На первую страницу сервера "Русское Воскресение"
Разделы обозрения:

Колонка комментатора

Информация

Статьи

Интервью

Правило веры
Православное миросозерцание

Богословие, святоотеческое наследие

Подвижники благочестия

Галерея
Виктор ГРИЦЮК

Георгий КОЛОСОВ

Православное воинство
Дух воинский

Публицистика

Церковь и армия

Библиотека

Национальная идея

Лица России

Родная школа

История

Экономика и промышленность
Библиотека промышленно- экономических знаний

Русская Голгофа
Мученики и исповедники

Тайна беззакония

Славянское братство

Православная ойкумена
Мир Православия

Литературная страница
Проза
, Поэзия, Критика,
Библиотека
, Раритет

Архитектура

Православные обители


Проекты портала:

Русская ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
Становление

Государствоустроение

Либеральная смута

Правосознание

Возрождение

Союз писателей России
Новости, объявления

Проза

Поэзия

Вести с мест

Рассылка
Почтовая рассылка портала

Песни русского воскресения
Музыка

Поэзия

Храмы
Святой Руси

Фотогалерея

Патриарх
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Игорь Шафаревич
Персональная страница

Валерий Ганичев
Персональная страница

Владимир Солоухин
Страница памяти

Вадим Кожинов
Страница памяти

Иконы
Преподобного
Андрея Рублева


Дружественные проекты:

Христианство.Ру
каталог православных ресурсов

Русская беседа
Православный форум


Подписка на рассылку
Русское Воскресение
(обновления сервера, избранные материалы, информация)



Расширенный поиск

Портал
"Русское Воскресение"



Искомое.Ру. Полнотекстовая православная поисковая система
Каталог Православное Христианство.Ру

Литературная страница - Поэзия  

Версия для печати

Холодеет, светая…

Из книги «День необратимый»

*   *   *

Холодеет, светая,

Небо – словно слюда.

... Совершенно седая,

ты приходишь сюда.

 

Тянет тинной водою,

и кричит козодой

над тобой, молодою,

совершенно седой.

 

Хочешь – ветром подую,

хочешь – в дверь постучу,

совершенно седую

от тоски отучу?..

 

Рыбок робкая стая,

бликов беглый поток.

Совершенно седая,

надеваешь платок.

 

Голубеет, светая,

пьет росу козодой.

Остаешься, святая,

совершенно седой.

 

Ветром я не подую,

мне ли в двери стучать,

совершенно седую

от тоски отучать.

 

Небо вскроется вскоре.

Ты и небо. Вдвоем...

Неуёмное горе

в совершенстве твоем.

 

ПСАЛОМ ЦАРЯ ДАВИДА

 

...И снился ей псалом царя Давида,

не строчки, а видения псалма,

не то, что было учено для вида,

а что теперь увидела сама:

 

как будто кто, чья плоть в тряпьё зашита,

взывал в молитве, в трепете её.

«Прибежище мое, моя защита,

я уповаю!..» – корчилось тряпьё.

 

В чертополохе мертвенном  по пояс,

через ступни проросший беленой,

«под сенью всемогущего покоясь», –

то был, похоже, сын её больной.

 

И невозвратно гибнул он у вяза,

в сетях безумья, в язвищах до пят...

«Ни сеть ловца, ни гибельная язва...»

Но губы вопль уже не довопят.

 

Дракон и лев припали в гневе близком,

его попрали: двое – одного,

и нет, не он, а аспид с василиском

зверино наступили на него.

 

И сжался сын, и жить осталось малость,

и крик стихал и был уже далёк,

и с сердцем материнским что-то сталось,

и мать и Бог вступили в диалог:

 

«Я долготою дней его насыщу...»

– Спаси! Он гибнет. Милостью не минь!..

«Явлю ему спасение...»

– Не слышу...

но он же умер... Господи...

«Аминь».

 

И саранча полезла по холстине,

и мать в кошмаре силилась понять:

когда и где?., в библейской Палестине?..

в песках Ливана, вскровленных опять?..

 

Ни спать и ни проснуться не хотела.

А в полуявь приметила потом,

что отлетел от скрюченного тела,

как сытый гриф, израильский «Фантом».

 

*   *   *

                              Л. Мартынову

 

Какая-то тучища серая

задела тебя за висок,

а ты закричал ей: «Я верую –

красив небосвод и высок!»

 

И тотчас такое разведрилось,

такая пришла высота,

что в синие дымы разветрилась

туманная тучища та.

 

И все: бородатые, дети ли –

свидетели стали тому,

но только лишь дети заметили,

что не было небо в дыму,

 

что был небосвод удивительный,

что сроду он ясен и тих ...

И ты подивился разительной,

спасительной мудрости их.

 

ПЯТАЯ СТИХИЯ

 

Баюкало небо её, как младенца,

глыбастую землю в оправе морей.

На небо земля не могла наглядеться,

и было ей небо милей и милей.

 

Она говорила: «Мы дружно... мы станем...

в живом сотворении станем равны.

Не надо нам, небо, меняться местами,

как это бывало в разгуле войны».

 

И небо расстаться с землей не хотело,

родней и родней становилась земля.

И небо сказало: «Не надо... не дело...

не дело сшибаться, в осколках звеня».

 

И третья стихия – земной и небесный

огонь, и четвертая рядом – вода –

твердили: «Мы вместе... и, как там ни бейся –

мы с вами, и с миром, и впредь, и всегда...»

 

Но пятая вышла стихия двуного,

горячей рубахой плеснув на ветру:

«Начнем! Далеконько сегодня до бога.

Смешаю и вздыблю! Спасу и сотру!..»

 

*   *   *

Казалось, что-то в мире расползалось,

разъединялось, рушилось, рвалось

и в ад неслось... И если бы казалось!

А то и впрямь трещало вкривь и вкось.

 

И зримо боль текла из каждой поры,

и реял свет, распадом заражен,

и всё ползло, не ведая опоры, –

в себе, и дома, и за рубежом.

 

И в смуте все, и сам я среди прочих,

и тщетно сердце комкалось в комок...

И только тополь клеем поздних почек

всё это вместе склеивал, как мог.

 

*   *   *

Усталость явилась и руку пожала –

усталую руку усталой рукой,

устало усталости мне пожелала,

да только, пожалуй, забыла – какой.

 

– Такой, – подсказал я с улыбкой усталой,

какая велела бы: «Мужествуй, верь!» –

и вскрыла бы окна, и стукнула ставней,

и взашей тебя, из души – и за дверь!

 

ЛЮБОВЬ

Огнём и мечом через годы прошла,
бедой обдавая, золой пороша,
но даже и это ещё нипочём.
...Огнём и мечом!

– Живыми не брать! – объявила в упор,
татаро-монгольский явила убор.
Редеет и падает лет моих рать.
...Живыми не брать!

И в пепел и прах мои дни разнесла.
Святая? Но это одни словеса.
Святая. Но только на первых порах.
И – в пепел и прах!

Коленом на грудь. «И да снова начнём!»
И снова, и снова: огнём и мечом!
И плеч не поднять, головы не нагнуть.
...Коленом на грудь.

На щит, убиенный! А ей – со щитом.
Жестоко? Но дело ещё и не в том.
Пусть раб я, и прах, и душа в нищете,
она – при щите!

 

ЛИШЬ НЕ БОЛЕЙ!..

Лишь не болей!
Лучше гонять голубей,
белой косынкой махая,
либо, ломая сюжет,
вроде Миклухо-Маклая –
с нудной работы ушед,
где-нибудь запропаститься,
где и ромашки белей,
где и луга, и водица –
лишь не болей!

Лучше убей

шуткой какой-нибудь резкой,
или насмешкой срази,
или с лукошком и леской,
в дождь, по колено в грязи,
выдерись из-за орешин,
из-за черёмух и лип,
чтобы прохожий опешил:
«Блудная? Или Олимп?»

...Слабенькая, родная!
Лучше, минуя Оман,
иллюминатор отдрая,
слизывать с губ океан,
лучше бора по-цемесски
(или старинный борей),
лучше хватать занавески –
лишь не болей!

 

Или полей

детской раскрашенной лейкой
бедный балконный левкой,
локоны с детскостью некой
левой поправя рукой,
или какой-то другой
выдумай повод пресрочный,
чтобы в отлучке от дел
слышать, как шорох песочный
тишь за живое задел.

Или с тоской Авиценны,
тайн у звезды не урвав,
встань и пойди от люцерны
в цепком сплетении трав,
тропку нащупай ступнёю
и – по холодной, по ней!
Стань отщепенкой степною –
лишь не болей!

Лучше по краю полей
простоволосо, разуто,
мимо  пшеничных щедрот
раза четыре за утро
к речке прошлепай и от,
либо – до леса и дальше,
либо (на самый уж край)
ну... полюби меня даже –
лишь не хворай!

 

*   *   *

Когда надежда руку снимет с пульса,

и милосердье выронит платок,

и каменная тишь, куда ни сунься,

и по лицу потянет холодок, –

 

тогда лишь ты, Отчизна-мать, – одна лишь –

прильнешь рукой в движении благом,

наполнишь пульс, и камень прочь отвалишь,

и в жизнь махнешь подхваченным платком.

 

*   *   *

Искусство – родина вторая.

А первая – она сырая,

в туманах   вымокшая вся,

с колодцем около сарая,

стоит, под ветром замирая,

не плача и не голося.

 

И спелый снег её – горчит,

и зной сечет её – до края,

и зов её не нарочит,

и, ничего не повторяя,

она молчит, пока вторая

вторыми красками кричит.

 

И, красок этих слыша крик,

я обмираю, затворяя

раздёрганные створки книг,

стучусь у врат цветного рая,

и забываю, что – вторая,

и вспоминаю: Тютчев... Григ.

 

И, проявляя, что горело

до Баха, Рериха, Гомера,

мазков и нот сдвигаешь строй –

ты, Жизнь!.. Ты, Высшая, как Мера,

одна: и родина, и вера,

и нет ни первой, ни второй!..

 

НАПОСЛЕДОК

 

... и белую скину рубаху,

и тихо, как свет, упаду.

 

Но, даже и наземь упавши,

над слабостью приподымусь,

увижу травинку у пашни,

татарник, боярышник, Русь;

а там отползу на поляну

и, если отсрочку мне дашь,

привстану и выше погляну,

но... выше России – куда ж?

 

*Из книги: Александр Колль. День необратимый. Волгоград. 1989.

Александр Колль


 
Поиск Искомое.ru

Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: "Русская беседа"