На первую страницу сервера "Русское Воскресение"
Разделы обозрения:

Колонка комментатора

Информация

Статьи

Интервью

Правило веры
Православное миросозерцание

Богословие, святоотеческое наследие

Подвижники благочестия

Галерея
Виктор ГРИЦЮК

Георгий КОЛОСОВ

Православное воинство
Дух воинский

Публицистика

Церковь и армия

Библиотека

Национальная идея

Лица России

Родная школа

История

Экономика и промышленность
Библиотека промышленно- экономических знаний

Русская Голгофа
Мученики и исповедники

Тайна беззакония

Славянское братство

Православная ойкумена
Мир Православия

Литературная страница
Проза
, Поэзия, Критика,
Библиотека
, Раритет

Архитектура

Православные обители


Проекты портала:

Русская ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
Становление

Государствоустроение

Либеральная смута

Правосознание

Возрождение

Союз писателей России
Новости, объявления

Проза

Поэзия

Вести с мест

Рассылка
Почтовая рассылка портала

Песни русского воскресения
Музыка

Поэзия

Храмы
Святой Руси

Фотогалерея

Патриарх
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Игорь Шафаревич
Персональная страница

Валерий Ганичев
Персональная страница

Владимир Солоухин
Страница памяти

Вадим Кожинов
Страница памяти

Иконы
Преподобного
Андрея Рублева


Дружественные проекты:

Христианство.Ру
каталог православных ресурсов

Русская беседа
Православный форум


Литературная страница - Поэзия  

Версия для печати

Время

Из новой книги

ВРЕМЯ

 

Чинит одежду старому Симбе старая Земба.

В твёрдую землю мотыгу вонзает Симба

(выцвели волосы под африканским небом,

шапка волос над морщинистым ликом – нимбом).

Время любит поспать во дворе на циновке,

той, что прабабка Зембы плела из соломы,

здесь не нужна быстрота его и сноровка,

здесь оно, видно, течёт и живёт по-другому.

«Скоро не станет Симбы, не станет Зембы, –

думает Время. – Скоро меня не будет.

Скоро свернётся в свиток старое небо».

Долго мотыжат землю в долине люди

в центре затерянного плоскогорья.

Долго летят на Север отсюда птицы.

Разве что Время – и здесь, и у синего моря

одновременно.

Но, может, ему это снится?

Вот оно дремлет на печке, на тёплой лежанке,

грустную сказку слушает Время вполуха,

чем та закончится сказка, пожалуй, неважно –

важно, что жили да были старик со старухой.

 

***

Тёмное время. Посёлок Глухое.

Пригород. Царство последних бараков.

Город – рукою подать – за рекою,

только автобусы редки, однако.

Выйдешь из дому: высокая насыпь,

мост неухоженный в снежных заносах,

а под мостом, проторённая наспех,

тропка петляет по снежным откосам.

А сараюшек бесхозных, сторожек!..

Рай для заблудших: не нужно скитаться,

здесь при печурке зимою возможно

выпить, согреться и лета дождаться.

Свыклась душа с неуютным пейзажем,

долго смирялась, смирилась, похоже, –

эти снега, почернённые сажей,

краше не стали, но стали дороже

сердцу.

Спроси, что оно разглядело,

глазу невидимое, в округе?

В этих извечно забытых пределах,

где, надрываясь в тяжёлых потугах,

мчатся составы, грохочут вагоны,

у переезда пугая прохожих,

и огонёк над дырявым перроном

на светофоре мигает, тревожа? –

я не отвечу.

Сливается с болью

радость.

Назавтра – нежданным подарком –

солнце из чёрной трубы да на волю

выпустит старая кочегарка.

В блеске морозном покатится спешно

яблоко зимнее в морок окрестный,

было – и нет, но, конечно, утешит

строчка про «день (помню с детства)

чудесный».

 

Санта Лючия

Помнится только: матушка пела…

Константин Скворцов

 

Мама пела «Санта Лючию»

в маленьком клубе деревни Медведково,

где в избах светились – пусть не лучины,

но керосинки – нередко.

Ах, какие здесь жили девки – царевны!

Только их томные взгляды пропали втуне:

первый парень (и первый баянист) на деревне

навсегда московскую выбрал певунью.

Практикантку, «артистку», столичную «кралю»,

и увёз на Север от Москвы подальше…

Может быть, невзгоды холодного края

не делали её краше,

но мама пела «Санта Лючию» –

и лицо становилось нежным-нежным,

а баян уже зачинал «Лучину»,

«Стёжки-дорожки», и «компас земной» – «Надежду».

Она пела, папа играл на баяне –

далёкое время, счастливое самое!

Помню – с детства своего раннего,

как смотрел отец на поющую маму.

Она могла быть в потёртом халате,

губной помадой пользовалась неумело,

да какое дело – до помады и платья,

если она – пела!..

Песням дивилась лесная округа,

недаром в юности сцену и славу пророчили,

а пропела всю жизнь для милого друга,

для семейного круга, для нас, для дочек.

Вот дочки и помнят: голос её и голос баяна,

как слитно грустили они и радовались вместе,

как смотрел отец на поющую свою Татьяну –

до конца, до последней их общей песни.

 

КАРГОПОЛЬ

 

Для того ли, чтобы не прилепляться мне ко всему земному,

ни к малой родине, ни к уютному дому,

повезли меня – на руках маминых – от московских бульваров,

от Самотёки на поезде, а дальше – в грузовике старом

на край света – так маме казалось – в лесные дали,

по дороге в избушке ледяной пеленали?

И городок перед мамой, а, значит, и предо мною,

вставал, завораживал странною красотою…

До красоты ли ей было, до странности этой,

когда в их жилище – ни тепла, ни света?!

И соседка спрашивает, будто случайно:

муж-то, мол, в командировке опять нечаянной?

Конечно, можно поплакать, но лучше сходить за водою,

мимо детского дома, что в церкви был на постое.

А наш домишко ютился у церкви под боком,

ребятня из церковных глазела окон

и бегала к нам на крылечко, и самых малых

мама кормила, коль было чем, и, как могла, согревала.

 

И гуляла по городу – со мной на руках – мама,

а вдоль берега – без крестов – храмы, храмы…

И ангелы брошенных храмов над нами пели,

что в Божьих руках надёжнее и теплее…

Только мама крепко-крепко меня обнимала,

уносила домой, кутала в одеяла,

дрова колола, печку топила, зажигала свечи, –

папу ждала.

О сегодняшнем думала, не о вечном.

А ещё она пела о весёлых стрекозах…

И ангелы пели

о том, как надёжно и радостно в руках Божьих,

и сладко спала я под ворохом тёплой одёжи,

и домишко наш не пропал, не исчез в метели.

 

ПЛАСТИНКА

 

Сердилась соседка и стучала в стенку,

и была права, что ни говори!

Когда за стенкой часами ладно бы «летка-енка»,

а то какая-то «Мария, Мари»!

Брошен портфельчик, и я – в танце

кружусь, межсоседский нарушив лад,

и голосом страстным Марио Ланцы

поёт для меня «влюблённый солдат».

И капли итальянской горячей кро́ви

в моей далеко не южной крови́

бушуют, пылают и рвутся к морю:

«О Мари, о Мари-и-и!

Пам-парам-пам-пам-пам пам-парам-пам-пам-пам

Пам-парам-пам-пам-пам пам-парам-пам-па…»

 

Достались от предка из рода – запомнилось так – Масса́ри,

а точнее уже не узнать ни в жисть,

кому-то – голос, кому – глаза тёмно-карие,

а мне вот зов издалёка: «Вернись!»,

Как пластинка звала – в Сорренто, в Сорренто

вернёмся, уедем, умчимся, уйдём!

А из наших окошек на три стороны света –

берёзки с рябиной да серенький окоём,

что сердце моё отпустят едва ли,

но искорке чужедальней разрешают гореть – гори!

Не пою, не танцую давно… не забываю:

«Ой, Мари, ой, Мари-и-и-и…

Пам-парам-пам -пам-пам пам-парам-пам-пам-пам

Пам-парам-пам-пам-пам пам-парам-пам-па…»

 

***

Брошенка Антонина –

деревенская моя бабка далёкая,

чужая совсем, как будто ненастоящая.

Настоящая – «акала», а не «окала»,

настоящая стелила простынки хрустящие,

укладывала, баюкала, баловала конфеткою…

А эта пряталась за лесами дремучими

в деревне дикой с названьем Медведково,

лишь весточки слала от случая к случаю.

Не помню ни запаха её, ни голоса,

раз всего и сидела у неё на коленях:

на фото – палец во рту и гляжу растерянно,

она в платочке, прикрыты волосы.

 

Всю войну у печи… По ночам еле-еле –

дети ждут – брела от пекарни в темени.

«Антонина твоя другому греет постелю!» –

солгала соседка, но пришлось письмецо ко времени:

шёл дед с фронта, шёл,да не к дому –

к молодой озорной фронтовой подруге.

Что же, и эта история многим знакома,

вот и неслось по деревенской округе:

 

Я пекла кирпичики,

хлебные буханки,

потемнело личико,

стала как цыганка.

 

Мне бы новое пальто

да платок из гаруся́!

А не люби меня никто –

я не наваливаюся́.

 

Она ли пела, или соседушка её забубённая,

виноватая перед ней, и ею прощённая?

Да и как не простить: у соседки дети – сиротками.

А у неё муж – живой всё-таки.

И ждала его, пока жив был в своей Украине,

забывший совсем про неё, Антонину,

стыдившийся её деревенской «дремучести».

Умерла вслед за ним, сказали:

отмучилась.

Елена Кузьмина


 
Поиск Искомое.ru

Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: "Русская беседа"