На первую страницу сервера "Русское Воскресение"
Разделы обозрения:

Колонка комментатора

Информация

Статьи

Интервью

Правило веры
Православное миросозерцание

Богословие, святоотеческое наследие

Подвижники благочестия

Галерея
Виктор ГРИЦЮК

Георгий КОЛОСОВ

Православное воинство
Дух воинский

Публицистика

Церковь и армия

Библиотека

Национальная идея

Лица России

Родная школа

История

Экономика и промышленность
Библиотека промышленно- экономических знаний

Русская Голгофа
Мученики и исповедники

Тайна беззакония

Славянское братство

Православная ойкумена
Мир Православия

Литературная страница
Проза
, Поэзия, Критика,
Библиотека
, Раритет

Архитектура

Православные обители


Проекты портала:

Русская ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
Становление

Государствоустроение

Либеральная смута

Правосознание

Возрождение

Союз писателей России
Новости, объявления

Проза

Поэзия

Вести с мест

Рассылка
Почтовая рассылка портала

Песни русского воскресения
Музыка

Поэзия

Храмы
Святой Руси

Фотогалерея

Патриарх
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Игорь Шафаревич
Персональная страница

Валерий Ганичев
Персональная страница

Владимир Солоухин
Страница памяти

Вадим Кожинов
Страница памяти

Иконы
Преподобного
Андрея Рублева


Дружественные проекты:

Христианство.Ру
каталог православных ресурсов

Русская беседа
Православный форум


Подписка на рассылку
Русское Воскресение
(обновления сервера, избранные материалы, информация)



Расширенный поиск

Портал
"Русское Воскресение"



Искомое.Ру. Полнотекстовая православная поисковая система
Каталог Православное Христианство.Ру

Литературная страница - Поэзия  

Версия для печати

Украденное небо

Триптих

ГЛАВА ПЕРВАЯ

( XIX век. Деревня Лов-га,

Каргопольский уезд,

Олонецкая губерния)

…В день весенний, тёплый, светлым маем

(как от нас те годы далеки!)

церковь в честь святого Николая

миром заложили мужики.

На большие камни плотно, ровно

– плотники – сам чёрт таким не брат! –

уложили окладные брёвна

длинные и толстые – в обхват,

окорив их, то есть, сняв с них кору,

вставив под передние углы

медные монеты, на которых

– царские двуглавые орлы.

Под присмотром кряжистого деда

опытного в плотницких делах

с утречка артель и до обеда

главную работу провела.

Ствол сосновый – он хотя и крепкий,

но топор – он острый и стальной:

крупные – в отруб – летели щепки,

дух распространяя смоляной.

В древесину свежую, как в тесто

мягко шли зубцы двуручных пил.

…Поп приезжий закладное место

тут же принародно освятил.

«Ну, робята, разогните спины,

славно потрудились, хорошо.

Есть зачин – он делу половина!» –

дал команду плотникам старшой.

День приметный был – Никола-вешний,

что приходит с позднею весной.

По такому случаю, конечно,

праздник люди сделали – двойной.

Загодя сварили миром пиво,

тесто развели – на пироги.

Весело гуляли и красиво

бабы в этот день и мужики.

На лужке плясали под тальянку

и в кадриль ходили много раз.

Праздник – это праздник, а не пьянка,

прежде так и было – не сейчас.

Вкруг лужка берёзы пили соки

сладкие – из глубины земли.

Над деревней, в небе, невысоко

плыли издалёка журавли.

…Хоть начало – делу половина,

как промолвил плотникам старшой,

путь до завершенья очень длинный –

это труд тяжёлый и большой.

Ну, какая техника в то время? –

знаем мы по книгам и кино:

для лошадки и бревно – беремя,

коли десять метров то бревно.

Если посчитать для интереса –

чтобы храм сосновый возвести

сколько брёвен этаких из леса

надо на лошадках привезти?

До сих пор на северные церкви

ахает заезжий человек,

слава их строителей не меркнет,

нет – растёт она из века в век.

А тогда… Наверно, было любо

людям наблюдать со стороны,

как трудились плотники на срубах.

…С той закладки храма, с той весны

несколько ещё минуло вёсен,

прежде, чем поднялся новый храм

высоченный, из столетних сосен

купола – по четырём углам,

и ещё один – посередине –

самый главный купол. Пять крестов

встали, как один, в небесной сини,

как бы утверждая торжество

православной веры в сём селенье…

Здесь как раз подходит мой рассказ

к главному… За месяц до Успенья

на деревню прибыл богомаз –

делать роспись храмового «неба»

по-простому, значит – потолка,

нужные пред этим справив требы*

в городке уездном. На века

богомаз вершил свою работу

на лесах, под крышей, на жаре.

Вряд ли, что он видел у кого-то

Библию с гравюрами Доре –

Гюстав был ребёнком ещё, кстати

в те года – здесь плагиата нет,

можно ль заподозрить в плагиате

мастера, коль выбрал он сюжет

не один из Ветхого Завета,

как потом, для Библии – француз:

сотворенье мира, тьмы и света,

Ева и Адам, терновый куст,

где Господь явился Моисею,

Авель, что был Каином убит.

Авраам ведёт толпу евреев

в землю Ханаанскую. Давид

в слёзном горе над Авессаломом,

и на колеснице – Илия,

Лот в виду горящего Содома.

Смерть Самсона…

Книга Бытия

вперемежку с книгой Даниила,

с Книгой Ездры, Судей, Книгой Числ…

Мастера рука изобразила,

(не придав сюжетам строгий смысл,

просто не расставив их по смыслу)

праотцов, и каждый – как живой.

Небо в храме будто бы повисло,

круг образовав, причём двойной

из картин больших, ветхозаветных

каждая размером два на два

не квадратных, а погонных метра.

«Полотно» такое мог едва

приподнять мужчина – не подросток:

для него основа из досок

сшита - из широких, гладких, плоских,

не пролезет даже волосок

в щёлку между досками – так плотно.

подогнали доски мастера,

К «небу» прикрепленные «полотна»

с паперти смотрелись на «ура».

Что уж это были там за краски –

знал секрет их только богомаз.

Люди восторгались: «Ой, как баско!»

(Нынче бы сказали проще – «класс!»)

…Церковь в честь угодника Николы

вскорости была освящена

и обнесена – вкруг – частоколом

а потом из камня-валуна

люди миром сделали ограду

вместо частокола. И берёз

насажали с той оградой рядом.

по всему периметру. Погост

утвердился сразу возле храма:

первые печальные кресты

и могилки появились прямо,

как минули летние посты

(церковь освятили на Крещенье).

В деревнях, раскиданных окрест,

жизнь иное обрела теченье –

прежде к каждым праздникам в уезд

люди на санях и на телегах

за пятнадцать (разве мало?) вёрст

по распуте, по жаре, по снегу

правились к обедне. И погост

находился от жилья не близко

а теперь всё стало под рукой:

в храме поминальную записку

батюшке подашь за упокой,

подойдёшь потом к родной могиле,

постоишь тихонько у креста…

Вот как раньше деды наши жили

здесь, в суровых северных местах.

Несколько раз в день на всю округу

разносили звон колокола.

Мерно, по очерченному кругу

жизнь вкруг новой церкви потекла…

*Требы – богослужения, совершаемые не ежедневно, а по их необходимости (по требованию)

ГЛАВА ВТОРАЯ

(ХХ-й век, вторая половина.

Та же деревня Лов-га,

Каргопольский район,

Архангельская область)

С той самой весны миновало

сто с гаком и вёсен, и лет.

От прошлого века осталось

по нескольку медных монет

в углах деревянного храма –

тех самых, с двуглавым орлом.

Уже не библейские хамы,

свои же – пустили на слом

все пять куполов, колокольню

(и скопом отправились в ад).

А в церкви – в ней вон как привольно -

колхозники сделали склад

для жита, овса и гороха,

большой – от двери до двери.

Эпоху сменила эпоха,

кумиров себе сотворив,

иконы сменив на портреты

в овечьем обличье волков.

… В свои, ещё малые лета –

(мне стукнуло девять годков,

когда из деревни соседней

мы жить перебрались сюда)

я в день – помню – солнечный, летний

впервые увидел тогда

громаду безглавого храма –

четыре избы в вышину.

Потом мы с ребятами прямо

у церкви играли в войну,

за рухнувшей прячась оградой,

в траве, меж осевших могил,

под пол заползали – в «засаду»

мальчишка любой проходил

под полом массивным – в присядку.

А в мае с церковных берёз

мы брали законную взятку

берёзовым соком. Я рос

как вся ребятня – атеистом

(хотя был в шесть лет и крещён).

Да что говорить – коммунисты

в великом фаворе ещё

тогда пребывали. Химерам

обманутый верил народ.

Я, помню, меня, пионера

один поразил эпизод:

в день летний по улице нашей,

деревней, с другого конца

шла бабка – Гуляева Маша,

горбатая – даже лица

не в силах поднять от дороги,

вся есть – вопросительный знак.

Брела, глядя прямо под ноги,

качаясь под ветром. Вдруг как

приткнулась у края канавы,

взяв в левую руку батог –

опору старушечью. Правой

креститься взялась – на восток,

на храм обезглавленный… Чудно

мне было смотреть на неё…

Но эта картина подспудно

хранилась в сознанье моём,

тревожила чем-то, томила,

я помню её и сейчас…

Мне где-то четырнадцать было,

когда я вошёл в первый раз

внутрь склада (название храма

сельчане забыли давно),

там взрослые, с ними и мама,

в мешки насыпали зерно.

И там мне представились сразу,

как только ступил в ворота

полотна того богомаза,

небесная их красота:

ни пыль от зерна и ни копоть

до «неба» достать не смогли…

Потом, когда стал я работать

в совхозе, мы в этой пыли

по правде сказать, задыхались,

лопатя ячмень и овёс

(до армии мне оставались

два года, я в здешний совхоз

зачислен был разнорабочим)

Мне утром давали наряд,

я рад был, когда среди прочих

людей попадал в этот склад:

(он, как и положено складу,

и ночью и днём – под замком).

С библейской тематикой – надо

сказать и отметить знаком

никто из колхозников не был,

и в Бога не верили – все.

Но все любовались на «небо»,

когда, отдыхая, в овсе

лежали, куря папиросы

(в ходу тогда был «Беломор»)

одним задаваясь вопросом,

неспешный ведя разговор,

кто там, наверху, нарисован:

«Вот этот мужик с бородой

у лодки – ох, лодка здорова! –

(а это был праведник Ной)

наверно, рыбак, если лодку

построил. Во-он, в самом верху!»

«А голая эта молодка

с зелёным листочком в паху,

в чужом, надо думать, что саде

вон - яблочко с веточки рвёт,

наверно, есть Ева!» «А дядя

в телеге, что по небу прёт

на трёх лошадях – сто процентов

Илья, понимаешь, пророк…»

* * *

Года пролетели моментом –

лет тридцать… И вот он, итог

к исходу двадцатого века:

заброшенный склад, то есть храм

незапертый – нет человека

навесить замок. По углам

пласты плесневелого жита

на паперти – птичий помёт:

воронами церковь обжита.

Лишь «неба» немеркнущий свод

всё так же на паперть взирает

глазами святых праотцов.

Здесь изредка люди бывают:

в деревню из разных концов

страны приезжает гоститься

к родне – городская родня,

да редкий москвич из столицы

заедет средь белого дня

в надежде хоть плошкой разжиться –

старинной – у местных старух.

А чем землякам погордиться –

моим – пред приезжими? Дух

кондовый остался лишь в храме.

Гостей не ведут – тащат в храм.

Вороний помёт под ногами

и даже прилипший к ногам

ничто по сравнению с «небом».

Вздыхает москвич: «Боже мой!

Такую «картиночку» мне бы

одну хоть, на стенку, домой!»

До «неба» же метров – все двадцать

от пола. Попробуй достать

картины – до них не добраться

и стати с какой доставать

их стали бы с «неба» сельчане,

коль гордость деревни – оно?!

… Музейщики не замечали

Никольскую церковь – давно,

ещё при Хрущёве Никите

какой-то партийный знаток

религий подвёл по наитью,

обследовав «небо», итог:

мол, Гюстав Доре, и не боле

мол, чистой воды плагиат.

На Божью отпущенный волю

сей храм, превратившийся в склад,

районным отделом культуры

(и как он его проглядел)?...

как памятник архитектуры

не числился, в общем, нигде…

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

(2001-й год, декабрь. Там же…)

А в России опять – время смуты,

воровская, лихая пора.

…В декабре ночь – три четверти суток,

рассветёт где-то в десять утра,

а в три дня начинает смеркаться,

да ещё если пасмурно днём,

то сельчане обедать садятся

с электричеством, то есть «с огнём»,

выражаясь на местном наречье.

А в четыре на улице – тьма,

и метелица лёгкая мечет

снег колючий на избы-дома.

Снег по стенам шуршит и по стёклам

закупоренных на зиму рам.

Сквозь метелицу смотрится блёкло

за берёзами старыми храм,

он и виден-то там еле-еле:

косы белых столетних берёз

распушились и заиндевели.

Из-за этих распущенных кос

разглядеть можно только фрагменты

очертаний и стен, и углов.

…Узких тропок неровные ленты

вьются около тёмных домов –

от крылечка к крылечку другому.

Спит деревня в полуночный час.

А по ней, тёмной силой ведомый,

пробирается крытый «КАМАЗ».

На машину не лают собаки,

никого во дворах – ни гу-гу.

Лишь подфарники светят во мраке,

рассыпая на белом снегу,

в колеях, пятна жёлтого света,

да урчит потихоньку мотор…

А за сутки до ночи – до этой –

овдовевший Шумилов Егор,

чья изба недалёко от храма

что-то странное стал замечать:

будто свет виден в храмовых рамах,

да вороны сильнее кричать

стали вдруг над церковною крышей,

беспокойнее сделались вдруг,

а из церкви самой будто слышен

шум невнятный – то скрипы, то стук.

Их Егор уловил спозаранку,

по нужде выходя – в туалет,

но свалил на недельную пьянку,

дескать – глюки, допился ты, дед,

поминая умершую бабку,

плачась в горе случайным гостям.

Нет бы дедушке шапку в охапку

да бежать с этой вестью к властям,

это б во время было и мудро –

сразу б взяли воров на испуг…

Но в декабрьское хмурое утро

обнаружили жители вдруг,

что ворота у церкви открыты

(тут же к храму сбежался народ)

и колёсами – круто! – прорыта

колея – аж до самых ворот,

и уходят следы от «КАМАЗа»

к большаку – грунтовому шоссе.

Кто-то бросил растерянно фразу:

«Мать твою…» И как кинулись все

в храм, ругаясь отборно. А толку? –

«неба» больше, естественно, нет,

лишь на паперти высится горка

досок ломаных… И сигарет

тут и там – дорогие окурки,

пук верёвок лежит у стены,

«сникерсовые» фантики, шкурки

от сырков, дорогой ветчины.

Да, сработала чётко и чисто

воровская лихая рука.

Надо, в сущности, быть альпинистом

чтоб «картины» достать с потолка.

Альпинисты, наверно, и были

по окуркам судить – два иль три,

и они сутки целые жили

и работали дружно внутри

помещения бывшего склада

зная, видно, что местный-то люд –

(ничего ему в храме не надо

в декабре) – не появится тут.

Что ж… Милицию вызвали сразу

из района… Пришёл «воронок»,

но найти только след от «КАМАЗа»

лейтенантик зелёный и смог.

Он три дня проходил по избушкам:

дескать, видел ли кто-нибудь что?

И хотя горевали старушки –

не помог лейтенанту никто:

всё сработано чисто и чётко…

Перегаром сивушным дыша

месяц пили палёную водку

деревенские три алкаша,

щеголяя большими деньгами

по питейно-торговым дворам.

Подозрение было, что в храме

алкаши помогали ворам

на погрузке и вывозе «неба».

Но известно у нас до сих пор:

коль на месте захвачен ты не был,

не замечен, не пойман – не вор!

И хотя им грозил: либо-либо –

жизнь иль смерть – возмущённый народ,

алкаши были немы, как рыбы,

те, которые, бьются об лёд.

Если б их посильней припугнули

не в деревне, а там – ясно, где…

Да руками на «небо» махнули:

«Хрен-то с ним!» – «следаки» в ОВДе –

раз не числится «небо» в реестрах,

дело «шить» по нему ни к чему.

…Где пропало оно – неизвестно,

где всплывёт? Было нужно кому

проворачивать дело такое –

альпинистов сюда засылать

да машину держать под рукою?...

Тот «КАМАЗ» не найти, не догнать.

Если кто-то и видел «КАМАЗа»

из окошка в ночной темноте,

вряд ли б смог догадаться он сразу –

«МАЗ» ли это? «УРАЛ»?... Да и где

номера разглядеть среди ночи…

Как три рыбы молчат алкаши…

А без «неба» теперь, между прочим,

как живой человек без души

стала жить в новом веке деревня.

С ночи той миновало шесть лет…

Как всегда зеленеют деревья

вокруг храма. Но гордости нет

у моих земляков, больше к храму

не приводят приезжих гостей.

Да всё чаще случаются драмы:

из сюда доходящих вестей

знаю я, что Парфеев Серёга

мать родную по пьяни убил,

что уходит народ понемногу

на тот свет – с каждым годом могил

прибывает на новом погосте.

Молодёжь в города подалась.

Мужики ж в безысходности-злости

на продажную новую власть

пьют безбожно дешёвое «шило»*.

Безработица в семьях, нужда.

Всё, что дорого было и мило

улетело, его никогда

не вернёшь, и насущного хлеба

землякам в день не каждый видать.

Вот что значит – остаться без «неба» –

из деревни ушла благодать.

Если что-то её сохраняет,

то на царских монетах – орлы

в углах храма… Пусть лучше не знают

рабы Божьи про эти углы…

* «шило» – технический спирт

г. Архангельск,

2007 год

Александр Росков


 
Поиск Искомое.ru

Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: "Русская беседа"