?

Тогда в стране с алкоголизмом

хотя велась уже борьба, —

десяток лет   ещё, однако,

«катил кино» в деревне он.

Но случай с «итальянским браком»

ни разу не был повторён.

… Лихие ельцинские годы,

когда страна была во мгле,

в ней поубавили   народа,

в моей деревне – в том числе.

Хоть Витька «квасил» всю дорогу,

всю жизнь земную, то бишь, пил –

не пьяный отдал душу Богу –

другой недуг его свалил,

нет, не цирроз, отнюдь – саркома

не печени, а головы.

«Вы все в гостях ещё – я дома», —

такой девиз прочтёте вы

на простенькой его   могиле

на перекладине креста.

           * * *

Такие люди жили-были

в родных душе моей местах,

простые – проще не бывает.

Проходят дни, текут года.

Моя деревня умирает,

умрёт, и кто уже тогда

и как о ней оставит память,

и на скрижалях на каких?

Я как могу, прощаюсь с вами,

односельчане, пусть мой стих

ушедших вас запечатлеет

во времени, и время – в вас.

Вдруг сидя с книжкою моею

безвестный имярек рассказ

читать вот этот самый будет,

прочтёт, задумается он,

и скажет: «Надо ж! Жили люди…»

               * * *

Мои вам память   и поклон.

 Осень 2009 г., Архангельск

* «Шило» – спирт по-местному.

** Дисбат – дисциплинарный батальон.

Александр Росков


 
Поиск Искомое.ru

Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: "Русская беседа"