На первую страницу сервера "Русское Воскресение"
Разделы обозрения:

Колонка комментатора

Информация

Статьи

Интервью

Правило веры
Православное миросозерцание

Богословие, святоотеческое наследие

Подвижники благочестия

Галерея
Виктор ГРИЦЮК

Георгий КОЛОСОВ

Православное воинство
Дух воинский

Публицистика

Церковь и армия

Библиотека

Национальная идея

Лица России

Родная школа

История

Экономика и промышленность
Библиотека промышленно- экономических знаний

Русская Голгофа
Мученики и исповедники

Тайна беззакония

Славянское братство

Православная ойкумена
Мир Православия

Литературная страница
Проза
, Поэзия, Критика,
Библиотека
, Раритет

Архитектура

Православные обители


Проекты портала:

Русская ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
Становление

Государствоустроение

Либеральная смута

Правосознание

Возрождение

Союз писателей России
Новости, объявления

Проза

Поэзия

Вести с мест

Рассылка
Почтовая рассылка портала

Песни русского воскресения
Музыка

Поэзия

Храмы
Святой Руси

Фотогалерея

Патриарх
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Игорь Шафаревич
Персональная страница

Валерий Ганичев
Персональная страница

Владимир Солоухин
Страница памяти

Вадим Кожинов
Страница памяти

Иконы
Преподобного
Андрея Рублева


Дружественные проекты:

Христианство.Ру
каталог православных ресурсов

Русская беседа
Православный форум


Подписка на рассылку
Русское Воскресение
(обновления сервера, избранные материалы, информация)



Расширенный поиск

Портал
"Русское Воскресение"



Искомое.Ру. Полнотекстовая православная поисковая система
Каталог Православное Христианство.Ру

Литературная страница - Поэзия  

Версия для печати

Карантинная бухта

Из новой книги

       ПРИБЫТИЕ

Из толщи скрипучей тоннеля,

бока, что ль, свои ободрав,

замедленно, еле-еле,

на свет выникает состав.

В пронзительном терпком створе

слепящего известняка

я   вижу ещё не море,

а синий клинок пока.

Мне ль ждать миражей и обмана?

Я здесь не к параду гость.

Пещерных глазниц Инкермана

смертную вижу кость.

В окно вплывает, серчая,

пустопорожний док.

Ещё я не вижу чаек, –

лишь неба пылающий клок.

Вопрос портового крана

в причальные рельсы врос.

В трюм, как в открытую рану,

не опускают трос.

Но я о беде твоей, город,

на стогнах не стану вопить,

затем, что ты светел, молод,

ты так порываешься жить.

Буксир ползёт по затону

пустому, где реял флот.

Спасибо вам, что к перрону

никто встречать не придёт.

 

ТОЛСТОЙ НА БАСТИОНЕ

На бастионе новичку неловко.

Поддельна тут ухмылка на губах.

Ещё не началась артподготовка,

но и бывалых забирает страх.

В тумане знобком выглядят зловеще

ствол и лафет, шинели воротник.

Что мельтешить, какой тебе обещан

день или час, иль этот самый миг?

Под сапогом – расквашенная глина.

Убитых грузят. Ядра волокут.

Чуть проступает ихняя долина.

Но не   зевай… Враз козырёк снесут.

Когда же будет на него управа?

Ишь, перемирья запросил на час.

Нору сапёр-французик роет браво –

заводит мину, шерами, под нас.

Их из-за моря понаплыла тьмища:

сэр и мусье, и турка, и арап.

Да наши по ночам в разведку рыщут –

Европе забивают в дуло кляп.

Но вот беда! Блиндаж в четыре ската

не выдержал… Полно прорех и дыр…

Ну, подождите, бравые ребята,

я покажу вам и войну и мир.

 

             *    *    *

Севастопольские антиквары,

археологи, нумизматы,

как пещерные люди, стары,

а иные, как я, бородаты.

Соблюдают свою заботу.

Как цари, снисходительно-зорки,

соберутся опять в субботу

за Петром и Павлом, на взгорке.

И тряхнут из мешков забавой

в память всех, кому к нам неймётся:

штык покажут фашистский ржавый,

кортик а́глицкого флотоводца.

Ишь, глаза разбегутся сами!

Как на пуговки   не подивиться

эти кругленькие, с нумерами

полков ли французских, дивизий?

А турецкие бурые фески?

А щербатый тесак зуава?

Хороша ты, в хламе и блеске,

Экспедиции трубная слава.

Тут отметились все понемножку.

И монголы мелькнули, и готы.

И бренчит мамалыжная ложка

в котелке румынской пехоты.

Но советских времён гранаты

как с иголочки, вижу, одеты…

Чу!..   зовут к себе нумизматы.

В их тетрадках тяжких – монеты.

– Вам динарий римский, старинный?

Он – в особой   цене и весе.

Но за бухтой у нас Карантинной

свой монетный двор в Херсонесе.

Потому византийцев – обилье.

Потому-то с небрежной лаской

Македонца деньгу Василья-

базилевса тут кличут «Васькой».

Глянь, Михайло Третий, медяшка.

Его Васька спровадил с трона.

Хоть Михайло и пил, бедняжка,

порешили его беззаконно.

Все монеты по-своему дивны.

Но от гривней новейших отрыжка.

Вот, зато, настоящие гривны –

новгородское серебришко.

Не раззявы тут, не   идиоты.

Разумения наши крепки,  

и в обмен не берём банкноты

заслюнявленного мазепки.

Да, разгулка у нас неплохая.

Не одни лишь купюры-монеты.

Хошь, шальвары Бахчисарая,

хошь, Мицкевича сыщем сонеты.

– Хорошо у вас на досуге

побродить. Память держите в силе.

Ну, а, может, что слышали, други,

о Философе, о Кирилле?

– Навестил нас и он в годы стары.

На епископском жил подворье

и отсель отлучался в Хазары.

Но о том – распытай у моря…

Впрочем… Тут старикан приходит

раз в году, напогрев, в апреле.

Книгу держит, евангелья вроде.

Буквы в ней разберёшь еле-еле.

«Эту самую книгу, – кажет, –

русским слогом в ту пору сложили,

чтоб Философа ею уважить,

чтоб дерзанье возжечь в Кирилле…

Он и взял те знаки – аз-бу́ки,

и кириллицей их назвали.

А без этой подсказки – дудки! –

сам придумал бы их едва ли…»

Так – не так? Приезжай ближе к маю.

Может, дедку того и встретишь.

Ну, а где он ютится, не знаю,

только книга – совсем уже ветошь…

 

АДМИРАЛЬСКИЙ СОВЕТ

Могила АдмираловВсе сроки вышли – дней, часов, минут.

Три адмирала терпеливо ждут

на свой совет коснеющего брата.

До Графской пристани от Северной волна

доставит чёлн четвёртого. Молчат

сопровождающие адъютанты.

Горячий   полдень онемел над бухтой.

Прощай, волна. Теперь – недалеко:

на городском холме,   где, знает сам он,

назначен их торжественный совет.

Что рассуждать о долге, славе, чести?

Краеугольные четыре – вместе.

Летят четыре лёгкие корвета

в четыре стороны земного света.

Четыре ветра веют без обмана

в   четыре   поднебесных океана.

В четыре компас указует шири.

Евангелий у Бога сколь? – Четыре!

У синего креста на белом поле

про нас четыре суть угла, не боле.

Возляжем же крестом на ложе склепа,

плечом к плечу. Надёжна смерти скрепа.

Ты, Лазарев! Корнилов, ты! Истомин!

И ты, Нахимов!.. Общий срок исполнен.

Мы дождались друг друга. Снова вместе.

К чему ж слова о долге, славе, чести?..

Над Севастополем, как прежде, канонада.

От запада ещё одна армада

вспухает тучей. Всё-то им неймётся.

Ползут. Наглеют. Щурят хищный глаз.

Но свой совет четыре флотоводца

с тех пор не прерывают ни на час.

             

КАРАНТИННАЯ БУХТА                                 

                                               Ты помнишь, в нашей бухте сонной

                                               Спала зелёная вода,

                                               Когда кильватерной колонной

                                               Вошли военные суда.

                                               Четыре серых…

                                                                 Александр Блок

 

Сколько раз от вокзала спешил напрямик

прочитать твои камни, как остовы книг.

Сколько раз к этой бухте от серых руин

я спускался, счастливый, как в день именин.

Здравствуй, шёпот зелёной хрупкой волны.

Херсонес, мне твои позывные родны.

… Серый «сторож» застыл. Дизель чуть дребезжит.

Но на палубе пусто. Вода – малахит.

В очертанье надстроек – дерзость, напор.

Отдых дали команде… Ночью – в дозор.

Чей он? Наш ли, чужой? Ну, а сам-то ты чей?

Я? – Москаль белорусско-хохлацких кровей.

«Чей он?» Глуп, сознаюсь, и постыден вопрос!

Но уже, как бурьян, между нами пророс.

А Владимир? Он чей, что стоит за спиной?

Белоплеч и высок, шлем горит золотой.

Чья крещальня вблизи от его алтарей?

Слог священных молений, скажите мне, чей?

Не Солунские ль братья в сей город вошли,

чтоб согласье расслышать славянской земли?

Киев, Ладога, Полоцк, Тамань… – они чьи?

Ярославны и Игоря чьи соловьи?

Что мы делим, безумцы? Иудина злость

подстрекает дробить наших праотцев кость.

Душу, море и сушу как в ступе толчём,

чтоб тащить на торги: «Что по чём? Что по чём?»

Визг раздорный в семье – он чумнее чумы.

На́ смех свету всему разбежимся ли мы?

Безъязыкие рты и безглазые лбы –

вы, кто общей отрёкся земли и судьбы.

Есть народ. Он на два иль на три неделим.

Есть Господь. Он и в трёх ипостасях един.

… Склянки бьют. Херсонес. Дизель вслух задрожал.

«Сторож» к ночи покинет дремотный причал.

Пусть он держит рубеж от беды и пропаж.

Чей он? Наш!

5.01.10

Юрий Лощиц


 
Поиск Искомое.ru

Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: "Русская беседа"