На первую страницу сервера "Русское Воскресение"
Разделы обозрения:

Колонка комментатора

Информация

Статьи

Интервью

Правило веры
Православное миросозерцание

Богословие, святоотеческое наследие

Подвижники благочестия

Галерея
Виктор ГРИЦЮК

Георгий КОЛОСОВ

Православное воинство
Дух воинский

Публицистика

Церковь и армия

Библиотека

Национальная идея

Лица России

Родная школа

История

Экономика и промышленность
Библиотека промышленно- экономических знаний

Русская Голгофа
Мученики и исповедники

Тайна беззакония

Славянское братство

Православная ойкумена
Мир Православия

Литературная страница
Проза
, Поэзия, Критика,
Библиотека
, Раритет

Архитектура

Православные обители


Проекты портала:

Русская ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
Становление

Государствоустроение

Либеральная смута

Правосознание

Возрождение

Союз писателей России
Новости, объявления

Проза

Поэзия

Вести с мест

Рассылка
Почтовая рассылка портала

Песни русского воскресения
Музыка

Поэзия

Храмы
Святой Руси

Фотогалерея

Патриарх
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Игорь Шафаревич
Персональная страница

Валерий Ганичев
Персональная страница

Владимир Солоухин
Страница памяти

Вадим Кожинов
Страница памяти

Иконы
Преподобного
Андрея Рублева


Дружественные проекты:

Христианство.Ру
каталог православных ресурсов

Русская беседа
Православный форум


Подписка на рассылку
Русское Воскресение
(обновления сервера, избранные материалы, информация)



Расширенный поиск

Портал
"Русское Воскресение"



Искомое.Ру. Полнотекстовая православная поисковая система
Каталог Православное Христианство.Ру

Литературная страница - Поэзия  

Версия для печати

Судный час

Поэма

У меня сейчас дипломный отпуск.

Времени – лопатой отгребай.

Греюсь во дворе на старых досках,

пятки положив на самый край.

День весны рождает в сердце думы.

Жизнь кипит, как талая вода.

Хорошо бы с верным односумом*

вспомнить  отшумевшие года.

Хорошо бы на закате в гости

заявиться к бакенщику мне

в низкий дом на глинистом откосе

с кошкой и геранью на  окне.

Там сейчас вовсю апрель буянит,

и усердно в предвечерний час

Дона тихого ночной хозяин

ладит  к половодью свой баркас.

Вьются мягко под фуганком стружки,

любо им стелить свою межу

меж кормой и крохотной избушкой,

где спустя мгновенье я скажу:

«Здравствуй, Митя, сивый мой картежник,

зубы съевший в играх под плетнем,

битый в детстве за кульбит подложный

дедовским надраенным ремнем».

От объятий труженика Дона

ласково мутится белый свет.

С тем же чувством он кивнет в поклоне:

«Пжалте в наш служебный кабинет».

 

Входим в сенцы по скобленым доскам.

На цветной дерюжке у стены

кошка Дуся, хищница в полоску,

про мышей досматривает сны.

Рядом в кухне с думою о вечном

на загнетке чистенькой печи

сковородка очень уж сердечно,

ублажая селезня, шкварчит.

«Резиденция над Красным яром!

Это, брат, не каждому дано.

Ночью высоко горят Стожары

и луна к нам с Нюрою в окно.

А теперь к столу.

                   Пора вечерять.

Жизнь у Дона вовсе не плоха.

Утром в вентерь закатился жерех, –

вот вам и уха из петуха».

Наш хозяин, встречей удивленный,

потирая руки и висок,

наливает водочку в граненый

«по Марусин, значит, поясок».

«Ну, за встречу, – говорит он зычно. –

Раз пошел вселенский разгуляй,

дернем в честь приезда по «Столичной»,

малость подишканим – и бай-бай.

Все бы ничего, но если честно:

по-казачьи строго, направдок –

не к тому вождям недавним месту

умственный подвешен котелок».

Подбирая в размышленье слово,

смотрит на жену через плечо:

«До чего же, Нюра… бестолково,

развалил державу Горбачев.

Нервы-вожжи не намерен рвать я,

но в душе смятенье и тоска.

Русь, как баба, в разорватом платье

от каймы до самого пупка.

Я марксист. Живу в сплошных сомненьях.

Мне на «Горби» лысого плевать.

Он позор марксистскому ученью». –

Помолчал и съехал на кровать.

…В форточку вползает тишь ночная.

Где-то на станице  воет пес.

Ива, под луною золотая,

ногу опустила в сонный плес.

Псу, конечно, скучно в личной жизни.

Что с того, что можно голосить?

Закатилось солнце коммунизма…

ну, кого бы в лытку укусить?

Некого.

              И воет он, стеная,

в сутеми весенних зябких вахт.

Полночь сладко, как жена чужая,

с Доном обнялась на «брудершафт».

Тут уж им и не до сна, пожалуй.

Мир охвачен трепетной волной,

и плывет он (случай небывалый)

солнышко встречать с чужой женой.

                   

***

Вот и утро сизым перламутром

высветило край Обдонских гор,

спящий за грядою леса хутор,

тлеющий у берега костер.

Митя под навесом у сарая,

встав по-деревенски до зари,

гулким стуком дворик оглашая,

улей на продажу мастерит.

Позже он в застолье скажет мило:

«Хучь и нету после пьянки сил,

 все равно я, значит, с божьей силой

пчелкам общежитье сгондобил».

А причина всей его затеи –

ветхий дед, еланский пчеловод:

Андриян, по отчеству Матвеич,

пять зубов на весь щербатый рот.

Возле прясел, взнуздывая лошадь,

бакенщик румяный, как кулич,

выдохнул: «Ну, старичок, хороший,

видит Бог, поставишь магарыч».

 

Путь-дорожка весело вдоль склона

речкой потекла через пески

мимо сочных ясеней и кленов,

то кружась, то снова напрямки

 к дремлющей за сувалком станице…

Жарко.

       Полдень.

                       Спину жжет апрель.

Скрип колес.

                  Последний взмах возницы…

Вот она, родимая купель!

Тут, как в детстве, пусто и уныло.

Вишни расцветают по дворам.

Наискрайке отчие могилы,

в самом центре потемневший храм.

 

Жаль моя, Еланская станица!

Путь твой крут, отважен и свинцов.

Здесь дано лишь плакать и молиться

над покоем дедов и отцов.

Потому в волнении великом

ты, как пламя, яростно горишь,

ведь не кто-то: платовцы** на пиках

доблесть Дона принесли в Париж.

Бакенщик грушевым кнутовищем

весело ширнул лошадке в бок:

«Ну-ка, милая, айда к жилищу,

где в чулане соты и медок».

«Мой курень у самой, значит, почты, –

вспомнил Митя дедовский наказ. –

Пес на привязи, горластый кочет

строго контролируют весь баз***.

Песик – вам признаюсь, – дюже взгальный,

фулюганов без раздумий рвет.

Дружит только с внучкою Натальей,

протчих и в упор не признает».

 

***

Матвеич кружил у подводы.

Пыля шароварою клеш,

про улей спросил мимоходом:

«Изделье почем отдаешь?»

Митяня ухмылкой казачьей

лукаво сверкнул изнутри:

«Ставь ярку и внучку в придачу,

а там хоть задаром бери».

 

Сбежав по ступенькам дощатым,

как майская вишня бела,

тропинкой от дома покатой

к подводе она подошла.

Матвеич, задравши фуражку,

бровями надменно повел.

Мол, ярку бери, а Наташку

не дам я.

            И тоже расцвел

довольной, но дерзкой улыбкой.

Он тут же почти невпопад

кивнул нам двоим на калитку:

«Сходите, любезные, в сад».

Послушный велению деда,

в душе своей робость виня,

пошел я за девушкой следом

тропинкою в глубь от плетня.

 

***

Над садом задумчиво свесясь,

не ведая бед и забот,

казацкое солнышко – месяц

меж тучек беспечно плывет.

Смеялась Наталья смущенно:

 «Люблю я весну и Елань,

кататься на лодке по Дону,

особенно в майскую рань.

А в Вёшках зачеты, уроки,

и практика вовсе не мед.

Учеба – такая морока.

Скорей бы закончился год».

С антоновки рослой  сторожко,

осыпав девичье лицо,

соцветья упали на стежку

метельно-душистой пыльцой.

В апрельской тиши среди сада,

где вязкая выткалась тьма,

шепнула игриво: «Не надо.

Я завтра приду к вам сама.

А Митя, ну, то есть, Митяня,

пускай приготовит баркас,

и утром вдоль сонной Елани

прокатит под парусом нас.

О, боже!.. Как быстро темнеет.

На стежке не видно ни зги».

И скоро в вишневой аллее

ее затерялись шаги.

 

***

Белесая рябь половодья,

глазами простор не объять.

Вдоль мутных и пенных разводий

деревьев вихрастая рать.

В высоких ветвях непокорных

гнездовья драчливых грачей.

У этих пиаровцев черных

какое обилье речей!

 

Сегодня станичник улыбчив.

За ветки цепляясь рукой,

задумкой горит необычной:

с милашкой пройтись городской.

«Такой, чтобы с талией звонкой,

потоньше голодной осы,

чтоб с вида казалась девчонкой

и очень любила усы.

Ведь наши хучь бабы, хучь девки

уйтить в ширину норовят.

Была бы гармонь и припевки –

на праздник медведя съедят».

 

Под ветви в цветении пестром,

где пчел деловитая звень,

сойдем мы с Натальей на остров

в лениво-пятнистую тень.

А Митя махнет на излуку

к лазурному стрежню волны

и скроется в роще за лугом

в покое сырой тишины.

 

У старой военной дороги

в окопе, пронзившем бугор,

взметнется, как бес желторогий,

до самого неба костер.

И что-то родное, казачье

ворвется мне в душу,

                               пока

бросала девчонка, судача,

на пламя хвосты лозняка.

Все лето провел я в Елани,

забыв про дипломный проект.

Чертовски приятно в тумане

встречать возле Дона рассвет.

Под юным ласкающим взглядом

слова я ловил, как в хмелю:

«Ты славный, ты, в общем, что надо.

Тебя я безумно люблю».

 

***

Октябрь подкатил незаметно.

В левадах пожухла трава.

Закончилось красное лето,

и в путь поманила Москва.

В столице коллапс перестройки.

Пылает Правительства Дом.

Союз, как Топтыгин на тройке,

рванул что есть мочи на слом.

Кричу пересохшею глоткой,

к безумной приблизясь черте:

«Не бейте прямою наводкой

по людям и красоте».

Но танки эмоций не любят.

Сдурев, они бешено днем

гвоздили прицельно по людям

немилосердным огнем.

 

***

В литвузе покой и текучка,

ученых дискуссий галдеж.

И вдруг мне записка: «Голубчик,

возникни…

                     кусай тебя еж».

Я понял мгновенно: Митяня.

И вправду, с ухмылкой в глазах,

заржал, будто конь на аркане,

земляк мой, бедовый казак.

«А я вот в Москву между прочим.

От воли казацкой таков.

Приехал к братухе, короче…

купить перемет и крючков.

К сезону готовлюсь заране.

Я в части рыбацкой мастак.

В июне у нас под Еланью

охально берется судак…

И новость неважную, Саня,

не буду держать на потом.

Подруга твоя из Елани,

как щука, вильнула хвостом.

Какой-то вояка с Дубровки,

десантный, кажись, капитан,

поймал без напряга и ловко

станичную кралю в капкан.

Теперь они лечатся в Хосте.

Ох,  девка! Ну нет моих сил, -

таких вот, подлюк длиннохвостых,

слепыми бы в речке топил.

Ну, а ты не мучь сердечко

чепухою ложной.

Знаешь сам: любовь не печка,

передвинуть можно».

Эх, Митяня, друг мой, Митя,

мне от новости такой

волком серым не завыть бы

на два голоса с тоской.

 

***

И вновь я на хуторе старом.

Опять пересмешник апрель

раскинул из тучек над яром

побитую молью кудель.

В зеркальную темень разводий,

под кудри задумчивых лоз,

дождинки, как крупные гвозди,

врезаются в утренний плес.

А где-то на ближнем культстане****,

горюня безмолвье степи,

на петлях проржавленных ставня,

пронзая до сердца, скрипит.

Бедой ли, отчаяньем, болью –

себя все равно я сломлю,

но только зачем суесловье:

«Тебя я безумно люблю».

Дорогой песчаной над Доном

бреду одиноко в Елань –

все те же корявые клены,

тюльпанов бордовая стлань.

…Вот и дом у плетневой ограды.

Но теперь по знакомой тропе

я плетусь неторопко по саду,

как не ходят навстречу судьбе.

За калиткою тополь ветвистый.

Это здесь под шептанье листвы

белый шарфик в шиповник росистый

сполз бесшумно с ее головы.

Я притих у терновников колких.

Только слышу… неужто в ушах?

На дорожке, от дождика волглой,

чей-то легкий, замедленный шаг.

Дед Матвеич, глухой и согнутый,

семеня по утру натощак,

обомлел и, наверно, с минуту

сухо кашлял в дрожащий кулак.

«Ну, студент, – удивился Матвеич, –  

гостем будь, заходи-ка в курень.

Коль добро в мою душу посеешь,

добрым будет сегодняшний день».

В доме пахнет усохшей вощиной.

Над столом, где полуденный свет,

в белой кофте и бусах старинных,

практикантки знакомой портрет.

Дед насупил облезшие брови,

сев на лавку в проеме окна.

«Чую сердцем, что с новой любовью

к ней худые пришли времена».

А потом в изумлении прытком

взял без мушки меня на прицел:

«Муженек ей попался не хлипкий,

из спецназа лихой офицер.

В коловерти восточных кампаний

тыщу раз попадал в западню.

Басмачей щекотал в …нигистане,

а теперь усмиряет Чечню.

Он контрактник… богатые гроши.

Хоть и статью совсем не орел.

Но за бой под Шатоем сам Трошев*****

орден лично на грудь приколол.

Мы зараз будто после Мамая:

перестройка…всеобчий урон.

Нонче власть без конца докоряют

и до одури пьют самогон.

Приблудился к нам некий Макушкин,

проходимец, овечий катях: –

«Мы ишо с большаков снимем стружку». – 

Ну, не сука? язви его прах.

Старикам не по норову это.

Власть, какая б она ни была,

прозывалася властью Советов,

да в песок без воды утекла».

Я молчу. Дед не ждет возражений.

Вышли в сад при своем, но без слов.

Возле почты акаций цветенье, 

под обрывом разбой соловьев.

И потопал я снова к Митяне,

к белой будке, донским тополям.

Там спасительно бакен в тумане

кажет путь проходящим судам.

 

                         II

 

Ранний час в день зачатия лета.

Спит на плесе речном тишина.

По обрыву разлив первоцвета,

будто тихого Дона волна.

Ни обид, ни тревог, ни смятений

на пороге лучистого дня.

Я один.

             От себя нет спасенья:

как живешь ты теперь без меня?

А в ответ разыгравшийся ветер,

подминая крылами полынь,

кинул тень на зачатие лета

и вознес меня в звездную синь.

Как во сне, из глубин мирозданья,

из дегтярно-густой темноты

проступили крыльца очертанья

и скуластые чьи-то черты.

Да ведь это же плотник Вихлянцев,

неуютной звезды старожил.

Он любил на земле похмеляться,

жил в прихмуре, но все-таки жил.

«Я пришел к тебе, плотник, с Востока,

обыдёнкой, единственным днем.

Подскажи мне к какому пророку

в одночасье попасть на прием?» –

«В счет приема советать не смею.

Не попал я в элиту пока.

Все пророки корнями халдеи

и… ни одного казака.

Правда, есть тут в пророческом вече

родниковой души ветеран:

благородный апостол Предтеча,

досточтимый Отец Иоанн.

Только он из казацкого рода.

Любит правду и ветер в лицо.

Говорят, что такая погода

в самый раз для натуры донцов.

…Вот и сам он, мудрец седовласый.

Форма синяя, кротость в глазах.

Пламенеют нарядно лампасы.

Что ж! Казак и в Эдеме казак!

Улыбнулся приветно по-райски,

будто утренний луч по весне:

«Признавайся, орёл красноярский,

ты с какою присухой ко мне?» –

«Я явился к Вам, Отче, с печалью.

Она гложет мне душу и кровь.

Потерял я казачку Наталью

и большую земную любовь». –

«Как же так? – удивился апостол. –

Сам Господь над священным огнем

крест любви через жизнь до погоста

повелел пронести вам вдвоем».

И воздев к мирозданию руки,

вдруг воскликнул почти нараспев:

«Вам за ложь уготованы муки

и Всевышнего праведный гнев.

В небесах не ищите спасенье.

Род людской точит черная сыть.

Лишь одно подскажу в утешенье:

за пороки придется платить.

А теперь возвращайся в станицу

мимо той заполошной звезды,

вкруг которой гарцуют зарницы,

будто знаки грядущей беды.

…Стежку к дому укажет Вихлянцев».

И когда удалился пророк,

шумный плотник в обличии старца******

опустился с крыльца на порог.

«Ты пришелся мне к сердцу, земеля,

но пойми, драгоценный мой гость,

что в любви, как и в плотницком деле,

самым главным является гвоздь.

Прояви с ним талант и сноровку,

тайной страсти фантазию дай,

а потом, как в доску-сороковку,

до болятки всю нежность вбивай.

Вот тогда не порушатся чувства…

Если их понадежней сошьешь:

шляпка к шляпке, бесшовно, искусно –

в полном счастье сто лет проживешь.

Путь к станице закончится завтра.

Здесь на небе года и века,

будто в тундре, считаются за три

(есть ведь в стаже такая строка).

А когда приземлишься в Елани,

передай дружбы искренней груз

односумам – Алимцеву Ване

и вдвойне – кого кличут Арбуз.

 

                        III

 

Неприкаянный час возвращенья…

У скрипучих обвислых ворот,

как свидетель поры запустенья, –

вровень с кольями вырос осот.

Постарела станица, поникла.

Лишь в соседнем дворе петухи

оглашенно с плетня в повилике

местным курам читают стихи.

 

…Снова дом старика Андрияна.

Сохнет горло, светлеет лицо.

Кто-то в белом из дебрей чулана

мне навстречу шагнул на крыльцо.

Неужели Наталья? Не дай Бог…

Но желанная сердцу боязнь

подтолкнула застенчивым взглядом:

«Не робей, – это легче, чем казнь».

Все такая же.

                  В кофте цветастой.

В грусти глаз золотинки тепла.

«Вот так встреча.

                         Я рада.

                                 Ну, здравствуй!

Я тебя, как мессию, ждала.

Потому и, наверно, устала

пить не женскую чашу до дна.

Муж погиб.

               В мае деда не стало.

Я теперь в целом свете одна».

Что сказать ей в такую минуту?

Да и нужно ли что говорить.

Теплый вечер станицу окутал

кашемировой шалью зари.

Я сегодня на родине странник…

Жаль, что деда Матвеича нет.

Мы бы с ним заглянули в омшаник

и нашли б под стрехою ответ

на вопрос о текущем моменте:

кто позволил России упасть?

И досталось бы контрэлементам,

погубившим советскую власть.

Но такое уже не случится.

О другом я услышу рассказ,

как попал под Слепцовской станицей

в окруженье российский спецназ.

«Мой супруг был безмерно отважен.

От осколков, пронзивших всю грудь,

в БМП на руках экипажа

завершился земной его путь.

Неподъемная сердцем утрата,

будто коршун, терзает меня.

В снах тяжелых мне снятся санбаты,

залпы «Града» и море огня...

Помню, как-то при здравии ясном

дед негромко сказал поутру:

«Воевал я под знаменем красным

и под ним за Россию умру».

«За Россию», – всего лишь два слова.

Но для русских их нету родней.

Они стержень для нас и основа

до последних пугающих дней.

«За Россию», –  святое заклятье.

Самый строгий на свете приказ.

За нее, за Пречистую Мати,

в бой, как  на смерть, уходит спецназ.

«За Россию», – без капли сомнений, –

вот где сила и праведный дух.

Может статься, родимые тени

с ней беседуют, молча и вслух,

о крутых поворотах России,

на которых удары судьбы

оставляют нам шрамы косые

да в кровавых отметинах лбы.

А потом вдруг призналась нелестно

о себе с потаенной виной,

как неловко попала в невесты:

«был в училище бал выпускной».

«Грех измены с души не снимаю,

в бедах страсти повинна сама.

То казню я себя, то прощаю:

не сойти бы, как Чацкий, с ума.

До весны как-нибудь прокантуюсь

(к счастью трудно дорогу мостить).

И в молитве, сказанной не всуе,

постараюсь мой грех искупить.

Вот такая наметилась драма».

 

…Не с того ль, оглашая окрест,

на мерцающем куполе храма

покачнулся со скрежетом крест.

И на землю в церковном предместье,

расшибаясь неистово, вдрызг,

будто чьи-то недобрые вести,

с неба ссыпались крошевом искр,

озарив аскетически строго

среди чахлой травы колею:

неприютную к ночи дорогу,

не чужую, а кровно – мою.

 

***

Покинув в ту осень станицу,

от дома за тысячу верст

я счастье свое, как жар-птицу,

поймать попытался за хвост.

Но тщетно.

              Судьба лицемерно,

сразившись в «орлянку» со мной,

под Пасху, на пятнице вербной

вернула скитальца домой.

 

Багряное время заката.

В разливе у кромки бугра,

как в зеркале, ветхая хата,

колодезный шест без ведра.

Все близко до слез, все знакомо.

Оконца, ступеньки крыльца.

Над ними почти невесомо

сиротски кружится пыльца.

Я дома.

        Но чувство убого

изнанку берет в оборот.

Меня у родного порога

никто не встречает, не ждет.

Все в прошлом.

                     Все дымкой объято.

И только на зыби реки

беспечно, совсем как утята,

резвятся донские чирки.

…В раздумье от горьких открытий

мысль сполохом издалека:

«Жива ли хатёнка Мити,

«водоплавающего»

                                 казака?»…

 

Знакомая стежка вдоль стойла,

высокий песчаный обрыв.

Вечернего сумрака войлок

укрыл половодья разлив.

Вокруг одиноко и жутко.

Ни говора, ни  людей.

В ложбине осевшая будка

без окон стоит, без дверей.

И вспомнилось разом признанье

прибрежного чудака:

«Служебной я сыростью ранен,

в ногах ревматизьмы тоска.

Но с богом не буду спорить.

Отдам за собой концы

и к лекарю  тете Доре

рысью  махну в Солонцы.

Там нет комарья и мошек,

нахальных донских кривцов*******.

Прожить я могу без Вёшек,

но сдохну без Солонцов.

Песок в тех местах хороший,

моей ревматизьме в масть.

И кум Дериглазов Леша

не даст свояку пропасть.

Про Лешку разное брешут,

(бабы смешной народ).

И конным плетут, и пешим:

«Сгубился Лексей…

                           не пьёт».

И как же сносить все это?

хоть в голос совой кричи.

Придется к исходу  лета

кума начать лечить

напитком  духмяным, хлебным,

как было во все века…

Средства нету целебней

андроповского первака.

Лекарь от тети Дори

(ему нынче нет цены):

снимает любые хвори,

как собственные штаны.

Андроповцы-забияки,

громом их разрази,

просят: «Списанный бакен

в хутор к нам привези.

Поставим твою мы «чуду»

на взгорочке, как на мель.

Его обротают люди

и хмурый шатун кобель.

Пусть псина, задравши ногу,

дробью янтарных брызг

вспрыснет нам путь-дорогу

в солнечный капитализм».

 

***

У белой горы в Заречье

стерлась яви черта.

Бесшумно яру на плечи

спускается темнота.

Стою на крутом откосе

угрюмо, как блудный сын.

Горечь крутых вопросов

рождает на сердце сплин.

А мысли все те ж, о счастье.

Есть ли оно на земле?

Хоть лопни по шву на части,-

Россия опять во мгле.

Унылого чувства ужас

бросает в холодный пот.

Я здесь никому не нужен –

инфантик и рифмоплет.

Но кто-то из тьмы кромешной

зов выплеснул из груди

таинственно и нездешне:

«На стремя Дона гляди».

И вдруг небеса разверзлись,

ночным волшебством дыша,

открылась в реке, как в бездне,

обугленная душа…

моя, быть может, или всей России...

 

…Обласканная трепетной волной,

она качалась на свинцовой стыни,

пугая высь бездонной глубиной.

А по лицу ее, по лику золотому,

оставив неподвижнымиглаза,

звездой падучей вдруг скатилась в омут

веков минувших вещая слеза.

Душа, страдая, плакала беззвучно,

и мне почудилось, как будто бы сквозь сон,

жарою летней по пескам сыпучим

ордынцы гонят русичей в полон.

Брели славяне тяжко, словно тени,

и я, не ведая чужих страданий сам,

вдруг опустился скорбно на колени,

дав волю непридуманным слезам.

О чем я плакал у речной стремнины,

дотоль не зная древних мне людей,

но был мой плач не чужака, а сына,

ведь плакал я о Родине моей:

о князе Игоре  и гибели «Варяга»,

о ярости зажатых в страхе уст,

расстрелянных в затылок по Гулагам,

и братиках с подводной лодки «Курск».

Я видел взрывы крупповских снарядов,

и как под ними, ввысь «ТТ»******** подняв,

политруки – пророки Сталинграда

уходятна смерть, «смертью смерть поправ».

Я плакал и о том, что не воскреснет

любви полынной сладкая страда,

о женщине, моей неспетой песне,

с которой мы расстались навсегда.

 

***

…Наверно, рано подводить итоги,

искать в судьбе спасительную грань.

В мой судный час я выйду на дорогу,

на черную дороженьку в Елань…

В душе — покой и тишь в подлунном мире,

едва ли слышен неторопкий шаг.

Над головою в необъятной шири

кривой оглоблей лег Чумацкий шлях.

Под южным небом, неуютно-грозным,

бреду один неведомо куда.

Темь, глаз коли, но вроде как не поздно,

и манит в даль желанная звезда.

Мой путь во искупленье начат.

Я прожил жизнь и истину постиг,

что казаки в смиренье к Богу плачут,

когда приходит всепрощенья миг.

 

Спит за холмом старинная станица,

по-бабьи сладок ее вешний сон.

Вдоль поймы мудро, будто сказ, струится

на долгих верстах к Приазовью Дон.

Иду во тьму к моей последней точке,

там мой исток и всех утрат исход.

Где в курене «у самой, значит, почты»,

быть может, кто – то покаянно ждет.

 

*  Односум (казачье) – сослуживец, закадычный друг (прим. автора).

**  Платов М.И., войсковой атаман Войска Донского, герой войны 1812 года.

*** Баз – в данном случае двор.

****­ Культстан – культурный стан, полевой дом сельских механизаторов.

***** Трошев Г.Н. – генерал-полковник, с 2000 по 2002 годы командующий войсками Северо-Кавказского военного округа.

******  Старец – нищий (прим. авт.).

******* Кривцы (местное) – речные чайки.

********  «ТТ» - самозарядный пистолет Токарева.

Александр Голубев


 
Поиск Искомое.ru

Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: "Русская беседа"