На первую страницу сервера "Русское Воскресение"
Разделы обозрения:

Колонка комментатора

Информация

Статьи

Интервью

Правило веры
Православное миросозерцание

Богословие, святоотеческое наследие

Подвижники благочестия

Галерея
Виктор ГРИЦЮК

Георгий КОЛОСОВ

Православное воинство
Дух воинский

Публицистика

Церковь и армия

Библиотека

Национальная идея

Лица России

Родная школа

История

Экономика и промышленность
Библиотека промышленно- экономических знаний

Русская Голгофа
Мученики и исповедники

Тайна беззакония

Славянское братство

Православная ойкумена
Мир Православия

Литературная страница
Проза
, Поэзия, Критика,
Библиотека
, Раритет

Архитектура

Православные обители


Проекты портала:

Русская ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
Становление

Государствоустроение

Либеральная смута

Правосознание

Возрождение

Союз писателей России
Новости, объявления

Проза

Поэзия

Вести с мест

Рассылка
Почтовая рассылка портала

Песни русского воскресения
Музыка

Поэзия

Храмы
Святой Руси

Фотогалерея

Патриарх
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Игорь Шафаревич
Персональная страница

Валерий Ганичев
Персональная страница

Владимир Солоухин
Страница памяти

Вадим Кожинов
Страница памяти

Иконы
Преподобного
Андрея Рублева


Дружественные проекты:

Христианство.Ру
каталог православных ресурсов

Русская беседа
Православный форум


Подписка на рассылку
Русское Воскресение
(обновления сервера, избранные материалы, информация)



Расширенный поиск

Портал
"Русское Воскресение"



Искомое.Ру. Полнотекстовая православная поисковая система
Каталог Православное Христианство.Ру

Литературная страница - Поэзия  

Версия для печати

Из дальней обители

Стихи

                                   Посв. Людмиле

       1

В неурочный ранний час, в который

спать бы сладко, лёжа на боку,

вдруг проснуться в городке Печёры

и не по будильника звонку,

а от колокольного набата…

Пять утра. Рассвет встаёт в окне.

Надо подниматься значит, надо

к исповеди и тебе и мне,

а коли допустят – и к причастью.

Ничего что рано, на заре.

Это бы, конечно, было б счастьем

причаститься здесь, в монастыре.

На окне раздёрни занавески,

пусть за ними дождь и полумгла, –

там он, монастырь Псково-Печерский,

где гудят-поют колокола,

где из келий строгие монахи

в Сретенский уже ступили храм,

чтоб служить заутреню. Со страхом

Божьим в этот храм пора и нам.

Да, пора, хотя, конечно, страшно,

(знаю беззаконие моё),

что с того, что в вечер весь вчерашний

и позавчерашний мы вдвоём

к исповеди будущей готовясь,

покаянный много раз канон

прочитали? Есть же ещё совесть…

Вспомни — царь Давид, как плакал он

слёзно перед Богом: «грех мой выну…»

клялся: «паче снега убелюсь…»

Милует Господь же и скотину,

а мы – человеки… Ну и пусть,

что идти в обитель страшновато,

но когда же, если не сейчас?

Пусть мы перед Богом виноваты,

неужели не простит он нас?

К исповеди всё же – не на плаху…

Номер наш гостиничный – на ключ,

и – вперёд, под дождик, с Божьим страхом,

вон – туда, где среди серых туч

купола небесно-золотые

держат православные кресты.

… С нами вы, угодники святые?

Ангел наш хранитель – рядом ты?

       2

Молящихся взглядом окинув

внимательно, и вдругорядь,

на службе заутренней инок

мне толстую подал тетрадь.

На корочке общей тетради

«ЗА ЗДРАВИЕ» — надпись. И он

«Читайте, — сказал, — Бога ради», —

и лёгкий отвесил поклон.

Ну что ж, за других помолиться –

то Богу угодно вдвойне.

Вот — список на каждой странице

людей, что неведомы мне.

За именем следует имя –

всё — почерком ровным, одним:

здоровые рядом с больными,

здесь воин (солдат), а за ним

муж чей-то иль сын – заключённый,

младенцы – и он, и она.

В тетради, вот тут, поимённо

вся наша большая страна

от А и до Я – вся, по Святцам.

Сюда среди прочих имён —

чему, впрочем, тут удивляться? –

тем почерком самым внесён

насельник обители здешней,

причём далеко не один.

Они тоже люди, конешно –

вот, сколько белеет седин

в косицах монахов, стоящих

на утренней службе – не счесть.

Средь них есть немало болящих.

И мне нынче выпала честь

за здравие каждого, имя

чьё вписано в эту тетрадь,

в порядке с другими — мирскими —

не вслух, про себя, прочитать.

Заутреня служится долго,

часа и четыре, и пять,

немеют, конечно же, ноги —

попробуй на месте стоять

считай, от зари до обеда —

монашия жизнь нелегка…

Тетрадочку общую эту

два раза прочёл я, пока

звучали акафисты в храме.

И каждое имя, что в ней,

услышано Тем, Кто над нами…

Не знаю я этих людей,

не знаю… И всё ж не случайно

читал имена эти я.

И в этом – великая тайна.

Спаси, Боже, люди твоя…

      

       3

После сводов храма – свод небесный,

под ногами – мягкая земля.

Мы идём не в ногу ходом крестным.

Ход – на монастырские поля.

С края и до края небосклона

пасмурные виснут облака.

Впереди – хоругви и иконы,

братия в высоких клобуках.

Я, сказать по-честному, в восторге,

хотя груз мой тяжек и велик:

на моих руках – святой Георгий,

лик его, иконописный лик.

У дверей, по выходу из храма,

мне вручил монашек образ сей…

Вот она, по ходу – панорама

монастырских вспаханных полей.

Нынче в нашей матушке-Рассее,

что собой безмерна вдаль и вширь,

мало пашут, так же мало — сеют…

По пути из Пскова в монастырь

(почитай, полсотни километров)

ну и из столицы в город Псков

по полям окрестным только ветры

переносят семя сорняков,

и не видно ни бороздки пашни,

май хотя — горячая пора.

Не в пример тому – поля монашьи:

славно потрудились трактора,

чёрная вкруг нас лежит землица,

жаждет семена принять в себя.

У монахов – благостные лица.

Кисточкой рогожной окропя,

горсть семян, монах рыжебородый

в борозду, наотмашь – бросил их.

И народ запел всем крестным ходом

радостный – Христу — пасхальный стих.

И слова, как Он воскрес из мертвых,

смертию своею смерть поправ,

разнесло вокруг на километры

майским ветром…

        Кажется, вчера

шёл я крестным ходом, нёс икону.

На пути обратном, у ворот

колокольным благовестным звоном

монастырь встречал наш крестный ход.

И сегодня этот день вчерашний

вновь перед глазами у меня…

И сейчас на монастырской пашне,

надо думать, зреют зеленя,

в рост идут картошка и капуста…

Пусть пока что далеко зима,

но придёт она — не будет пусто

в щедрых монастырских закромах.

Монастырь (а он открыт для многих),

как должно у православных быть,

каждому паломнику с дороги

первым делом даст поесть-попить.

Между прочим, так и было с нами,

первым делом нас кормить повёл

старый инок с добрыми глазами,

и не скуден был монаший стол.

Это значит, что и прошлым годом,

Господа о милости моля,

братия ходила крестным ходом

на свои весенние поля.

И, согласно правилам-канонам,

как и было на Руси в веках,

кто-то нёс ту самую икону,

что и на моих была руках…

       4

За нами захлопнулись двери,

и тьма обступила вдруг нас

вот тут, в богоданной пещере,

такая, хоть выколи глаз.

И если б не теплились свечки,

зажатые в наших руках,

то нас охватил бы, конечно,

уж если не ужас, то страх

понятный вполне — заблудиться

под толщей песка и земли…

Господь нам послал проводницу –

старушку-послушницу. И

с молитвой подземным кладбищем

тихонько пошли мы за ней.

Не сотни, конечно, а тыщи

окончивших путь свой людей.

лежит под пещерным покровом:

дворяне, князья и купцы

и граждане города Пскова –

посадские люди, стрельцы,

и иноки, что и понятно —

минувшие помнят века

их подвиг духовный и ратный…

В проёмчике узком рука

нащупает дерево гроба —

печерского старца приют…

Избавить себя от хворобы —

любой – просит немощный люд,

гробов тех касаясь руками.

А сколько их, старцев святых

в пещерах лежит… Перед нами

вдали из густой темноты

там, в самом конце галереи

послышалось пение. Свет

вдруг мрак подземельный рассеял:

архимандрит Филарет —

келейник отца Иоанна1

и хор из послушниц поют

и слаженно так не осанну —

заупокойную… Льют

в руках их горящие свечи

огня золотого поток

и тени причудливо мечут

на низенький свод-потолок.

Гроб с прахом отца Иоанна –

за стенкою, в нише, стоит.

И коротко так, не пространно

архимандрит говорит

о нём поминальное слово

и ладаном сладким кадит.

И хор возрождается снова,

и светлый акафист летит

в обратный конец галереи

едва слышным эхом… А мне

вдруг грезится: мы в Иудее,

мы в ветхозаветной стране,

и не Филарет перед нами —

апостол – святой человек,

и первые мы христиане,

и первый на улице век.

И стоит нам выйти отсюда,

узрим, оглядевшись окрест:

висит на осине Иуда,

и цел на Голгофе тот крест,

с которого сняли недавно

умытого кровью Христа.

А город, великий и славный,

библейские эти места

имперские топчут когорты

и ищут язычников – нас…

* * *

Воздав, что положено, мёртвым,

мы вышли на свет… И сейчас

коль спросят: «А можешь за веру,

как те христиане, уйти

от мира под землю, в пещеру?» –

мне быстрый ответ не найти.

Сказать сразу «да» — это глупо,

кто сразу в пещеру пойдёт

то — подвиг уже, не поступок.

Но если Господь призовёт…

1 Старец Иоанн Крестьянкин, известный всему православному миру, похоронен в одной из пещер Псково-Печерского монастыря.

       5

В светлом храме Сретенья Господня

В блеске золотом икон и риз

Там, наверно, ходит и сегодня

на вечерне дедушка Борис –

не монашек – старичок блаженный,

что прижился тут, в монастыре.

Весь народ стоит, такой степенный,

а Борис – весь волос в серебре —

ходит меж с печальными глазами

отмечает вновь приезжих и

спрашивает: «Вы не из Рязани?»

ищет, видно, земляков своих.

Те, кто знают дедушку Бориса,

шикают на старца: «Встань и стой!»

Но ему на месте не стоится…

Так и было на вечерне той —

Он спросил меня: «Не из Рязани?»

огорчился: «Нет?» И вдруг потом

подошёл вплотную: «Ну а сами,

сами по профессии вы кто?»

Я сказал: «Работаю в газете».

Он кивнул и тут же отошёл.

Но, держа, как видно, на примете

мой ответ, потом меня нашёл,

после помазания елеем,

поманил в сторонку, в уголок…

Вот – передаю я, как умею

сбивчивый Борисов монолог:

«Вы – газетчик. Можно обратиться

к вам с моей печалью и бедой? —

Почему не пашется землица,

почему крапивой-лебедой

заросли поля во всей России,

а не рожью и не ячменём?

Вот настанут времена лихие –

голодать и умирать начнём.

Вы своим рабочим инструментом,

раз владеть умеете пером

напишите прямо президенту,

напишите: скоро все помрём,

коль не будем ни пахать, ни сеять,

хлеб растить не станем на земле,

президент – он голова России

он сидит не где-нибудь – в Кремле

и, наверно, просто знать не знает,

что у нас не пашутся поля,

и что сорняками зарастает

повсеместно русская земля.

А она – земля – всему основа.

Как же ей – без ржи, без ячменя?

Вы – газетчик. Дайте же мне слово

что вы не обманете меня,

что письмо отправите в столицу,

чтобы повернулось время вспять,

чтобы наша русская землица

снова стала хлебушек рожать.

Обещайте…»

       Может, слишком гладко

передал я дедов монолог,

главное – по сути… Шоколадку

протянул старик мне — всё, что мог,

всё, что за душой у деда было —

шоколадка. Я её ношу,

ничего чтоб память не забыла,

в потайном кармане. «Напишу!» —

я пообещал тогда Борису,

пожалев, – понятно, — старика.

Тот, кто на Москве в Кремле прописан

знает обо всём наверняка,

что поля бурьяном зарастают,

что деревня кончится вот-вот

президент и все министры знают…

А передо мной сейчас встаёт

как тогда, в том храме, сам блаженный:

кроткий вид, седая голова.

«Вы уж напишите непременно», —

слышу те же самые слова.

Я пишу и каюсь, что промедлил

с написаньем этих самых строк.

А прочтут их президенту, нет ли

ведает об этом только Бог…

       6

Жаль покидать места святые,

что снова станут далеки…

Как хорошо, что есть в России,

пусть маленькие, островки,

где нет людей, тебе знакомых,

и ты совсем не знаешь их,

но чувствуешь себя, как дома

и здесь ты свой среди своих,

где без вопросов обогреют,

дадут и пищу, и ночлег,

где о душе своей радеет —

не о богатстве – человек.

Где ты с волнением и страхом

под тяжестью грехов своих

подходишь к строгому монаху,

отходишь благостен и тих —

он, облечённый вышней властью,

надежд твоих не погубя,

благословил идти к причастью

уже прощённого тебя.

В ребяческие наши годы

в слезах, с заплаканным лицом

свои обиды и невзгоды

несли мы матери с отцом.

А взрослыми свои проблемы

и много прочего всего

несём сегодня, пусть не все мы,

Христу и Матери Его.

За стенами, которым сотни

их укрепивших долгих лет,

ты прочно защищён сегодня

от внешних горестей и бед.

А завтра, помолившись Богу

в обители в последний раз,

пойдёшь в обратный путь-дорогу,

и до тех пор, пока из глаз

не скроются за кромкой леса

и в тучах грозовых кресты,

на них из-под руки навеса

посмотришь, обернувшись ты

не раз, не два… И где б ты не был,

твой взгляд везде искать готов

на фоне облачного неба

резные абрисы крестов.

И пусть встают по всей России

и достают до облаков

кресты – как символ ея силы,

и страха для её врагов…

2008 год, г. Архангельск

Александр Росков


 
Поиск Искомое.ru

Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: "Русская беседа"