На первую страницу сервера "Русское Воскресение"
Разделы обозрения:

Колонка комментатора

Информация

Статьи

Интервью

Правило веры
Православное миросозерцание

Богословие, святоотеческое наследие

Подвижники благочестия

Галерея
Виктор ГРИЦЮК

Георгий КОЛОСОВ

Православное воинство
Дух воинский

Публицистика

Церковь и армия

Библиотека

Национальная идея

Лица России

Родная школа

История

Экономика и промышленность
Библиотека промышленно- экономических знаний

Русская Голгофа
Мученики и исповедники

Тайна беззакония

Славянское братство

Православная ойкумена
Мир Православия

Литературная страница
Проза
, Поэзия, Критика,
Библиотека
, Раритет

Архитектура

Православные обители


Проекты портала:

Русская ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
Становление

Государствоустроение

Либеральная смута

Правосознание

Возрождение

Союз писателей России
Новости, объявления

Проза

Поэзия

Вести с мест

Рассылка
Почтовая рассылка портала

Песни русского воскресения
Музыка

Поэзия

Храмы
Святой Руси

Фотогалерея

Патриарх
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Игорь Шафаревич
Персональная страница

Валерий Ганичев
Персональная страница

Владимир Солоухин
Страница памяти

Вадим Кожинов
Страница памяти

Иконы
Преподобного
Андрея Рублева


Дружественные проекты:

Христианство.Ру
каталог православных ресурсов

Русская беседа
Православный форум


Подписка на рассылку
Русское Воскресение
(обновления сервера, избранные материалы, информация)



Расширенный поиск

Портал
"Русское Воскресение"



Искомое.Ру. Полнотекстовая православная поисковая система
Каталог Православное Христианство.Ру

Литературная страница - Поэзия  

Версия для печати

Листопад

Из писем брату

* * *

Брат мой Колька, насмешник и циник,
посидим без огня и гостей.
Наших лет электронные цифры
замелькали как будто скорей.
 
Ничего. В середине ладони
трудных странствий легла борозда.
Эта крепкая линия дома,
мы-то думали — для баловства:
 
приставучим цыганкам монета,
суеверие и ворожба...
Как-то страшно немного, что это
оказалась и вправду судьба.
 
Как-то жить стало холодно, что ли,
но душа не забыла тепла.
Ты вприщур не поглядывай, Коля,
не держи на брательника зла.
 
Закружились мы все, замотались
в этой жизни, забывши про смерть.
Если честно — всегда мне мечталось,
как сегодня, с тобой посидеть.


Всё хотелось сказать о хорошем,
мне про это хитрить ни к чему.
Мы с тобой чем-то очень похожи,
только чем — я и сам не пойму.
 
Ты прости, что для нежности мало
скорой жизни, что грубы слова,
что смертельной петлёй повязала
нас суровая нитка родства.
 
Хоть не так мы друг друга и любим,
как приятно бы было стишку,
посидим, словно близкие люди.
Я теперь никуда не спешу.
 
В этот вечер, красивый и тёплый,
дорог воздуха каждый глоток.
Я сегодня по-новому добрый
и простой, как газета "Гудок".
 
В слабом облаке чайного пара
ты как будто родней для меня.
Нам такая звезда перепала,
что ладони болят от огня.
 
В паутине метро городского,
средь азартных обгонов машин
нам тепло под одним гороскопом,
как бы я тебе ни был чужим.
 
Помнишь юность? — хвастливо и ловко
враз мы брали любые мячи,
ладно шла наша быстрая лодка,
всем замкам подходили ключи.
 
Знаешь, брат, ничего не воскреснет.
Обломилось у лодки весло.
Мне мерещится, с матерью вместе
всё, что было в душе, умерло,
 
замелось снеговою порошей,
придавилось могильным крестом
в славном городе Золотоноше —
в глухомани, забытой Христом.
 
Там, где мама служила в больнице,
в страшном всё запустенье давно.
Наша хата теперь за границей,
за кордоном ревучий Днипро.
 
Жалко, брат, до отчаянья жалко,
что едва лишь себя назовёт
"президентом" — и всякая шавка
вправе мучить великий народ.
 
Жаль в дождя заунывное пенье
на делянках колхозных усадьб
это вечное долготерпенье
за прополкой согнувшихся баб,


разорённые фермы и фабрики,
алтари православных церквей,
этих гривен конфетные фантики,
этих свыкшихся с жизнью людей.
 
Жаль, что мы не воротимся,
жалко, что уехали, жить всё спеша.
А потом развалилась Держава
и к стишкам охладела душа,

так — напишешь два слова, и баста:
черепашья какая-то грусть.
Неужели отвык улыбаться
я — как целый Советский Союз —

разворованный, кровоточащий,
в дых подраненный падлами волк?
Мы ещё огрызнёмся, товарищ!
Это есть наш последний, хрипящий
и предсмертный, но яростный вой.
 
Всё не канет в забывчиву Лету.
Вышний суд злей судейских сутяг,
вот те крест, брат, притянет к ответу
крючконосый кремлёвский сходняк
за реформ их грабёж и обманы,
беспризорных вокзальных детей
и за наших святых ветеранов,
и за наших седых матерей,
за дурацкие "чеки" Чубайса,
Белый Дом, полыхавший в огне,
и за клочья кровавого мяса
и ненаших, и наших в Чечне.
 
Как картёжный кидала, в азарте
к деньгам кинулся враз новый век,
но одним барышом да базаром
русский не проживёт человек.
 
Не навеки в зелёную плесень
долларей всё ж погрязла душа —
иногда она просит и песен,
и поплакать, или, не дыша,
вдруг застыть, глядя в серое небо,
где до самого края земли
степь с колосьями русского хлеба
и по-русски кричат журавли...
 
Пусть в жестоком всеобщем азарте
не видать мне удачи вовек,
хорошо, что на этом базаре
я тебе не чужой человек.
 
Погуляем без спутниц сегодня.
Дачный лес обаятельно тих.
Глухо кашляя, курит на брёвнах
сторож — мрачный, загадочный тип.
 
Трётся рядом седая собачка,
только с нас ничего не возьмёшь.
Сами в жизни заради подачки
мы не раз поднимали скулёж.
 
Пусть на козыри выпали крести,
а у нас только бубна в руках —
не один ещё клок грубой шерсти
в человечьих оставим клыках.
 
Я хочу, чтобы в драках кастетных
мы с тобой никогда не смогли
разорвать корневую систему
дома,
        родины,
                  братства,
                               любви.
У тебя "жигуленок" немытый,
непроглядна за окнами ночь.
Ничего. И на этом "корыте",
прорезая и темень и дождь,
газанём, брат, разбрызгивать лужи,
вдрызг срывая рычаг скоростей.
Погляди — будто мёртвые души
в полумгле елисейских полей,
мельтешат на подъездах к селеньям
мотыльки милицейских постов.
Прытко пляшут на наших дисплеях
сумасшедшие цифры годов —
только рухлые избы мелькают
по расхристанной нашей земле.
А была бы Россия иная,
может быть, и не выпало б мне
окаянного дара такого —
прорицателя и ведуна —
молвить обетованное слово,
холодящее душу до дна.

* * *

Русь моя! деревца тонкого
ночью морозною стынь.
Кислая наша антоновка,
горькая наша полынь.
 
Смёрзлась зимой, но оттаяла,
ртом из-под снега дыша,
гиблая наша Цветаева,
голая наша душа
 
вся голубая и нежная
после кровавой беды,
лунка, сестрица подснежника,
лужица талой воды.
 
И колыбельная матери,
и ветерок над рекой,
запах лампадного маслица
в сельской церквушке родной.
 
Очень неброско, пусть матово,
и Левитан, и Крамской.
Ясновельможной Ахматовой
горестный голос грудной.
 
Тихое наше Шахматово,
яснополянский покой.
Станции типа Астапово,
в лаптях по снегу Толстой.
 
Север мы, Господи, север.
Тает лишь в солнечный срок
наш предвесенний Есенин
и антарктический Блок.
 
Даже бессмысленный лютик
в этом контексте — святой.
Люди мы, Господи, люди,
в смысле, что каждый — изгой.
 
Их уже топят потопы,
зной изнуряет и смог.
Мы на закате Европы
ложа Великий Восток.
 
Чуб смоляной под картузом,
рьяной гармошки трёхряд.
Розанов наш и Кутузов,
Прохоровка и Сталинград.
 
Церковь на сельском пригорке
рухлая и без креста.
Горе нам, Господи, горе,
вдругорядь распявшим Христа.
 
Ставили вроде бы "Чайку",
а получилось "На дне".
Наш величаво-печальный —
или не наш уже? — Днепр.
 
Волга у устья затеряна
зарослей заводных меж.
Сонную эту артерию
только Ты не перережь.
 
Сонмы их, Господи, сонмы,
будто деревьев в лесу.
Дай им свободу их слова,
чесночную их колбасу.
 
Вдосталь, до самого верха
и до блевоты в конце
дай им права человека,
чёртов их банк и процент.
 
Не отымай у нас только
неба морозную стынь,
тайную нашу Обломовку,
кислую нашу антоновку,
горькую нашу полынь.

* * *

Снова где-то за хлебным киоском
деревянные мокнут дворы,
снова дождик в разгар сенокоса,
перепутья, овраги, бугры.
 
И в глуши, где-нибудь у Покрова,
где над хлевом сгущается мрак,
как на грех снова чья-то корова
не отелится к сроку никак.
 
Что тебе в этой серой пустыне,
одинокий простой человек?
Самый тягостный, самый постылый
и кровавый закончился век.
 
Сами всё ж таки, Господи, сами
были злее любого зверья,
для чего-то читали Лассаля,
почему-то убили царя.
 
В гнойных ямах, лишь вьюгой отпеты,
честь и гордость великой страны,
как последняя падаль, поэты
и философы погребены.
 
Дуют в спину, грозятся из мрака —
мол, придёт ещё наша пора —
сквозняки соловецких бараков
и колымских болот мошкара.
 
Где копнёшь — всюду русские кости.
Много лет пролетело с тех пор.
Но всё так же листвою под осень
сыплет старый берёзовый бор.
 
И в канун двадцать первого века
на глухом полустанке всегда
та ж железнодорожная ветка
вдаль простёрлась незнамо куда.
 
Так же в пору некрасовской стужи,
где полёг не один арестант,
ледяная позёмка утюжит
каторжанский Владимирский тракт.
 
Так же чью-то в натопленном срубе
греет душу трескучий огонь
и гудят дымоходные трубы,
и за наледью тусклых окон
 
так же неудержимо и дерзко
рвётся вдаль дикий ветер степной
и Россия, как нянька из детства,
что-то глухо поёт за стеной.

* * *

Грусть грызёт мою жизнь, как окопная вошь
или крыса в ночном закутке,
но зато я умею предсказывать дождь
и немного гадать по руке.
 
Если птицы летят высоко-высоко
и почти что закончился март,
значит, будет тепло, значит, будет легко
расставаться, любить, умирать.
 
Глянешь в небо, и тотчас поймёшь, как Дамокл:
тонок волос, безжалостен меч.
Если озимью стелется низкий дымок,
Значит, хватит несбыточных мечт.
 
Если крупно и густо неделю подряд
белокурая вишня цветёт,
значит, будет, у нас на селе говорят,
урожайный на ягоду год.
 
А ещё говорят, — мне об этом сказал
как-то в детстве какой-то старик, —
будто бы он случайно однажды узнал
из каких-то таинственных книг,
 
что один человек, это было давно,
усмехаясь в густой бороде,
иногда превращал даже воду в вино
и спокойно ходил по воде.

Дмитрий Нечаенко


 
Поиск Искомое.ru

Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: "Русская беседа"