На первую страницу сервера "Русское Воскресение"
Разделы обозрения:

Колонка комментатора

Информация

Статьи

Интервью

Правило веры
Православное миросозерцание

Богословие, святоотеческое наследие

Подвижники благочестия

Галерея
Виктор ГРИЦЮК

Георгий КОЛОСОВ

Православное воинство
Дух воинский

Публицистика

Церковь и армия

Библиотека

Национальная идея

Лица России

Родная школа

История

Экономика и промышленность
Библиотека промышленно- экономических знаний

Русская Голгофа
Мученики и исповедники

Тайна беззакония

Славянское братство

Православная ойкумена
Мир Православия

Литературная страница
Проза
, Поэзия, Критика,
Библиотека
, Раритет

Архитектура

Православные обители


Проекты портала:

Русская ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
Становление

Государствоустроение

Либеральная смута

Правосознание

Возрождение

Союз писателей России
Новости, объявления

Проза

Поэзия

Вести с мест

Рассылка
Почтовая рассылка портала

Песни русского воскресения
Музыка

Поэзия

Храмы
Святой Руси

Фотогалерея

Патриарх
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Игорь Шафаревич
Персональная страница

Валерий Ганичев
Персональная страница

Владимир Солоухин
Страница памяти

Вадим Кожинов
Страница памяти

Иконы
Преподобного
Андрея Рублева


Дружественные проекты:

Христианство.Ру
каталог православных ресурсов

Русская беседа
Православный форум


Подписка на рассылку
Русское Воскресение
(обновления сервера, избранные материалы, информация)



Расширенный поиск

Портал
"Русское Воскресение"



Искомое.Ру. Полнотекстовая православная поисковая система
Каталог Православное Христианство.Ру

Литературная страница - Библиотека  

Версия для печати

Процесс

Пьеса в одном действии и восьми картинах

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

ИВАН ОВЧИННИКОВ – русский поэт и фольклорист, обвиняемый в разжигании межнациональной розни, за что и посажен в медвежью клетку. Невысокий, круглолицый, седой мужчина, ровный в поведении.

СУДЬЯ – грузный, импозантный мужчина с сочным артистическим баритоном. Мужчина с юмором висельника.

ИВАН ИЛЬИЧ КОНОБЕЕВ – один из руководителей местного Союза писателей. Барственный, гладкий, с очень правильными европейскими, как у артиста Ерёменко-старшего, чертами лица, т.е. – лицо типичного представителя партийной номенклатуры, которое само по себе пропуск в руководящие органы, неважно какие.

ПРАВЫЙ ПРИСЯЖНЫЙ – довольно молодой человечек со смышлёными быстрыми глазками и вертящимся по ветру носиком, который он, кажется, пудрит.

ЛЕВЫЙ ПРИСЯЖНЫЙ – тоже молодой ещё, лет тридцати пяти, человечек, не менее ревностно, чем ПРАВЫЙ, служащий Фемиде.

НАЗНАЧЕННЫЙ АДВОКАТ.

СВИДЕТЕЛИ. Из них:

ПОЭТ СТЕПАНОВ – бывший офицер, командир гаубичной батареи на афганской войне.

ВОР МИШУКА – неплохой парень, но вор.

СКИНХЭД КОЙОТ – большой артист.

ПАНИ ПШИБЫШНЯК, она же ОРЛОВА, она же СОКОЛОВА – кадровая подпольщица, несчастная боевая старуха.

ГОРОЖАНЕ, ГОРОЖАНКИ, СТРАЖА.

КАРТИНА 1.

   Небольшой зал окружного суда. За столом – трое судейских. В зале – горожане, горожанки, расколотые на партийные группки. В металлической клетке – русский поэт ИВАН ОВЧИННИКОВ: маленький, худой, седой. Медвежьи глазки делают его похожим на циркового зверя. Глаза Ивана сонливы, лицо – анемично. Суд идёт давно, с утра и до позднего полудня. Публика прибывает. Люди стоят в проходах.

ПОДСУДИМЫЙ ИВАН:

– ...Я в Чойской долине увидел – байгу,

Увидел коня, как дракона.

Я в Чойской долине увидел тайгу,

Где мишка – держатель закона,

Где на загляденье поляны в грибах,

Где заросли дикой малины,

И где хоронили в долблёных гробах

Людей благодатной долины.

Мне было, однако, не больше, чем три

Годочка... Ну, может быть, с лишним,

Когда наши сельские богатыри

Ушли на войну и – не слышно.

Как там уж – неведомо – было,

Но батю на фронте убило

В том, сорок, наверное, первом году.

Я батю не помню. Его я не жду.

Я слышал один материнский наказ:

"Учись, выбивайся, мол, в люди!"

И в Бийск повезла, одинокая, нас

На лошади и на верблюде.

А нас не один, и не два, и не пять,

А шестеро ртов синегубых!

И в полуподвале голодная мать

Нас чаем поила из куба.

Да, чаем поильным, кормильным,

Коричневым, вкусным, фамильным.

Я грыз тот брикет, как корова букет,

Когда её не было дома,

Когда она чей-то вощила паркет,

Для светского, что ли, приёма.

На месте её основного труда –

В уютной её кочегарке

Всегда находились и хлеб, и вода,

И свечек толстенных огарки.

А я покидал этот полуподвал,

Лишь если Валерка играть вызывал.

ЖЕНСКИЙ ГОЛОС ИЗ ЗАЛА СУДА:

– Ты мамку свою уважаешь –

Ты дело её продолжаешь!

СУДЬЯ:

– А вы помолчите, гражданка Орлова!

Не то – я лишу подсудимого слова!

ОРЛОВА:

– А я, Ваша честь, не Орлова!

СУДЬЯ:

– Ошибся... Ну что ж здесь такого?

Продолжите речь, подсудимый!

Во что вы играли с тем... Димой?

Вот и проигрались вчистую...

НАЗНАЧЕННЫЙ АДВОКАТ:

– А я, Ваша честь, протестую!

СУДЬЯ (шёпотом – ЛЕВОМУ ПРИСЯЖНОМУ):

– А он-то куда? Вот прикольчик..

ПРАВЫЙ ПРИСЯЖНЫЙ:

– Звоните ещё в колокольчик!

ПОДСУДИМЫЙ ИВАН:

– ...Не Димою звали его, Ваша честь.

Валерием. Вон же он! В зале...

Поскольку я в клетке – принёс мне поесть.

Вы руки, как раз, развязали.

Итак, я продолжу...

МУЖСКАЯ РЕПЛИКА ИЗ ЗАЛА:

– Продо-о-олжи, Ванёк!

Последний гуляешь на воле денёк!

ПОДСУДИМЫЙ:

– Да в этом ли дело – с кем в детстве играл,

С кем дрался, с кем кушал конину?

Валеркин отец – боевой генерал,

И жили они с пианино.

Мы в школу ходили. Я тихо, но рос

На маминой строгой диете.

И встал предо мною, чуть позже вопрос:

А кто перед мамой в ответе?

Ведь дедонька мой был богатым купцом –

Имел инструмент Циммермана.

Забрали чекисты – и дело с концом.

Так где же моё фортепьяно?

Где туча коров, и отары овец,

Где мельница и сепаратор?

За что под Москвою погиб мой отец?..

ЖЕНСКАЯ РЕПЛИКА из ЗАЛА:

– Смотри-и-ите какой император!

Мика-а-ада!..

СУДЬЯ:

– Орлова! Не на-а-адо!

ЖЕНЩИНА:

– Какая я, к черту, Орлова?!

СУДЬЯ:

– Измучила, честное слово! (Наклоняется к ЛЕВОМУ ПРИСЯЖНОМУ заседателю, шёпотом):

Во сколько сегодня футбольчик?

ЛЕВЫЙ ПРИСЯЖНЫЙ:

– Звони, Ваша честь, в колокольчик!

ПОДСУДИМЫЙ ИВАН:

– Все чувства мои истребили: метла,

Скребок, ледоруб и лопата!

Я третью поэму сжигаю дотла

Под гром богохульного мата!

И кто ж виноват, что я дворник с метлой,

И что мне метла – не обуза?

Кто в руки мне лома стальное стило

Всучил – "Это, Ванечка, – Муза!"?

...Позвольте, я тоже немного учён –

Поэт и учёный словесник.

Где логика жизни? Она не причём!

Где ваш гордорей-буревестник?

Сначала вы, блин, упразднили Христа,

И Маркса распяли на стеньге.

Теперь вы опять у изножья креста –

Скажите, а где мои деньги?!

СУДЬЯ:

– Овчинников! Я протестую!

НАЗНАЧЕННЫЙ АДВОКАТ:

– А я отклоняю протест!

СУДЬЯ (АДВОКАТУ):

– Да я и тебя арестую!

НЕ ОРЛОВА:

– В сибирку его! Под арест!

СУДЬЯ:

– Всё! Всё! Перерыв! А Орлову

Прошу в зал... сюда... Не впускать!

НЕ ОРЛОВА:

– Фамилье мое – Соколова!

Хайль Гитлер, етти-т твою мать!

СУДЬЯ:

– Нет, это не суд, а пивная!

Здесь Мюнхенский сговор-таки!

ПРАВЫЙ ПРИСЯЖНЫЙ:

– Ой, не знаю, не знаю!..

Не знаю, не знаю каки!

ПРИСЯЖНЫЙ СЛЕВА:

– Довольно, довольно двустиший!

Да тише вы! Тише вы! Тише!

КОНЕЦ 1-й КАРТИНЫ.

ЗАНАВЕС.

КАРТИНА 2.

Те же.

СУДЬЯ:

– Итак, ИТэКа – перспектива

Для тех, кто, как эта... Ушла?

Мне ясно и без детектива,

Что ждут их больши-и-ие дела!

Продолжим.

Кто первый свидетель?

Степа-а-анов. Угу... Так... так... так...

(Наклоняясь к ЛЕВОМУ ПРИСЯЖНОМУ):

Поэт... Все поэты, как дети:

Возьмите, хотя б – Пастернак!

И. Ртеньев! И. Бродский! Но эти!..

Но эти – как классовый враг!

ЛЕВЫЙ ПРИСЯЖНЫЙ:

Я чувствую делу угрозу!

Скорее, скорее на прозу!

ПРАВЫЙ ПРИСЯЖНЫЙ:

– Довольно! Довольно двустиший!

СУДЬЯ (улыбаясь):

– Да тише вы, мальчики, тише:

(СТЕПАНОВУ, переходя на прозу):

Свидетель, вы клянетесь, разумеется, говорить правду и только правду?

ПОЭТ СТЕПАНОВ (очень громко):

– Что говорить?

СУДЬЯ:

– И не орите же так, наконец!

ПОЭТ СТЕПАНОВ (орёт):

– Что вы сказали?.. Клянусь или как?

СУДЬЯ:

– А то вы не знаете? С дуба, что ли, упали! Прямо крестьянин Денис из рассказа Антон Палыча Чехова: мы пскопски-и-ие, мы пскопские... И не кричите так, словно вам тут иголки под ногти загоняют – спокойней, свидетель...

НАЗНАЧЕННЫЙ АДВОКАТ:

– Я протестую, Ваша Честь! Цитируемая фраза вовсе не из рассказа "Злоумышленник", а из кинофильма Сергея Эйзенштейна "Мы из Кронштадта"!

СУДЬЯ:

– Ах, даже так-таки? Протест принят! (СТЕПАНОВУ – громко) Слыхали? То-то же! Клянитесь!

В зал тихонько пробирается пожилая женщина.

СТЕПАНОВ:

– Как вы сказали?

СУДЬЯ (ещё более громко):

– Вы что: пионером никогда не были в вашем-то возрасте? (Кричит) Клянитесь!..

СТЕПАНОВ:

– А-а, понял... Видите ли, высокий суд... Я человек воцерковленный, православный... У нас, у православных клясться не принято!

СУДЬЯ (переходя на крик):

– Вот новости! Это ещё почему?

СТЕПАНОВ:

– Потому, что мы и без того всегда должны говорить правду. Или молчать. Потому, что Бог правду любит!

СУДЬЯ:

– Так-таки без того? Во, романтики-правдолюбы! Ну, а присягнуть-то вы можете? Разрешает дядя – Боженька?

СТЕПАНОВ (крестит лоб):

– Вот те крест – правду и только её!

СУДЬЯ (игривый после обеда):

– Правду – матку резанёте? Ну, режьте, фигурально выражаясь...

СТЕПАНОВ:

– А можно вопрос?

СУДЬЯ:

– Валяйте!

СТЕПАНОВ:

– Вы стихи в юности писали?

СУДЬЯ:

– Дурил. Было, было... Писал... Только не в "Юности", а в "Смене". Ну, так что? Вы помните мои стихи?

СТЕПАНОВ:

– А Овчинников – всегда и навечно влюблён!..

СУДЬЯ:

– Скажите, какой однолюб... В кого же он влюблен столь по-рыцарски – не откроетесь, почтенный? Не секрет? В женскую гимнасию имени Free lov [1] ?

СТЕПАНОВ:

– Он любит Отечество! И любит песни Отечества!

СУДЬЯ:

– И надо орать об этом в общественных местах?! Вот и вы орёте! А вот я не ору! Стра-а-анно!

СТЕПАНОВ:

– Вы сказали "странно"? Странно, когда встаешь рано. Думаешь: не пора ли? А шлепанцев – нет: украли!

ПРИСЯЖНЫЙ СЛЕВА (громким шёпотом):

– Молю вас: не надо стихами!

СУДЬЯ (тоже тихо в ответ):

– Зараза какая-то! Амен...

(СТЕПАНОВУ громко)

Итак, отвечайте, свидетель: видели ли вы, как подсудимый Овчинников играл на ложках, на кастрюлях и на пиле, а также пел антисемитские песни в переходе станции метро "Красный проспект" – в месте массового скопления людей? И не усматриваете ли вы в этом геройстве признаки дерзкого проявления русского великодержавного экстремизма, крайне правого шовинизма, воинствующего национализма?

НАЗНАЧЕННЫЙ АДВОКАТ:

– Я протестую, Ваша честь, против некорректной постановки вопроса! Правильно... великодержавного шовинизма... и... соответственно... крайне... и тэдэ...

СУДЬЯ:

– Ах, вы пострел! Мой пострел меня уел. Принято. Итак, свидетель Степанов, расскажите: как было дело? А позже сочтёмся грехами...

СТЕПАНОВ:

– И всё же – мне легче стихами!

СУДЬЯ:

– О-о-о, Гос-с-споди Бо-о-оже!

ПОЭТ СТЕПАНОВ:

– Я думаю то же.

СУДЬЯ:

– Что... снова "сбирается вящий Олег

Отмстить..."? А? Вы что-то сказали?

СТЕПАНОВ:

– Не знаю, не знаю... Не тот нынче век...

Коль мы собрались в этом зале...

СУДЬЯ:

– Вы только скорее смените, Петров,

Размер – и пойдёт веселее!

Слегка заунывно звучание строф

С душком, извиняюсь, елея!

СТЕПАНОВ:

– Пожалуйте... Мне ведь,

Что ямб, что хорей:

Хотите скорей –

Получите скорей.

(Меняет размер стиха)

– Иду я вечером из храма...

В Успенье... Да... Гляжу – Иван.

И, хоть бы, выпивши – ни грамма!

Но так поёт, как будто пьян!

В руках, как рюмка кверху ножкой...

СУДЬЯ:

– Да погодите же немножко!

Где это было-то, Петров?

СТЕПАНОВ:

– Да, извините! Дал оплошку!

Не на Успенье – на Покров!

СУДЬЯ:

– Нет, я спросил: где было это?

Где повстречал поэт... (хм-хм!) поэта?

СТЕПАНОВ:

– Так я же вам и отвечаю,

Что ничего он крепче чаю

Давным-давно уже не пьёт!

Но всё же пляшет и поёт!

А я совсем не виноват,

Что стал немного глуховат!

Вот вас бы бросить в Кандагаре

Под миномётный артобстрел!

Я б посмотрел на эти хари!

Тогда бы я бы посмотрел!

Тогда бы снял вон тот вон орден

И этим орденом – по морде!

СУДЬЯ (в лёгком недоумении – СТЕПАНОВУ):

– По существу! Вопрос – ответ!

(ЛЕВОМУ ПРИСЯЖНОМУ) Он что: глухой?

(ЛЕВЫЙ ПРИСЯЖНЫЙ кивает утвердительно)

Вопросов нет!

Довольно, вон пошёл, ступайте!

СТЕПАНОВ:

– А вы мне рта не затыкайте!

Я говорю: иду – Иван.

Стоит в подземном переходе

И так спокойно, при народе

Он по-тирольски: – А-ла-лы-ы-ы! –

В сопровождении пилы.

Потом на ложках так наддал,

Что я копеечку подал.

И говорю: "Ты что ж, Иван,

Работу дворницкую – кинул?

Ведь так помрёшь, как дважды два!

Не хватит денег на мякину!"

А он: "Здесь больше подают!

Здесь нынче Лазаря поют!.."

СУДЬЯ (громко):

– Такой свидетель – хуже пытки!

Ответьте, словно на духу:

Антисемитские агитки

Он пел?

СТЕПАНОВ:

– Что значит: "ху из ху"?

ЗНАКОМЫЙ ЖЕНСКИЙ ГОЛОС:

– Вот привязался ж к инвалиду

Афганской грёбаной войны !

Наро-о-од! Не дай себя в обиду!

А дни режима сочтены!

СУДЬЯ (ЛЕВОМУ ПРИСЯЖНОМУ):

– Старуха здесь... А где посты?

ПРАВЫЙ ПРИСЯЖНЫЙ (ЛЕВОМУ же):

– Старуха здесь, а где менты?

ЛЕВЫЙ ПРИСЯЖНЫЙ (смеётся):

– Они боятся темноты! (Старухе)

– Народ безмолвствует, а ты,

Клянусь мацой, пойдёшь на нары!

Клянусь...

ЗНАКОМЫЙ ЖЕНСКИЙ ГОЛОС :

– Струхнули, коммунары?!

Всем нам – посты! А вам – кранты!

СУДЬЯ (ЛЕВОМУ ПРИСЯЖНОМУ):

– Что вы за тип? Маца-а-а! Маца-а-а!

Займите где-нибудь умца!

ПРАВЫЙ ПРИСЯЖНЫЙ (ПРЕДСЕДАТЕЛЮ, шёпотом):

– Да это ж пани Пшибышняк –

Былая активистка РУХа!

СУДЬЯ:

– Какая подлая старуха!

Вот как с ней быть?

ЛЕВЫЙ ПРИСЯЖНЫЙ:

– Ни вемо як!

Перековалась, посмотрите!

ПРАВЫЙ ПРИСЯЖНЫЙ:

– А вы уверены? Она?

ЛЕВЫЙ ПРИСЯЖНЫЙ:

– Процентов семь:

СУДЬЯ (присяжным):

– Ну, всё! Замрите!

Какая дикая страна!

СТЕПАНОВ:

– А я, пока что самозвано,

Но всё ж прочту стихи Ивана!

(Читает)

"Если ветер могучий в окошко убийственно

Потемневшие капли с размаху швырнёт,

Знаю – туча с Алтая – Катуньская, Бийская

Долетела досюда и всё тут согнёт.

В это время там солнце. Под кедрами домики.

Школа. Лес. Синева на горе – вечный снег.

Далеко где-то плач на могильнике тоненький.

Мириады цветов, где меня уже нет..." [2]

(Вновь обращается к судейским):

– Вы поняли? Иван – Худо-о-ожник!

И Божьей милостью Поэт!

СУДЬЯ:

– Да, полно, полно! Он – гудёжник!

Идите вон! Вопросов нет!

Когда б поменьше вам писак,

Так не попали бы впросак...

ПАНИ ПШИБЫШНЯК:

– Когда б поменьше нам судей,

Побольше было бы людей!

Когда бы нам жидив побольше,

То было б всё, как в драной Польше!

СУДЬЯ:

– Так! Всё! Старуху – арестуйте!

К ПАНИ ПШИБЫШНЯК бежит конвой.

ПАНИ ПШИБЫШНЯК:

– Ряту-у-у-уйте! Карау-у-ул! Ряту-у-уйте!

СТЕПАНОВ (ничего этого не слышащий):

– А что сказал я? Вот те на!

Чуть что – гражданская война!

Как вспомнишь детство... Тишина...

Снега походные хлопочут...

В печурке бьётся красный кочет,

И жизнь-то, кажется, длинна –

Длинней просёлочной дороги,

Длинней железной – где она?

И вот Иван закрыт в остроге:

А у него – дитё, жена:

Я, господа, ходил туда:

Беда-а-а!

Нет, хуже – это го-о-оре!

На воле ходят вор на воре,

И нет – ни срама, ни стыда...

ЧеКа, ЭнКаВэДэ, ГеБе –

А кто враги их? Да пророки,

Поэты: те, кто тянут сроки

Не по вине, а по судьбе.

Из них ублюдки тянут соки.

(Пытается указать на клетку.

КОНВОИРЫ хватают СТЕПАНОВА и ведут в зал, чтобы усадить на место. Он продолжает уже в зал, словно не замечая их):

– Так вот, я шёл к его хибаре.

Гостинца детям в сумке нёс.

Навстречу девушка ли? Парень? –

Но, видно, хряпнувши "колёс"...

Я слышу только: – Ах, мол, сука!

И, получивши справа хука,

Валюсь я деревом во мрак.

А встал – гляжу: да, мрак... овраг.

И кажется, что там, во мраке,

Смертельно воют две собаки.

А, может, это были дети,

А, может, это выли дети

Не понимая: кто их – так?..

И почему же наши чада

Живут беднее ваших чад?

И почему в условьях ада

Существование влачат?

Скажите, люди? Стыдно. Горько.

За что детишек на отстрел?

И мой сержант Федотов Борька –

За это заживо сгорел?!

СУДЬЯ (словно в оцепенении):

– Он что: действительно юрод?

РЕПЛИКА ИЗ ЗАЛА:

– Он, Ваша Честь, того... народ!

СУДЬЯ (смеется):

– Ну-ну... Не надобно оваций...

И не пора ли нам прерваться?

Beati pauperеs... [3] * – Вперёд!

КОНЕЦ 2-й КАРТИНЫ.

ЗАНАВЕС.

КАРТИНА 3.

Авансцена. На авансцене – ПАНИ ПШИБЫШНЯК, удалённая из зала судебных заседаний. Она съедает булочку наполовину, а половину кладёт в полиэтиленовый пакет с портретом Че Гевары. Утирает губы чистеньким платочком и начинает монолог.

ПАНИ ПШИБЫШНЯК:

– Вот пишет Климов: "Че Гевара

Дегенерат..." А сам каков?

Ломать – не строить!

Дурачков

У нас из трёх – считай, что пара!

Вот в девяносто третьем годе –

Возьми да поддержи мятеж!

Нет! Как? Капуста в огороде!

Козлы в капусте! Где ж им... Где-э-эж...

А был бы Че Гевара русский?

Куда тут Климову с пером!

Капустой! Тяпкой! Топором!

"Где либер-р-ралы? Всех – в кутузки!"

И – пилы в руки: лес валить,

Да власть народную хвалить!

Вот там, в неведомом лесу,

Мы вам припомним колбасу!

Они ж в тридцатые-то годы:

Всё похвалялись! Пели оды:

"В семье единой все народы!"

А это просто свальный грех:

Нет, брат! Россия – не для всех!

Не раз ломили мы врага,

Приходит время – трус не трусит...

ДЕТСКИЙ ГОЛОС ЗА СЦЕНОЙ:

– Ой, няня – бабушка Яга!

ЖЕНСКИЙ ГОЛОС ЗА СЦЕНОЙ:

– Ага... Не подходи – укусит!

ПАНИ ПШИБЫШНЯК:

– Глупа ты, няня... Ох, глупа...

Рабыней стала ты... наймичкой...

Да что с тебя спросить? Тол-па-а-а...

Ярмо становится привычкой:

(Делает паузу, отщипывает от булочки. Успокаивается. Речь ритмически меняется).

– А те – всё:

"У-у-уна... су-у-у-мус... ге-е-енус..." [4] *

Бесьё... На нашу на беду...

(Решительно)

Схожу домой – переоденусь

И снова в зал суда приду!

ЗАНАВЕС ОТКРЫВАЕТСЯ.

Те же и второй свидетель – по виду СКИНХЭД.

СУДЬЯ (поигрывая в пальцах зубочисткой):

– А-а, господин бритоголовый!

Как вас нам нынче называть?

По-русски можете хоть слово?

Или: "вписать", "вломить", "взорвать"?

Представьтесь, если не забыли

Как вас по паспорту?

СКИН (бесстрашно):

– Койот:

СУДЬЯ (Держась за сердце и наклоняясь к ЛЕВОМУ ПРИСЯЖНОМУ):

– Мой Бо-о-ог! Болезни не убили –

Рутина подлая убьёт...

ЛЕВЫЙ ПРИСЯЖНЫЙ (в качестве совета):

– В стихах я чувствую угрозу –

Давайте перейдём на прозу!

СУДЬЯ (наклоняясь к ПРАВОМУ ПРИСЯЖНОМУ):

– Но я б к устам его прини-и-ик...

(Хм-м-м) И...

ЛЕВЫЙ ПРИСЯЖНЫЙ (ревниво):

– Да типун вам на язык!

А я б ему – на всю катушку!

На Магадан его, на Кушку!

ПРАВЫЙ ПРИСЯЖНЫЙ:

-Да-а-а... Кушка... Бастурма, хурма..

Но Кушка лучше, чем тюрьма.

По мне бы – всем здесь срок впаять...

КОЙОТ:

– Я долго буду тут стоять?

Я ж говорю тебе по-русски:

В казённый флэт –

физкульт-привет!

В напряг тусовкой портить шузки...

СУДЬЯ:

– Скажи, дружок, ты кто? Ты – скин?

ЛЕВЫЙ ПРИСЯЖНЫЙ:

– Обычный русский сукин сын!

ПРАВЫЙ ПРИСЯЖНЫЙ:

– По языковой, судя, липе –

Обычный, тривиальный хиппи!

КОЙОТ:

– Отхипповал, отдурковал –

Побрил свой череп под нулёвку!

ПРАВЫЙ ПРИСЯЖНЫЙ (смеясь):

– Не под нулёвку – под шпаклёвку!

КОЙОТ:

– Молчи, пустая голова!

Отсель грозить мы будем шведу!

Здесь будет город заложён

В ломбард к надменному соседу

Под громогласное "ура"!

Давайте продолжать беседу –

Ведь мне продаблиться пора! [5] *

СУДЬЯ:

– Вам сколько лет?

КОЙОТ:

– За что же, дед?

Меня моя герла Маринка,

Пасёт без дринка, но у рынка...

Мне в лом базар –

Мне безмазняк!

Закрой хавло,

А то – сквозняк:

СУДЬЯ (выходя из себя, ломает зубочистку):

– Ах, ты урла! "...Закрой хавло?!.."

Да я тебя!!!

КОЙОТ:

– А ворка – в лом! [6]

СУДЬЯ:

– В-о-о-он! Уведите попугая!

ЛЕВЫЙ ПРИСЯЖНЫЙ (шёпотом на ушко СУДЬЕ):

– Ушла одна – пришла другая!

СУДЬЯ:

– Diluvil testes, не иначе!

Да-да... Конечно же... Да – да...

Где минеральная вода?..

Ах, как давление-то скачет!

КОЙОТ:

– Иди ты в бэк [7] !

Пора гасить!

Мне стрёмно

Аскать и просить [8] !

 

КОЙОТА выводят из зала суда, попинывая его под зад. Он громко поёт: "Какой-то клёвый фрайер мой цепанул чик-файер..." и машет приветственно поэту ИВАНУ ОВЧИННИКОВУ, мирно сидящему в железной клетке. В зале шум. Люди кричат: "Свободу Ивану Овчинникову!" ИВАН смеётся. Только НАЗНАЧЕННЫЙ АДВОКАТ, похожий на министра Клебанова – спит. Шум зала иногда перекрывают доносящиеся с его адвокатского места звуки, похожие на треск разрываемой плотной материи. "Во, отрывает!" – восхищённо восклицает кто-то по ходу пьесы.

КОНЕЦ 3-й КАРТИНЫ.

ЗАНАВЕС.

КАРТИНА 4.

Те же и ТРЕТИЙ СВИДЕТЕЛЬ.

БЛЕДНЫЙ СУДЬЯ:

– Назовите себя...

ТРЕТИЙ СВИДЕТЕЛЬ:

– Смирнов Иван Петрович. Тысяча девятьсот семидесятого года рождения. Трижды судим. Карманник. Погоняло – Мишука... Хе... В данный момент нахожусь на воле. В отгулах... Хе...

СУДЬЯ:

– Клянётесь ли вы говорить правду и только правду, свидетель Смирнов?

БЫВШИЙ ВОР СМИРНОВ:

– Торжественно клянусь! (поворачивается к публике) А чё?

ПАНИ ПШИШИБНЯК (уже переодетая):

– Не верьте вору прощёному и жиду крещёному!

СМИРНОВ:

– Фильтруй базар, мамка... Кто сказал, что я прощён?

СУДЬЯ:

– А кто сказал, что я крещён?

ЛЕВЫЙ ПРИСЯЖНЫЙ (председателю):

– Остановитесь, глубокоуважаемый! Не поддавайтесь на провокацию! Эта банда так и сбивает вас на раешник! Все скопом и всяк по отдельности! Не надо стихов, прошу вас! Вспомните, как хорошо мы жили до... до этого страшного суда! Ах, ты Боже мой, Боже ты мой!

СУДЬЯ (делает успокаивающий жест рукой):

– Расскажите: что происходило в метро, если вам не запрещает сделать это ваша воровская этика!

СМИРНОВ:

– Я завязал. Я гражданин.

И мой гражданский долг велит мне.

СУДЬЯ:

– Я рад. Ну? К делу? Что вы можете рассказать как очевидец экстремистских выходок обвиняемого Ивана Овчинникова?

СМИРНОВ:

– За экстермис – не знаю, а канаю я с работы на работу. Не то что кого обштопать, а так, по-фрайерски. Ну, как тут пацан правильно гугнил. Канаю, ага. На котлы глянул – там в метро везде их понамастырено, будто кто куда спешит кого понизить. Или дал винта и прёт обратно, бздит опоздать к утру на шмон. Глянул на котлы – полшестого, хорошо помню. Почему хорошо помню? Да прикололся за одной биксой, она мне в шесть забила стрелку. И эта моя низменная страсть меня выводит на беспредел. Стоит толпа и бузит! А у стенки этот вот – Ванюшка-поэт: стоит и шпилит на пиле! А как поет ништяк – на зоне пригодится! Там, в натуре, хватай бензопилу – и дуй дуэтом. Кругом все плачут! У меня аж зуд в пальцах: эх, шмели-то разлетались!.. Но... раз завязал... Воровское слово – верняк. Вор – ум, честь и совесть нашей кичи...

СУДЬЯ:

– Короче, свидетель Потапов... то есть Смирнов! Были ли в его песнях призывы к погромам?

СМИРНОВ:

– Что за погромы? Не в тяму...

СУДЬЯ:

– Были там слова: "Эй, жги, коли, руби!.."? Были, я вас спрашиваю?

СМИРНОВ:

– А-а... Да... Как же это я из бестолковки-то выпустил! Были, начальничек! И жги было, и вали это... и... это... ну...

СУДЬЯ:

– Руби!

СМИРНОВ:

– А че ж ещё, еслив повалил? Гы-гы... Повалил дак... гы-гы... пили... Мы говорим партия – подразумеваем банк! Вот-вот! У вас лучше получается, начальник, чем у Ванюшки, не в кипеш! Талант, в натуре! Почему вот мне Бог таланту не дал, эх-эх-эх, а?

СУДЬЯ:

– А в бубен он бил?

СМИРНОВ (твёрдо):

– Нет. В бубен никого не бил.

СУДЬЯ:

– А разжигал ли подсудимый Овчинников межнациональную рознь? Сеял ли вражду между народами, населяющими Россию?

СМИРНОВ (озадаченно):

– Не в тяму... Чо сеял, начальник?

СУДЬЯ:

– Ну, говорил он: бей врага?

СМИРНОВ:

– А-а! Спасай Россию? Что-то помню...

Но тухло помню, да... Ага...

Все, как в тумане...   лица... маски...

СУДЬЯ:

– Ты что жуешь мне эти сказки!

Невнятица? Чи-чи – га-га?

СМИРНОВ:

-И мне Россия дорога!

И я ведь не вода в бидэ:

Перекуюсь я... и тэдэ.

СУДЬЯ:

– Не ИэТэДэ, а ИТэКа! –

Вот это вот – наверняка!

Вот будут тебе "лица, маски"...

Тебе ж два шага до тюрьмы!

СМИРНОВ:

– ...А зубы съел я за три паски.

От кума, всё ж. Не от кумы.

Зачем вы строите мне глазки?

Зачем вы перешли на мы?

Начальник, мы ж договорились...

СУДЬЯ:

– Стоять! Молчать! Не отвечать!

Какой овцою притворились!

СМИРНОВ (смиренно):

– И на устах моих – печать...

СУДЬЯ:

– Ишь! За Россию он печальник!

СМИРНОВ:

– Базару нет! Ты чо, начальник?

СУДЬЯ:

– За землю, видите ль, радетель!

А где очередной свидетель?

(Выражение лица его меняется и становится приятно изумлённым)

Ба-а! Караул! Иван Ильи-и-ич!

Румян, как праздничный кулич!

И бел, и сдобен, словно ситник!

И вы – свидетель?

ИВАН ИЛЬИЧ:

– Нет. Защитник.

Уполномочен... (гм...) от Союза... (гм...)

Я за процессом наблюдать.

Несу общественного груза

Я (гм...) бремя... Можно так сказать.

Вот... Ехал, да (гм...) попали в пробку.

Порядка нет...

СУДЬЯ:

– Порядка не-е-ет:

Всё. Перерыв. Идём в подсобку.

То есть, в рабочий кабинет.

ПАНИ ПШИБЫШНЯК (на мотив "Семёновны"):

– Ворон ворону –

Глаз не выклюнет!

А если выклюнет,

То сразу выплюнет!

ИВАН ИЛЬИЧ (удивленно):

– А это кто?

ПАНИ ПШИБЫШНЯК:

– Вот судьи – кто?

Злодеи в кожаных пальто!

СУДЬЯ (привычно и спокойно):

– А... это? Это глас народа:

Массовка, знаете ль, миманс.

Чтоб стать солистом, нужен шанс.

И я – даю.

Как там погода?

ИВАН ИЛЬИЧ и СУДЬЯ выходят на авансцену. СУДЬЯ, по праву амфитриона, поддерживает ИВАНА ИЛЬИЧА под локоток.

ИВАН ИЛЬИЧ:

– Ну, а Овчинников – солист?

СУДЬЯ:

– Антисемит...

ИВАН ИЛЬИЧ (посмеиваясь):

– Есенин тоже?

СУДЬЯ:

– Ива-а-ан Ильич! Вы журнали-и-ист!

И как не стыдно? Чистый лист!

Tabula rasa? Непохоже!

А я скажу – мне повезло

Что избрала меня Фемида,

И что всерьёз, а не для вида,

Искореняю это зло!

Пойдёмте же. На раз-два-три,

Попьём чайку, полибералим:

Я слышал, вас переизбрали

На новый срок в секретари?

Fugaces labuntur anni –

Как быстро ускользают годы!

И как же старят нас они –

Враги познанья и свободы!

Указывает на клетку, в которой сидит ИВАН ОВЧИННИКОВ.

ИВАН ИЛЬИЧ (приветственно машет ИВАНУ ОВЧИННИКОВУ рукой):

– Латынь мертва, но дорога.

И, как знаток стихотворенья

Скажу: сместите ударенья

На первый слог.

СУДЬЯ (нервно посмеиваясь):

– К чему слога!

Мне б резонёром вас назвать:

Консервативны вы. Но всё же

Народ наш с перестройкой ожил.

Здоровы ль вы?

ИВАН ИЛЬИЧ:

– К чему скрывать?

В себе рутинность замечаю.

Вот, например, привычка к чаю.

СУДЬЯ:

– И только?

ИВАН ИЛЬИЧ:

– К родине... К жене...

СУДЬЯ:

– К жене? А я с женой... (зевает) скучаю...

Она ж – скучает обо мне...

О родине, вообще, молчу!

(Смеётся)

Шучу, Иван Ильич, шучу.

И только вам скажу, поверьте.

Мне адюльтер страшнее смерти:

Суд удаляется на перерыв. Присутствие гудит. АДВОКАТ спит.

ПАНИ ПШИБЫШНЯК (воздевая руки горе, в ужасе от подслушанного):

– Услышь меня душа живая!

Масоны, масок не надев,

Уж растлевают наших дев,

Чаи, при этом, распивая!

МУЖЧИНА В ЗАЛЕ:

– Спокуха, старая! Остынь!

Кого ж им растлевать – старуху?

На это им не хватит духу!

Бессильна древняя латынь!

ПАНИ ПШИБЫШНЯК:

– Молчи, Артёмов! Ох, молчи!

Ты в девяносто третьем годе

При всём – честно-о-ом ещё! – народе

Украл на складе кирпичи!..

АРТЁМОВ:

– Нет! Я их выписал со склада!

ПАНИ ПШИБЫШНЯК:

– Не надо, тамплиер, не на-а-адо!

ГОЛОСА ОКРУЖАЮЩИХ:

1-й голос: – Да прекратите же шуметь!

2-й голос: – Стоят, шумят, как два цыгана!

3-й голос: – И без того в душе погано!

4-й голос: – Кончай, давай, ломать комедь!

Особняком, в глубокой задумчивости стоит глухой контуженый комбат СТЕПАНОВ.

МОНОЛОГ СТЕПАНОВА:

И долго те собаки выли...

А, может, это в голове...

Я из оврага, помню, вылез,

Как из окопа, верь – не верь.

Мне больно, стыдно за бессилье,

И жжёт глаза походной пылью,

Когда к Овчинниковым в дверь

Я постучал. Открыла дочка.

– Вот, – говорю, – Поесть... Бери...

А что поесть-то? Два груздочка?

Когда бы тех груздочков бочка –

Их не хватило б до зари!

Буханка хлеба – вся в сметане...

Румяных яблок – вовсе нет.

И что теперь скажу я Ване?

"Привет поэт, крепись, поэт"?

А остальное – из газет?

Погрелся, кошечку погладя...

Жена Ванюшина пришла.

"Куда вы, на ночь, глядя, дядя?"

"Дела, родимая, дела...

Пошел солдат..."

Слеза скатилась

На несмывемый загар.

А на груди моей светилась

Медаль за город Кандагар...

КОНЕЦ 4-й КАРТИНЫ.

ЗАНАВЕС.

КАРТИНА 5.

СУДЬЯ, ИВАН ИЛЬИЧ.

СУДЬЯ (собственноручно разливая чай):

– Давненько, давненько мы не виделись, многоуважамый Иван Ильич... Ваня Конобеев... Ты, помнится мне, чай-то любил с цукерком?

ИВАН ИЛЬИЧ:

– Да-а... Вот и увиделись... Да-а... Люблю я, Виктор Давидыч, с вишнёвым вареньем, а с сахаром – так: уважаю...

СУДЬЯ:

– Да-да-да! Знать бы, что придёшь, так я бы из дому вишнёвое прихватил бы. Как Мария? По-прежнему, на тебя секретарит? Хочешь, расскажу анекдот про секретаршу?

ИВАН ИЛЬИЧ:

– Погоди, не части! Вот пулемёт-то с казённой частью! Мария в порядке. Дети, внучка... Все, Слава Богу – живы, здоровы, обеспечены... Ты мне скажи: Ивану серьёзное что-то инкриминируется? Учти, он ведь у нас лауреат всяких престижных российских (подчёркивает важность сказанного слабо выраженной попыткой воздевания указательного пальца) премий. Не областных, заметь. Не смотри, что дворник! Это он из-за квартиры метлой да кайлой... Это ведь раньше, если ты писатель, то тебе квартиру – на! и дополнительную жилплощадь – на! Теперь – пошёл на... Но Ивана народ любит, чтит, читает. Чем ему всё это разбирательство грозит, Виктор?

СУДЬЯ:

– А вот французский коньячо-о-ок! У тебя ведь персональный шофёр? Ты в детстве, я помню, от велосипеда – и то шарахался, как (хе-хе) голубой – от розовой! Так выпей, Ив! Я-то на службе...

ИВАН ИЛЬИЧ:

– Да за милую душу! (берёт рюмочку)

Пауза, в которой СУДЬЯ делает лицо привычно значительным.

СУДЬЯ:

– А скажи, Иван, что это за понятие такое "народ", который "чтит"? Это те, кто не пьют французский коньяк, как мы с тобой, а пьют палёную водку? Или вот тут сегодня скинхэд у меня выступал – артист! Феня у него до того ендрёна!

ИВАН ИЛЬИЧ (машинально поправляет):

– Ядрена!

СУДЬЯ (продолжает):

– Нет. "Ендрёна" – смачней. Или этот Скворцов-Степанов? Иванов-Петров-Сидоров? Мишука Налымов, который проживает на этой шагреневой территории? Ты его слышал, Иван?

ИВАН ИЛЬИЧ (отхлёбывая чай):

– Другого народа у меня, Витя, нет. Не образовалось. Нам целый мир, так сказать, чужбина. А вообще народ – это некая общность людей, обладающих не только собственной территорией проживания, но и единым, неповторимым духовным лицом...

СУДЬЯ:

– Попом, что ли, неповторимым? Алексием Вторым?

ИВАН ИЛЬИЧ:

– Не лицом, так, если вам будет угодно, духовным обликом. И облик этот как раз и отображается в своеобразии народной культуры...

СУДЬЯ:

– Чувствуется стиль Высшей партийной школы!

ИВАН ИЛЬИЧ:

– Он отображается и в диком, может быть, своеобразии такого даже человека, как Мишука Налымов. Люди, наконец-то, хотят быть русскими. Жить по своему укладу...

СУДЬЯ:

– Так-таки, хотят? Послушал бы ты этого юного отморозка сегодня! Писателю полезно познакомиться с "великим и могучим" в концертном, так сказать, исполнении...

ИВАН ИЛЬИЧ:

– Суть не в том. Твой аргумент можно истолковать в мою пользу. Вспомни, мы ещё пацанами пели: "Хорошо, что наш Гагарин – Не еврей и не татарин, Он не русский, не узбек, А советский человек..." Вот и язык таков же! Ты не думаешь, что весь этот интернационал уже русским в темечке дырку проклёвывает? А умные евреи давно ищут контакта с национально настроенными лидерами русских.

СУДЬЯ:

– Да полно, полно! Наслышаны, Ваня! Березовский, что ли? Это он так своеобычно кричит: держи вора! А я, между прочим, нарушаю профессиональную этику: сижу во время процесса с посторонним пропагандистом и наливаю ему поддать... Так будешь коньяк?

ИВАН ИЛЬИЧ:

– Не откажусь... Так что с Иваном, Вить?

СУДЬЯ (на пониженных тонах):

– Да ни хрена с твоим Иваном! (Оглядывается по сторонам, переходит на разговор ещё ниже тоном) Велено попугать. Пока. (Громко):

И вообще ваш этот Союз – лежбище патриотических тюленей! Куда вы прёте, Ванюш-ка? Тебе это надо, Ванёк? Произрастал ты в номенклатурной семье. Гвоздя забить не умеешь. Как и твой папа тоже – царство ему небесное! – а туда же – русские избы рубить! Не ходил бы ты, Ванёк... в адвокаты! Ну, давай-давай, пей – не тяни душу. У меня же тоже душа есть... Хоть и жидовская...

ИВАН ИЛЬИЧ (выпивает, закусывает лимончиком, утирает рот носовым платком):

– Надоело, Витюша, ваше Чека, обрыдло... Остобубенило! Вспомни дело крестьянских поэтов, вспомни Павла Васильева – не стыдно?..

СУДЬЯ (довольно миролюбиво):

– А почему это мне должно быть стыдно? Я что ли из-за русской бабы Кончаловской перед всякими – русскими же! – баснописцами и... гимнописцами... кулаками-то размахивал? Нарцисс ваш Паша!

ИВАН ИЛЬИЧ:

– Да это так – повод! И от темы мы отклонились! Согласись, быть русскими – веками обозначало общее дело, а не национальность... Вот и твой пример – другим наука! Стыдно, стыдно должно быть...

СУДЬЯ:

– Стыдно, Ванька, должно быть вам, русским. Сами всё и отдали. А дают – бери. Еврей, брат – он строгость любит! И... фактуру! Чтоб есть, что в руках помацать! А вам всё сказки подавай про чудо! Мифы про доброго Ванюшку! Крокодила Ге-е-ену жалеют! Под мексиканские сериалы слезами истекают... соплями увазгиваются! А дай хорошего соседа – сожрут и добавки попросят! Дурень-то думкой богатеет – этим все сказано!

ИВАН ИЛЬИЧ:

– Не скажу, что ты совсем неправ... Но это всё, что осталось от русских на сей день... После всех истребительных антирусских акций. Это всё, что мы имеем на данный исторический момент. И не прикидывайся табулой расой.

СУДЬЯ:

– Они имеют!.. Это мы имеем! И имеем то, что имеем, Ваня. "Что наша жизнь? Игра!" – сказал Пушкин. Я бы добавил: шахматная. А знаешь девиз Международной шахматной федерации? Gens una sumus...

ИВАН ИЛЬИЧ:

– Мы одно племя... Да... Опять презренная латынь...

СУДЬЯ:

– Да ты сам-то часом не националист? Скажи, Иван, честно, а? Я же ж на тебя, ты знаешь, не обижусь...

ИВАН ИЛЬИЧ:

– А на что тут обижаться? Я не националист по партийной принадлежности. Но фобию, скажу тебе, успешно преодолеваю... Ну, сколько, например, можно взрослым лысым людям настаивать на том, что войну у коричневых фашистов выиграли красные фашисты, а добренькие евреи оказались меж двух огней!

СУДЬЯ:

– Погоди, погоди... Какую фобию ты преодолеваешь?

ИВАН ИЛЬИЧ:

– По отношению к русскому национализму...

СУДЬЯ:

– И ты считаешь, что есть еще такая нация – русские? Что же такое нация, в таком несчастном случае, в таком дорожно – транспортном происшествии? А?

ИВАН ИЛЬИЧ (немного горячась):

– Я скажу, скажу! В первом приближении – это большое, подчеркиваю – большое, сообщество людей, которых объединяют общее прошлое, общие планы на будущее и общее же понимание сегодняшних задач...   Или – сверхзадач, если вам будет угодно... А это, в свою очередь, значит, что они, эти люди, не могут жить одним днем, искать сиюминутную выгоду...

СУДЬЯ:

– Ой-ой-ой! Тео-о-ории! Слова, слова, слова! Откуда они возьмутся – все эти три временных параметра? Отку-да, Ванёк? Будущее – у русских? В стране "с непредсказуемым прошлым"? Ты посмотри на них – сме-е-е-ртники!

ИВАН ИЛЬИЧ:

– Это произошло не само по себе. К тому же больному важно поставить верный диагноз. А обречённые – они, Витя, отча-а-аянней! Вспомни штрафные батальоны! Нет, всё преодолимо...

СУДЬЯ (задумчиво):

– Да зачем оно мне надо! А тебе – надо? Я не политик! Голова от этих... идиотов... раскалывается – налью-ка я и себе рюмочку... (наливает) сосудорасширяющего... (поднимает) Ну? За солнце, за луну и за родимую страну? Или "за нашу победу", как говорил незабвенный Паша Кадочников?

ИВАН ИЛЬИЧ:

– Ты хозяин – ты и назначай тост!

СУДЬЯ:

– Тогда – за наших детей...

Выпивают. ИВАН ИЛЬИЧ встает.

СУДЬЯ:

– Куда ты? (Смотрит на часы) Ещё есть парочка минут! Между первой и второй – перерывчик небольшой!

ИВАН ИЛЬИЧ:

– Ничего, Витёк, я стоя посижу. А впрочем... (Смотрит на часы) Permettre moi sortir [9] ?

СУДЬЯ:

– Ты что-то про сортир? Почки дешевят, как говорят рецидивист Смирнов! Пойдём, я провожу!

ИВАН ИЛЬИЧ:

– А можно навестить Ивана?

СУДЬЯ (решительно):

– Нет. Не положено, Иван.

ИВАН ИЛЬИЧ:

– А если (показывает пальцами шуршики) баксов полкармана?..

СУДЬЯ:

– Нет, Ваня. Занят мой карман...

ИВАН ИЛЬИЧ:

– Я вижу: ты собой не волен...

СУДЬЯ:

– Закон – хозяин мой, дружок...

ИВАН ИЛЬИЧ:

– Да знаю... знаю... Ветхий, что ли?

СУДЬЯ:

– Прости, Иван. За мной должок.

Обнимаются. Расстаются.

КОНЕЦ 5-й КАРТИНЫ.

ЗАНАВЕС.

КАРТИНА 6.

Авансцена. На авансцене – ИВАН ИЛЬИЧ звонит по мобильному телефону.

ИВАН ИЛЬИЧ:

– Мария? Даша? Это дед...

Зови мне... Да! Алло, Манюня?

Ну, где? Конечно же, в суде...

Не на-а-адо... Терпим до июня,

А там посмотрим... Пусть рожает!

Пусть... Что нам – хлеб подорожает?

Ну что – Иван? Ах, тот? Поэт?

Сидит себе, не дует в дудку...

Ну, Маша, Маша! Я же в шутку!

Всё, всё. Я только на минутку!

Целую, милая. Привет.

А Витьку – что: нашли в капусте?

Он сделал всё, что только мог!

Сказал: не станут – под замок...

Так, попугают и отпустят...

Ну, я откуда знаю, Ма!

Всё. Не своди меня с ума!

(Прекращает разговор по телефону. В зал)

– Ну, вот поговори ты с ней!

Она мне всё бесчестье прочит!

Ах, Маша, Маша! Век – короче,

А разговоры – всё длинней:

(Уходит).

ЗАНАВЕС ОТКРЫВАЕТСЯ.

Зал судебных заседаний. Те же и ИВАН ИЛЬИЧ.

СУДЬЯ:

– Заседание суда

Ни туда и ни сюда... (ЛЕВОМУ ПРИСЯЖНОМУ – тихо):

Ч-ч-чёрт! Так и тянет на стихи!

ЛЕВЫЙ ПРИСЯЖНЫЙ (тихо):

– Россия-матушка!

Хи-хи!

СУДЬЯ (тоже тихо):

– Цыц! (и громко) Подсудимый Иван Овчинников – народным судом вам предоставлено последнее слово!

ИВАН:

– Я отказываюсь от последнего слова...

СУДЬЯ:

– Так и запишем! Отлично! Может быть, хотите сыграть на... музыкальном инструменте? Нет? Зер гут. Пишем. Сплясать? Нет? Хо-ро-шо-у... Хоро-шо-у... Адвокат нужен?

ПЕРВЫЙ ГОЛОС ИЗ ЗАЛА:

– Он спит!

ВТОРОЙ ГОЛОС:

– Устал на службе псовой!

ТРЕТИЙ ГОЛОС:

– Упился, кажется! Готовый!

ЧЕТВЁРТЫЙ ГОЛОС:

– Эй, дьяк! Нашатыря понюхай!

А спать – пожалуй на диван!

ПЯТЫЙ ГОЛОС:

– Да тихо, вы! Скажи, Ванюха!

ШЕСТОЙ ГОЛОС:

– Скажи, как следует, Иван!

Судья звонит в колокольчик.

ПАНИ ПШИБЫШНЯК:

– В набат пора! А тут – игрушка!

СУДЬЯ (тихо):

– Ах, да! Сегодня же "Зенит"! (Старухе):

Умолкни, Божия старушка!

ПАНИ ПШИБЫШНЯК (не слушая его):

– Всё в колокольчик он звенит!

А у базара лупят чурок!

А может чурки наших бьют!

Где мужики?..

ПЕРВЫЙ ГОЛОС:

– Умолкни, дура!

ВТОРОЙ ГОЛОС:

– На диком пляже пиво пьют!

ПАНИ ПШИБЫШНЯК:

– Да хоть бы всех вас перебили!

Труха! Улитки! Алкаши!

За что вас девки-то любили?

ТРЕТИЙ ГОЛОС:

– За проявления души!

ПАНИ ПШИБЫШНЯК:

– Собака лает, ветер носит!

Но с вас еще Россия спро-о-осит!

ЧЕТВЁРТЫЙ ГОЛОС:

– Скажи-ка,бабка:

Ведь недаром:

ПАНИ ПШИБЫШНЯК:

– Пошёл ты в баню!

ПЕРВЫЙ ГОЛОС:

– С лёгким паром!

В зале появляется плакат "Свободу Ивану Овчинникову!!!" на красном кумаче. СУДЬЯ трепещет в колокольчик. Постепенно шум в зале стихает.

СУДЬЯ:

– Эй, уберите это знамя!

Быстрей сверните свой плакат!

В конце концов, судья пред вами,

А не грошовый адвокат!

ПАНИ ПШИБЫШНЯК:

– Они тут лазера поют,

А там чучмеки наших бьют!

СУДЬЯ:

– "Все"! – я вам, кажется, сказал!

Милиция! Очистить зал!

Милиция бросается выполнять команду.

ПЕРВЫЙ МУЖСКОЙ ГОЛОС:

– Ах, ты, ментяра!

ПЕРВЫЙ ЖЕНСКИЙ ГОЛОС:

– Не хватайте!

ПАНИ ПШИБЫШНЯК:

– Бараны!

Сталина читайте!

ВТОРОЙ ЖЕНСКИЙ ГОЛОС:

– Пусти, дур-р-рак, – отломишь ноготь!

СУДЬЯ (милицейским):

– Ивана Ильича – не трогать!

КОМАНДИР:

– Да как же, господин судья!

Кто тут Иван Ильич-то?!

ГОРОЖАНЕ И ГОРОЖАНКИ (хором):

– Я-а-а-а!

КОНЕЦ 6-й КАРТИНЫ.

ЗАНАВЕС.

КАРТИНА 7.

Вся сцена – металлическая клетка. В клетке ИВАН – сидит, опустив голову. Около, на рампе – СУДЬЯ. Молча смотрит на ИВАНА. Берётся рукою за один из прутов клетки.

CУДЬЯ:

– Ну что, Иване?.. Грянул бой?

Пошла ли пря? Светло ли горе?

Кто победит в извечном споре

Славян-братишек меж собой?

ИВАН молчит, не меняя позы.

СУДЬЯ (достаёт пачку сигарет):

– Закуришь? Закури герой!

Да заведи свои старины!

Скажу тебе: в конце концов,

Курил сам канцлер Воронцов

Во царствие Екатерины...

Не помню... Кажется, Второй?

ИВАН:

– Во царствие Елизаветы...

СУДЬЯ:

– О-о! Эти русские поэты!

Что не поэт – то эрудит!

(Широко зевает, прикрывая ладонью рот)

Особенно, когда сидит...

ИВАН:

– Давайте сигареты!

СУДЬЯ пробрасывает в клетку сигареты. ИВАН мнёт пачку и швыряет ком на волю.

СУДЬЯ (смеётся):

– Ну, вот!.. Теперь табачный бунт!..

ИВАН:

– Табачный БУНД!

Привет наркому!

СУДЬЯ (морщится):

– Лет семьдесят назад такому –

Зелёнкой лоб и – в мёрзлый грунт,

Тогда напрасно не дерзили

Писаки сёл и хуторов!

Понаваляли слов, как дров...

Вы кем себя вообразили?

Все эти – вешние луга-а-а!

Все эти – здешние стога-а-а!

Потом кричат: "А где деньга-а-а?!

Куды-ы-ы алмазы отгрузили?!"

Позор! Ревнители традиций!

"Чаво", "каво"... "Извольте бриться..."

ИВАН:

– Вам ни к чему, а нам сгодится,

Пока вас чёрт не заберёт!

СУДЬЯ (снова зевает):

– А уж как вы из года в год

Обманывали свой народ!

Алёша Пешков – энт-то глы-ы-ыба!

Нижегородского пошиба

Нижегродский бутерброд:

На хлеба кус – кило икорки,

Поверху триста грамм махорки

Лучка зелёного – и в рот!

И – в люди... Да-а-альше...

Море фальши!

Горя-а-ач, как дедушкин титан!

Не буревестник – Левитан!

И гонор, как... у генеральши!

В пещере – пингвин! Как? С чего?

Но – пингвин! Как звучит-то? Го-о-ордо!

Алёша Пешков – эруди-и-ит!..

Спина в Италию глядит.

А фэйс, простите, эта морда?

Полукупец – полубандит!

ИВАН:

– Да, тут вам с Янкелем непросто...

СУДЬЯ:

– Который Янкель-то?

ИВАН:

– Свердлов!

Уж он понавалял голов,

Чтобы успеть до Холокоста...

СУДЬЯ (смеётся):

– Все ноют, ноют, чёрт возьми,

Как перезрелые кокеты!

Хоть ты, Ванёк, не подкузьми,

И не ходи, Ванёк, в поэты!

Вот ты швыряешь сигареты,

А я веду борьбу за мир...

Как говорил горбун Рувим:

"Простите, я – неисправим!"

ИВАН:

– Да что мне Пешков? Я другой...

СУДЬЯ:

– Еще неведомый?..

ИВАН:

– Как пуля...

СУДЬЯ (с издевкой):

– Преферансист?

ИВАН:

– Ну, обманули

Нас в детстве волей и тайгой:

Ну, показался мир – отцом.

Ну, приняли врага, как брата.

Однако, знать врага в лицо

Уже, скажи, немаловато:

И, как промолвил Квазимодо:

"Проходит на горбатых мода!"

СУДЬЯ:

– И кони ваши щиплют травы,

И командиры ваши бравы...

Ну, где твой вождь и где они –

Национальные герои?

ИВАН:

– Сегодня, кажется, "Зенит"

Играет? Как у них с игрою?

Забили б хуннам! Хоть одну!..

Да! Наши хуннам заколотят...

СУДЬЯ:

– Ну, где уж! Хуннам?

Нет уж!.. Хун – нам:

(озадачено):

Ты где служил?

ИВАН:

– Служил в Морфлоте...

СУДЬЯ (смеется):

– Вот лучше б ты пошёл ко дну!

В каком-нибудь родном болоте!

Э-эх, укротитель корабле-э-эй!

(Перестал смеяться)

А вот скажи мне по секрету:

Ведь дай тебе мильон рублей,

Вскричишь: "Каре-е-ту мне, каре-е-ету!"

И вмиг оставишь блажь вот эту –

На балалаечках играть...

ИВАН:

– Быть может – "да".

Гони монету.

А я уж прокричу: "каре-е-ету"!

СУДЬЯ (зевает):

– Да мелких нету, господа...

(Зевает снова)

Не ел я нынче, подь ты к чёрту!

Из-за тебя, бездельник... Тать...

ИВАН (тоже зевает):

– Да, брат... Ты кормишься от мёртвых,

Ты не привычен голодать:

А мы? Мы нацию построим,

И это – выше, чем народ!

Кого признаем мы героем?

Того, кто не сидит, как крот,

В сухой норе своей и ждет

Весенних колик геморроя!

СУДЬЯ:

– Фи, Вань! Оставь натурализмы!

ИВАН:

– Чем больше жрёшь – тем шире клизмы!

И ты, судья, коль хочешь жить,

Нам станешь праведно служить –

И безо всякого... марксизма...

Так обретёшь себя в борьбе

Во славу русского народа.

Так и скажи своим уродам,

Но прежде – заруби себе.

Понятна русская доктрина?

А то – смотри-ка: балерина

Из погорелого суда!

СУДЬЯ:

– Да ты послушай-ка сюда!

Стоп!

Я пришёл сказать, что ты

Освобождён. С уплатой штрафа...

Иван Ильич навёл мосты...

Два новоиспечённых графа

Внесли какой-то там залог,

И ты достанешь свой чулок

Из потайного места шкафа...

ИВАН (смеется):

– Что – съел?

СУДЬЯ:

– По мне б ты лучше сел...

Да-а... Как сказал один политик:

"Писаку – хоть вы пристрелите,

Он, червь, опишет свой расстрел".

ИВАН:

– Причём задолго до расстрела!

Вот, как Тальков...

СУДЬЯ:

– ...или Вийон...

Россия словно одурела!

Опять – последний бастион?

Тебе клоповник и тюрьма,

Милей Малеевки – вот горе!

Но для того и щука в море,

Чтобы Ванюшка не дремал.

И всё же мой совет послушай –

В конце концов – ты не шпион:

Продай пилу врагу, Ванюша –

Купи себе аккордеон!

ИВАН:

– Зачем же, сударь, так туманно,

Как две статс-дамы на балу?

Я – подарю тебе пилу,

А ты – верни мне Циммермана!

Как говорил ещё Джон Локк:

С овцы паршивой – шерсти клок.

СУДЬЯ:

– Нет, брат! Сие сказал Басё!

Милиция-а-а! Очистить всё!

ИВАН:

– Ну, всё, так всё... Чего же боле?

Не век же мне сидеть в неволе...

КОНЕЦ 7-й КАРТИНЫ.

ЗАНАВЕС.

КАРТИНА 8.

На авансцене – ИВАН. Монолог.

ИВАН (оборачиваясь на сцену):

Российского ада мерцают огни...

Живут Соломоновы копи:

Сдаётся, на что тебе нынче они –

И глина, и хляби, и топи?..

Ну что ж... Получается, выбора нет.

И был ли он, выбор когда-то?

И русские звёзды мерцают мне вслед,

Как русские скорбные даты...

И снова какой-то поёт кифаред

Что выбора, выбора, выбора нет –

А что мы с тобой выбираем?

Опять партбилет или горы монет?

Опять между адом и раем?

Здесь каждый родник, и крыльцо, и сельцо –

Мне милая сердцу картина:

Привычно и липко щекочет лицо

Невидимая паутина.

Но если страна моя признанный ад –

Мне ада иного не надо.

Я ад обживу.

Я вернулся назад,

В хрустальный огонь звездопада.

Я ад обживу – я вернулся домой,

По тёмной и скользкой дороге.

С холщовой сумою, звериной тропой,

Влача утомленные ноги.

Но в Чое я видел когда-то байгу,

Я видел коня, как дракона...

Всю жизнь я бежал, и ещё пробегу –

Без жалоб, без слёз и без стона.

И детское счастье ещё прозвенит

В цветении райского сада.

И солнце полночное встанет в зенит

Над раем российского ада!

ЗАНАВЕС.



[1] Свободная любовь (англ.)

[2] Стихи Ивана Овчинникова (Автор)

[3] Beati paupers spiriti, quoniam ipsorum est regnum caelorum – блаженны нищие духом, ибо им принадлежит царство небесное. Евангелие от Матфея, 5, 3. То есть СУДЬЯ сказал: "Блаженны нищие… " (Автор)

[4] Искажённое лат. – Una sumus gens – мы – одно племя

[5] Продаблиться – сходить по нужде, жарг. От англ. Dubl.

[6] Работа не по душе! (жарг. – от искажённого англ. work)

[7] Бэк* – *Свидетели потопа (лат.)

[8] Аскать – просить денег у прохожих (от англ. To a s k – просить, спрашивать)

[9] Разрешите выйти (фр.)

Николай Шипилов


 
Поиск Искомое.ru

Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: "Русская беседа"