На первую страницу сервера "Русское Воскресение"
Разделы обозрения:

Колонка комментатора

Информация

Статьи

Интервью

Правило веры
Православное миросозерцание

Богословие, святоотеческое наследие

Подвижники благочестия

Галерея
Виктор ГРИЦЮК

Георгий КОЛОСОВ

Православное воинство
Дух воинский

Публицистика

Церковь и армия

Библиотека

Национальная идея

Лица России

Родная школа

История

Экономика и промышленность
Библиотека промышленно- экономических знаний

Русская Голгофа
Мученики и исповедники

Тайна беззакония

Славянское братство

Православная ойкумена
Мир Православия

Литературная страница
Проза
, Поэзия, Критика,
Библиотека
, Раритет

Архитектура

Православные обители


Проекты портала:

Русская ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
Становление

Государствоустроение

Либеральная смута

Правосознание

Возрождение

Союз писателей России
Новости, объявления

Проза

Поэзия

Вести с мест

Рассылка
Почтовая рассылка портала

Песни русского воскресения
Музыка

Поэзия

Храмы
Святой Руси

Фотогалерея

Патриарх
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Игорь Шафаревич
Персональная страница

Валерий Ганичев
Персональная страница

Владимир Солоухин
Страница памяти

Вадим Кожинов
Страница памяти

Иконы
Преподобного
Андрея Рублева


Дружественные проекты:

Христианство.Ру
каталог православных ресурсов

Русская беседа
Православный форум


Подписка на рассылку
Русское Воскресение
(обновления сервера, избранные материалы, информация)



Расширенный поиск

Портал
"Русское Воскресение"



Искомое.Ру. Полнотекстовая православная поисковая система
Каталог Православное Христианство.Ру

Литературная страница - Поэзия  

Версия для печати

Вечера русской музыки

Памяти Георгия Свиридова

То, что мы переживаем сейчас, с уходом Георгия Васильевича Свиридова, – близкое к тому! – выразил 90 лет назад Александр Блок. "Часто приходит в голову, – писал он, – всё ничего, всё еще просто и не страшно сравнительно, пока жив Лев Николаевич Толстой... Надо всегда помнить, что сама жизнь гения есть непрестанное излучение света на современников... А если закатится солнце, умрет Толстой, уйдет последний гений, – что тогда?"

(Ясно, что Блок относился к Толстому не так, как сегодняшние фарисеи, путающие свой светский, свой политический статус с духовным чином, коего не сподоблены.)

Это "тогда", пугавшее великого поэта, снова случилось. Уже – с нами.

Ушел тот, кто казался последним высоким столпом русской культуры, гранитной ее опорой, последним бесспорным носителем Творческого Духа.

Что ж теперь?..

Опустим ли руки, расточимся ль в унынии по бездорожью, не видя живых маяков, или же напряжем свою творческую волю, сознавая, что не на кого "переложить" основной груз забот, что прогнулись своды культурного мирозданья – и кто же подставит плечо?..

Рядом с этим вопросом – другой: те великие жертвы, какие приносит Россия, претворятся ль в купель очищения, напитают ли новую, не рожденную еще силу?..

Русский реквием по Свиридову да сверкнет крупицами света, да взлелеет зерно, из которого солнечным звуком прорастет мощный гимн воскрешенной России! И в его колокольное "Славься!..." вплетено будет и величанье Георгию Свиридову.

9 января 1998

 

Вечера русской музыки

 

Совсем не страшно – на свирели,

на лире, лезвии ножа,

пока и в мае, и в апреле,

листами нотными шурша,

 кружат Свиридова метели,

поет Гаврилина душа.

 

И, умилен Вечерней жертвой, т

ы прячешься между колонн.

Какою радостью бессмертной

тут каждый звук посеребрен!

 

Какой смиренною печалью,

какой властительной мечтой...

И плачет ночь под черной шалью,

и пляшет месяц молодой.

 

И сами звезды колядуют,

и вьются ленты голосов,

и музы в лоб тебя целуют,

начётчик букв, подёнщик слов.

 

Тебя коснулось дуновенье

привольных сфер, отверстых недр –

дубрав купальское волненье,

Фавора златоверхий ветр.

12 мая 1994

 

Декабрь

 

1

И вновь свиридовской "Метелью"

твоя спелёната душа –

и дремлешь под мохнатой елыо,

снегами синими дыша,

 

свечами желтыми в церквушке,

как раз затепленной в ночи...

И снова – музыка, и Пушкин,

и вскрик, и струнные лучи.

 

То скрипки – или скрип полозьев

спешит нахохленный ездок.

И никнет вихрь, обезголосев

от этих струн, от этих строк...

 

2

Метель: как смерть, она бела,

как дева Севера, румяна.

А в доме – звуки фортепьяно

и в печке теплая зола.

 

На креслах дремлет серый кот,

мелькают нянюшкины спицы.

А за окном – метель дымится,

истошным голосом поет.

 

Но вот уж бальный ветерок

вспорхнул из снежной колыбели..

Пуржит в лицо, пуржит от ели

сухой серебряный снежок.

 

И набегает из полей,

прибоем плещет колокольчик.

"Кто там пожаловал, дружочек?

Веди к огню его скорей!"

 

3

Всего-то – вальс. Короткий вальс.

А как пропах душистым мехом,

а как свежит холодным снегом,

а как пьянит... И тихим смехом

искрятся звезды синих глаз!

 

Как он старинен. Как он нов.

Как легок лёт медовых скрипок!

Он – из Дубровин, из Подлипок,

напев, ликующий без слов!

 

Еще на выданьи она,

прапрапрабабушка с букетом;

танцует с отроком-корнетом.

И это будет только летом –

не скоро! – день Бородина...

 

4

Еще не вальс, а полонез

и важный, медленный гросфатер

да икры круглые на вате

у легкомысленных некстати,

в камзолах, батюшек невест...

 

Еще не грянула гроза,

"гроза двенадцатого года".

Но как волнуется природа,

и у военного народа

блестят отвагою глаза!

 

Венчанье тайное... Побег...

И эта сельская церквушка –

Иисуса русского избушка...

О, как заплакана подушка!

И мечется метельный снег.

 

Еще не вальс, а лишь метель,

гуляющая непогода,

и древнегреческая мода

в нарядах, и в чести – свобода...

Метели белая купель.

 

И стиль по имени: ампир –

 всё белизна при позолоте...

И в Вильне грезит о походе

гусарский полк... А тут в дремоте

разнежен деревенский мир.

 

Пуховики, дробовики...

Молчат заливистые псарни.

Что там на Немане?.. На Марне?..

Листки подмётные в казарме?..

Летают ядра, как снежки.

 

Еще не вальс... Уже не он...

И эти худенькие руки

навек заломлены в разлуке...

Но реют свищущие звуки

и льется белый шелк знамен.

 

Уже не вальс, душа моя!

Уж отплясала, миновала

сама метель... И стынет зала

в рассвете сером – после бала...

В лесу колонн застряла я.

 

И доживает славный век

крестьянский сын, седой маэстро,

пред кем отверста эта бездна

времён -

                  и звездного оркестра,

метельный взмах, поющий снег...

 

5

Но кто-то пишет мадригал

по ветхим правилам искусства,

внушая сладостные чувства,

и тайно занимая хруста

снегов – в расколотый фиал...

 

Гуськом сбегаются в кружок

гречанки – Музы-босоножки,

и вдоль протоптаной дорожки

на соснах шишки – точно плошки,

смуглеют... Свищет батожок.

 

Одна – крестьянскою рукой

отводит прядь со лба и ясно

глядит... И так она прекрасна!

Почти мертва, почти безгласна.

Вздыхает над твоей строкой.

 

Не то, мол, Господи!.. Не так,

"как их писали в мощны годы"!..

Про что она?.. Про всё! Про оды,

про мадригалы, про гавоты,

про вальсы... Про тебя, простак!

 

Но постепенно что-то там

случается – не знаем сами:

тень ворона на тени рамы

в руинах дрогнула крылами,

и вот не прах уже, а храм,

 

круглясь, возносится в снегах,

хоть в беломраморной метели

виски, под вихрем, поседели,

покуда ангелы запели

в басовых, сумрачных ладах.

 

6

А томик Пушкина в руке

дрожит – вот-вот в камин сорвется,

небось, Жар-птицей обернется,

и разом музыка взметнется,

мерцающая в камельке.

 

Воркующая, словно кот,

дразнящая, как небылица...

Ох, старость: дремлется – не спится!

Метель мятежная клубится.

Белеют клавиши, как лёд.

 

Свое зеркальное крыло

рояль вздымает непокорный.

 Не струны – грозные валторны

в вершинах сосен приозерных...

И арфы-ивы замело.

 

И этот льдистый перезвон

под аркой белой круговерти

о дрогах говорит, о смерти,

о той зеленокудрой тверди,

где Пушкин, музы, Аполлон;

 

где нипочем ответа нет:

кто коновод, кто – исполнитель,

кого метель в сию обитель

прибила?.. Всякий небожитель

тебе и кормчий, и сосед!

 

И несущественно уже,

кто так чеканил филигранно

печаль старинного романа...

Какое нежное пиано!

Какое мягкое туше!

 

7

А тот пленительный романс,

где скрипка жалостная плачет,

еще, как встарь, спасает нас

и боль в рукав метели прячет.

 

Сухой поземкой вьется звук,

то легким посвистом полозьев

слетит со струн – и гаснет вдруг

в морозном шорохе колосьев...

 

То залетит в гусарский полк,

сребря уздечки, сабли, шпоры,

трепля знамен тяжелый шёлк,

чтоб вновь укрыться в лисьи норы…

 

То возле Жадрина-села

взъерошит ив седые гривы...

Как санный след, фата бела.

Чу! Колокольца переливы!

 

И одинокий чернобыл

скрипит, топорщится иод снегом,

и снова – взмах метельных крыл

за конским ржаньем, санным бегом!

 

Слепит, и кружит, и пуржит...

Ужель метель-Сивилла знает,

кто будет в августе убит,

а кто шутя любовь стяжает?

 

Неутолимая тоска

под хохот выог!.. В степном буране

листок свечного огонька,

зачем он плавает в тумане?

 

Зачем дрожит в кадильной мгле,

где снежный прах и пар дыханья,

коль нету казни на земле

лютей, чем огнь воспоминанья?

 

Но то венчанье в ледяной,

ночной, завьюженной церквушке,

в канун годины грозовой,

какой аукнется судьбой –

пропойте, скрипка и гобой,

шепни нам, простодушный Пушкин!

 

8

Какой-то Белкин сочинил,

шутник-поэт пустил по свету,

и повторяет повесть эту

смычок – смычку, сосед – соседу,

Руси заветной старожил.

 

Руси уездной, снеговой,

той, что почти у Лукоморья,

где дуб шумит, с пургою споря,

где слезы счастья, слезы горя

звенят единою строкой...

 

9

Не станет книг, не будет слов,

но предреку – не обессудьте:

он сам соткётся на безлюдье,

склубится яблочком на блюде,

мотив пылающих снегов!

 

Уж распрядется полотно,

истлеют нотные тетрадки,

но в том же праздничном порядке

воспрянет музыка на святки –

с Господней волей заодно.

 

Густой алмазною мукой

припудрит кок и русый локон,

ручьем серебряных волокон

втечет в пролом трельяжных окон,

где вечный зыбится покой.

23-30 марта 1995 г.; февраль 1998 г.

Татьяна Глушкова


 
Поиск Искомое.ru

Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: "Русская беседа"