На первую страницу сервера "Русское Воскресение"
Разделы обозрения:

Колонка комментатора

Информация

Статьи

Интервью

Правило веры
Православное миросозерцание

Богословие, святоотеческое наследие

Подвижники благочестия

Галерея
Виктор ГРИЦЮК

Георгий КОЛОСОВ

Православное воинство
Дух воинский

Публицистика

Церковь и армия

Библиотека

Национальная идея

Лица России

Родная школа

История

Экономика и промышленность
Библиотека промышленно- экономических знаний

Русская Голгофа
Мученики и исповедники

Тайна беззакония

Славянское братство

Православная ойкумена
Мир Православия

Литературная страница
Проза
, Поэзия, Критика,
Библиотека
, Раритет

Архитектура

Православные обители


Проекты портала:

Русская ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
Становление

Государствоустроение

Либеральная смута

Правосознание

Возрождение

Союз писателей России
Новости, объявления

Проза

Поэзия

Вести с мест

Рассылка
Почтовая рассылка портала

Песни русского воскресения
Музыка

Поэзия

Храмы
Святой Руси

Фотогалерея

Патриарх
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Игорь Шафаревич
Персональная страница

Валерий Ганичев
Персональная страница

Владимир Солоухин
Страница памяти

Вадим Кожинов
Страница памяти

Иконы
Преподобного
Андрея Рублева


Дружественные проекты:

Христианство.Ру
каталог православных ресурсов

Русская беседа
Православный форум


Подписка на рассылку
Русское Воскресение
(обновления сервера, избранные материалы, информация)



Расширенный поиск

Портал
"Русское Воскресение"



Искомое.Ру. Полнотекстовая православная поисковая система
Каталог Православное Христианство.Ру

Литературная страница - Библиотека  

Версия для печати

Общее обозрение развития Русской cловесности

Вступительная лекция

От публикаторов:

Профессор Степан Петрович Шевырёв (1806–1864) в 1838 году прочёл перед воспитанниками Московского университета вступительную лекцию, посвящённую общему развитию Русской словесности в историческом периоде нашей страны, со времён отдалённейших до современности, делая упор на литературные памятники разных эпох, выявляя в них национальные начала и то, что получило дальнейшее развитие в других условиях жизни народа.

Лекция ознакомительная, и цель в ней ставилась автором конкретная – наметить пути преодоления косных взглядов на характер изучения отечественной Словесности, указать на важность владения историческими источниками и степень их влияния на становление национального характера. История Русской словесности, рассмотренная на основе документов и написанная вдохновенно и с достоинством, покажет уровень нашей образованности и любви к своему народу. Профессор С.П. Шевырёв – сам даровитый исследователь и литератор, настраивал университетских юношей на полезную работу, внушая им мысли благие – расширять и углублять свой исторический кругозор, накапливать конкретные сведения, почерпнутые из книг и в архивах, любить творческий поиск и самостоятельный учёный труд. Эта обширная лекция известного эрудита была впервые напечатана в газете «Московские Ведомости» за 1838 год (№ 15 – 16).

Текст лекции сверен и подготовлен к переизданию библиографами М.А. Бирюковой и А.Н. Стрижевым.

 

Общее обозрение развития Русской cловесности

 

Преподавать Историю Русской Словес­ности середи нашей древней столицы, где вместе с Государством возрос, укрепил­ся и расцвел наш отечественный язык, в виду этих памятников, которые так сильно говорят Русскому сердцу, в древнейшем из Русских Университетов, ко­торый может быть назван ровесником нашей Словесности в ее новом Европейском развитии – предприятие прекрасное, увлекательное, само дающее силы тому, кто на него решился! Здесь одна мысль о деле окриляет к труду и придает вдохновение; – а весело трудиться тогда, когда всякая мысль ваша согрета теплым патриотическим чувством, когда самым сухим изысканием можете напитать сердце и найден­ною истиною удовлетворить не один хо­лодный рассудок, но самое благороднейшее из чувств наших, самое живое и многоплодное – любовь к своему отечеству, к своему языку и народу. Такие наслаждения должны ожидать нас в тех занятиях, к которым я вас призываю сегодня, ММ. ГГ.

Но хотя мне и весело приниматься с вами за такой прекрасный подвиг, однако я не могу скрыть тех затруднений и препятствий, которые меня ожидают на новом поприще моего преподавания, и призна­юсь вам, Господа, чувство удовольствия сменяется невольно чувством страха, ко­гда я начинаю соразмерять с одной сто­роны требования, сопряженные с преподаванием подобного предмета, с другой мест­ные средства для исполнения такого предприятия. Считаю за нужное изложить сна­чала объем и важность предмета, а потом обратить взгляд на трудности, меня ожи­дающие вместе с вами.

 

История Словесности какого-либо наро­да есть изображение его жизни в произведениях словесных. – Занимаясь Историею Словесности иноземной, мы останавливаем внимание только на тех произведениях, где в высшей степени раскрылся дух народа и где он достиг полного человеческого развития; мы рассматриваем то, чтó, кро­ме участия национального, возбуждает уча­стие всемiрное; одним словом, изучаем только те произведения, которые из собственности народа превратились в собственность человечества. Вот почему мы охотно минуем подробности и мелочи, ко­торые могут быть дороги для Италии, Франции, Германии и проч., но нисколько не занимательны для нас. Но в Истории Сло­весности отечественной, мы встречаем со­вершенно другие отношения: здесь все занимательно, поучительно и необходимо. Наше патриотическое участие не полагает границ между великим и малым. Мы даже иногда охотнее останавливаемся на какой-нибудь мелочи, не столько нам известной, неже­ли на произведении великом, которое с детских лет есть уже собственность нашей памяти. Если же изучаем творение, составляющее славу нашего народа, то хотим до последней возможности исследовать всю тайну этого явления. Здесь нам вдвое бывает любопытнее знать родину, место воспитания, обстоятельства жизни всякого писателя, потому что мы сами в силах поверить развитие его дарования впечатлениями, нам самим знакомыми. К тому же и отечественный язык умножает предметы нашего изучения. В словесности иноземной мы не остановимся на произведении, которое предложит нам одни изящ­ные формы языка; от чужого писателя мы требуем мысли, как собственности об­щей; в своем же мы любим и один сладкий звук, лелеющий наше Русское ухо. Сверх того, доступность языка дает нам средства, даже и беглым чтением, поверить наблюдение, сделанное преподавателем; а мы, по сродному нам самолюбию, бываем всегда взыскательнее к суждениям другого, когда оне относятся к предметам нам знакомым, равно как с другой сто­роны легко принимаем на веру то, чтó говорится нам о предметах, не столько до­ступных нашему личному знанию.

 

Таким образом национальный интерес умножил требования нашей науки. Эта са­мая причина побуждает меня дать Истории отечественной Словесности объем го­раздо более просторный в отношении к содержанию. Совершенство преподавания каж­дой науки заключается, как известно, в возможно большем равновесии ее содержания с логическою формою. В преподавании Истории Словесности иноземной лучше бывает ограничиться какою-нибудь от­дельною отраслию, так напр. Поэзиею или Красноречием: когда мы следим особен­ную деятельность народа в его словесных произведениях, наука, сосредоточиваясь око­ло одного действия, выигрывает в един­стве, – а единство в науке есть одно из главных условий ее логической формы. Но когда дело идет об Истории отечествен­ной Словесности, тогда логическая форма науки должна непременно уступить бо­гатству ее содержания, потому что нам здесь нужны знания материяльные, положительные, знания, относящиеся прямо к нашему отечеству. Логическую форму науки мы можем показать при изложении Истории Словесности иноземной, но здесь обратим все внимание на богатство сведений положительных. Вот почему, излагая Историю Русской Словесности, я не могу ограничиться Поэзиею или Красноречием отдельно, но должен следить всю мас­су произведений литературы нашей в ее развитии относительно к тому, как в них отражалась жизнь Русского народа и государства. Кроме причины, мною показан­ной, меня побуждают к тому еще другие причины, заключающиеся в местном раз­витии нашей Словесности. Станем следить например одну Поэзию, – древний период, столько важный и любопытный, окажется слишком скуден в своих памятниках; ограничимся Красноречием, – опять впадаем в то же неудобство, потому что Красноречие развивалось у нас не во всех родах своих. К тому же, есть у нас такие памятники, особенно в древнем периоде нашей словесности, которые по изя­ществу форм принадлежат более к Поэзии, но по главной мысли и духу своему мог­ли бы быть отнесены к Красноречию.

Мы видели, как национальный интерес увеличил и важность и объем нашей на­уки. Теперь взглянем же на местные сред­ства к исполнению предприятия. Эти сред­ства должны состоять в трудах предшественников, облегчающих путь преподавания, и в библиотеках, предлагающих материялы для нашего предмета.

Спокойно и безопасно можно принимать­ся за преподавание науки, если перед вами лежит дорога, пробитая толпою мужей ученых и трудолюбивых. Так, принимаясь за историю литератур иноземных, я имею перед собою для Греции: труды Монике, Гроддека, Шёля, Вольфа, Шлегелей, Тирша, Бека и других; для Рима древнего: труды Шёля, Бернгарди, Бера, Низара и проч.; для Италии: Тирабоски, Женгене, Сальфи, Сисмонди, Бутервека; для Франции: труды Бенедиктинцев, Ренуара, Фориэля, Сент-Бева, Шенье, Баранта, Вильменя и так да­лее; но принимаясь за историю литературы отечественной, какое сочинение могу я иметь перед собою, где с ученою полнотой, по крайней мере, собрано бы было все то в одно место, что относится к нашему пред­мету? – Передо мною лежит коротенький учебник Греча, пособие скудное, недалекое, за которое однако мы должны благодарить автора. – Для древнего периода нашей Сло­весности, я могу указать с чувством благоговейной признательности на труд ис­тинно ученый, на Словарь писателей духовного чина, Киевского Митрополита Евгения, которого в истекшем году утратили и Церковь наша и науки. Труд незабвенного Иерарха может быть для нас главным и верным путеводителем в Истории древ­ней нашей Словесности. Трудолюбивый уче­ный благотворит нам и по смерти своей: Словарь светских писателей наших, составленный также Митрополитом Евгением, издается и дополняется теперь Г-м Снегиревым, по завещанию покойного[1]. Много рассеяно отдельных полезных ста­тей по нашей части в Трудах ученых Обществ, в периодических изданиях и Журналах; но нет книги, в которой эти рассеянные материялы были бы соединены хотя в точных указаниях. – А сколько еще вопросов нерешенных в нашей Ли­тературе! Сколько мнений, принятых на веру без предварительного ученого исследования и остающихся в нас закоренелыми предрассудками! Так наприм., мы до сих пор повторяем в учебниках, что наш Словено-церковный язык во всех своих формах есть рабская копия с языка Греческого, а между тем ни один ученый не представил опыта сравнения Грамматики Словено-церковного языка по древнейшим памятникам с Грамматикою Греческою: опыт Экономида не относится к этому вопросу, а между тем, без подобного опы­та, вопрос не может быть решен окон­чательно. Так еще в Истории нашей новой Словесности мы называем Ломоносова подражателем Гинтеру: между тем решено ли у нас, в какой степени это справедливо, и неужели справедливо, что наш пер­вый мастер был только рабским копистом одного из давно забытых стихотворцев Германии? Да и есть ли у нас пример классического изучения хотя одного Русского писателя, как напр. Ломоносова, Державина, Карамзина? Разобран ли хотя один памятник древней нашей Словесно­сти, на основании правил филологической критики? – Все это труды, еще ожидающие делателей в нашем отечестве. Труд­но, почти невозможно, Господа, быть вместе и работником и архитектором, во­зить материял, точить и класть камни, и с тем вместе заботиться о плане и о мысли здания.

 

Средства второго рода к исполнению нашего предприятия заключаются в библиотеках, предлагающих материялы для Истории Словесности. Мы не пощадили бы трудов, если бы по крайней мере все материялы, для нас необходимо нужные, были со­браны в одном месте и приведены в хронологический порядок. Но счастливее ли мы и в этом отношении? Говоря о средствах этого рода, Профессор Русской Словесно­сти в Москве не может не позавидовать Профессору Французской Словесности в Па­риже. Вы, например, в нынешнем полугодии намерены пройти Французскую Литературу ХIV века: приятно вам прийти в прекрасно устроенную библиотеку, найти всех Французских писателей этого века в одном месте, под одною вывескою, читать их за особым столом, отмечать все для вас нужное и иметь под рукою переписчика, который с грамматическою точностию спишет для вас все, замеченное вами. – Но что делать тогда, когда памятники литературы рассеяны в большом множестве библиотек, находящихся одна от другой в великом расстоянии? Так напр. у нас, первый памятник нашей Словесности, Остромирово Евангелие, находится до сих пор неизданным в Императорской Пуб­личной библиотеке; Сборник Святославов, другой памятник XI века, в здешней библиотеке Патриаршей; вторая половина Лаврентьевского списка Летописи Несторовой в Пе­тербурге; сочинения Иоанна Экзарха Болгарского, многие слова и поучения Митрополитов Киевских и Московских, в библиотеках Иосифова Волоколамского монастыря, Новгородской Софийской, Александроневской в Петерб. и т.д.; сочинения Максима Гре­ка, первого исправителя у нас книг церковных, в библиотеке Троицкой-Лавры; любопытнейшее сочинение, объясняющее нам северную борьбу католицизма с Греческим православием, Остен, сочиненный Иоанникием Лихудом при Патриархе Иоакиме, в рр. Московской Патриаршей библиотеки; пись­ма и записки двух наших эллинистов-филологов, Иоанникия и Софрония Лихудов, в здешнем Архиве Иностранных дел! Так рассеяны еще не изданные материялы для истории нашей Словесности по разным библиотекам Царства Русского! Но если бы по крайней мере все изданное до сих пор было собрано у нас в одно общее место! Мы не имеем даже и этого удобства. Вам известно, что библиотека Московского Уни­верситета только в прошедшем году обогатилась произведениями отечественной Словесности; но по самой естественной причине, она не может еще представить полного собрания материялов. Библиотеки та­кого рода растут столетиями. – Правда, что, при щедрых пособиях нашего Прави­тельства, мы иногда превращаем столетия в годы; но трудно, в одно время, удовле­творить всем нуждам, какие сопряжены с благоустройством заведения, подобного Московскому Университету. Библиотека пол­ная Литературы Русской при нашем Уни­верситете, будет еще долго принадлежать ad pia desideria; но утешимся, что прочное основание уже положено благому делу.

 

При недостатке наших средств, сделаем что можем. Набросим хотя эскиз великому зданию; начертим себе план своих действий; укажем на то, что надобно бы сделать; утвердим хотя разные во­просы в нашей науке и покажем путь к ответам: с нас и этого будет доволь­но. – Замечу, что при современном направлении нашей Словесности, ее История принадлежит к числу необходимых потреб­ностей, к числу важнейших вопросов нашего учено-литературного мipa. Дух неуважения к произведениям отечественным и дух сомнения, обращенный на все то, чтó славного завещала нам древность, должны же – когда-нибудь прекратиться, а мы можем противодействовать им только глубоким и терпеливым изучением того, чтó составляет литературную собствен­ность нашего народа. – К тому же, с разрешением вопросов, входящих в Историю нашей Словесности, неизбежно соедине­но разрешение важных вопросов, относя­щихся к современному нашему образованию.

Приступая к изложению какой-нибудь науки исторической, я всегда считаю полезным сделать в начале общее обозрение предмету: такое предварительное обозрение завлекает нас к изучению, и предлагая предмет сначала в его общей целости, дает лучшие средства к развитию подроб­ностей. Это первый эскиз картины, ко­торый бывает необходим для того, что­бы потом стройнее и спокойнее развива­лись части целого. Сделаем сегодня подоб­ный очерк своему предмету: окинем беглым взглядом все развитие нашей Словесности и исполним это с двоякою целию: во-первых, убедимся в важности и многообъемности нашего минувшего; во-вторых, извлечем из него поучительный урок для будущего, урок важный, касающийся современного образования и направления Литера­туры в России.

 

*

 

Во второй половине IX века, племя Норманнское стремится с Севера на Юг, двумя путями: Западным и Восточным. Варяго-Руссы, избравшие путь Восточный, по дороге к Царьграду, наткнувшись на племена Словенские, основывают Россию. В то же самое время, совершается другое важное событие: Юго-западные племена Словенские начинают обращаться в Християнскую веру. Византия и Рим, готовившиеся к великому разделу, соревнуют о их обращении. Но Греция, имеющая у себя под рукою племена Словенские, обладает важ­ным преимуществом перед Римом в отношении к народному языку: два ученые Гре­ка, родившиеся посреди племен Словенских, переводят для Болгар Священное писание. Скоро перевод распространяется и у других племен, принявших Християнскую веру. Народы Словенские, еще близкие братья друг другу, удобно понимают язык пере­вода, и каждое племя влагает в него, может быть, несколько избранных выражений из своего наречия. Моравы принимают к себе это литературное сокровище, но ненадолго. Разделение церкви между тем решилось: Западно-Католическая пропаганда, враждебная для народных языков, скоро изгоняет из стран Словенского Запада Словенское богослужение. Но в это же вре­мя Русь приемлет крещение от Византии и с тем вместе Болгарский перевод Священного писания, совершенно понятный для нее, несмотря на некоторые различия в наречии. – Таким образом, вникая в начало нашей литературы письменной, мы можем сделать три замечательных наблюдения: во 1-х, начальный памятник нашей Словесности носит на себе священную печать Християнства: мы совершенно чужды памятников языческих; отсюда истекает чисто-религиозный характер нашей древней Словесности; во 2-х, в то время, когда прочие Словенские страны, по причине влияний иноземных, отказываются от первого литературного их сокровища, Россия, назначенная для то­го, чтобы представить со временем лучший и полный цвет Словенского мiра, приемлет к себе и хранит у себя святыню Всесловенского языка; в 3-х, чудное преимуще­ство имеем мы в начале нашей Словесно­сти перед всеми народами Запада: взгляни­те на Романский язык племен западных в Стразбургском договоре 842 года между Людовиком Германским и Карлом Лысым! Какой грубый хаос! какое несклад­ное лепетание! Прочтите несколько страниц из Остромирова Евангелия, вероятно в тексте своем близкого к тексту IX века: какая изящная чистота и правиль­ность! Немцы только в XVI столетии читают Библию на своем языке – и тем обязаны они своему реформатору Лютеру, – а мы уже в IX веке могли вкушать на языке, почти своем, Божественные кра­соты Священного писания! Какое великое преимущество!

В X веке совершается крещение России: Византия явилась ее восприемницей от купели и дала свой характер ее перво­начальному образованию. Всюду, куда ни про­никало семя Християнства, быстро созревали плоды его. К XI веку относятся пер­вые памятники нашей письменности. Иные сомневаются, что в этом, по мнению их, варварском веке, могла явиться Летопись Нестора. Одним из сильных возражений против этого мнения может служить то, что год написания Остромирова Евангелия (а именно 1056) есть вместе и год рождения нашего первого Летописца. – Летопись его, в отношении к форме своей, носит на себе такие же следы Византийского сти­ля, как Софийский собор в Киеве с сво­ими древними мозаиками. – В XI веке зачинается эта первая, чистая струя народного предания, которая потом растет в течение всего древнего нашего периода. – В этом же веке, пером того же Летопис­ца, зачинаются Жития Святых, которые также растут вместе с развитием древ­ней России и являются потом огромным, великолепным собранием из-под трудолюбивого и цветущего пера Димитрия Ростовского.

XII век представляет уже полный цвет влияния Византийского. Памятники письменности в этом веке становятся обильнее. Летопись государственная и Ле­топись религиозная (жития Святых) про­должаются. К сей последней присоединяет­ся еще Сказание о Печерской церкви, исполненное поэтического верования. Хождение Даниила Паломника в Иерусалим свидетель­ствует религиозный подвиг, славный для такой эпохи. В то время, когда вся Евро­па совокупными силами стремится ко гробу Христову, в нашей России, обессиленной междоусобиями внутри и набегами Половцев извне – один монах совершает мирный поход крестовый! – Мы видели Летописца в XI веке: в XII, церковь представляет нам проповедника в лице Кирилла Туровского. Красноречие изумительное, как мы увидим; но это чудо нашей Словесности XII века принадлежит к числу столь многих чудес Религии Християнской. Все эти памятники нашей древней Литературы, носящие на себе печать религиозного направления, показывают нам те средства, каки­ми Християнская вера могла так сильно водвориться в сердцах наших предков и устоять против искушения, ожидавшего Россию. К сему же веку относятся первые произведения светских лиц. Поучение Мо­номаха есть картина образа мыслей и нравов эпохи. Слово о полку Игоревом, составляющее переход от XII века к XIII и носящее на себе живые краски Поэзии, ис­полнено того непритворного унылого чув­ства, которое должно было наполнять Россию в то время, когда она истощала силы свои в междоусобиях и когда Половцы уже предвещали нашествие Моголов.

 

Велики пути Провидения, ведшего Рос­сию к величию! Готовя это искушение для нашего Отечества, Оно с намерением не только насадило в нем, но и укрепило семена Християнской Веры, содействуя к то­му и утверждением единого Богослужебного языка. В тяжкое время варварского ига, когда Россия чужда была всякого политического единства, Религия и язык, сохраня­ясь в чистоте, поддерживали единство разделенного народа и государства. Россия мо­лилась Богу Християнскому – и молилась вся уже одним языком. Почти незаметны у нас в Литературе следы влияния Татарского: несколько слов осталось в языке – и не более.

 

Замечательна литературная бесплодность XIII века, особенно в сравнении с блистательным XII, в котором так быстро расцвело было просвещение, данное Византиею. Уныние народное отразилось бесплодием в Словесности. В XIV веке замечаем большее движение как в государственной жизни, так и в литературной. Зачинается мысль об освобождении от ига: возникает с тем вместе и мысль о просвещении. Киприан, сначала Митрополит Киевский, потом Московский, является первым его восстановителем и возобновляет прерванные сношения наши с юго-западным мiром Словенским, откуда получили мы древнейшие памятники письменности. В конце этого века последовало при Григории Самблаке, Митрополите Киевском, окончательное отделение Митрополии Киевской от Москов­ской: событие весьма важное по своим последствиям как для просвещения России, так и для Словесности. Оно приуготовило образование двух центров, северного и южного, к которым приводится все поздней­шее развитие России до самых времен Пе­тра Великого.

 

Великий подвиг Димитрия Донского, единственный религиозный поход, какой мо­гла тогда совершить Россия, запечатлен в произведении литературном, в слове о Мамаевом побоище. Ко времени Татарского владычества Карамзин относит сочинение многих Русских песень: отсюда он объ­ясняет их унылый характер. Правда, что многие исторические песни в Сборнике Кирши Данилова отзываются временами Татар; но в песнях Русских, как в песнях всякого народа, видны слои многих веков, начиная даже с века Владимирова. Поэтому, о песнях Русских говорить сле­дует в заключение всего древнего периода нашей Словесности.

 

XV век есть век нашего освобождения. Здесь, с особенною славою, раскры­вается благородная деятельность духовен­ства: оно содействует освобождению от ига, особенно устами и словом Архиепископа Вассиана; оно распространяет свя­тыню Религии по всем концам полуди­кой России; оно начинает борьбу с ереся­ми, в то время уже возникавшими. К сему и предшествующему веку относит­ся основание многих монастырей в России, которые являются во мраке первыми све­тильниками Веры и образования. При этих монастырях основываются и первые библиотеки Русские, сохранившие для нас святы­ню древнего письменного языка, церковные и государственные предания. Еще в XIV веке святый Сергий основывает обитель Троицкую, впоследствии столь славную; Кирилл – обитель Белозерскую. В XV веке Евфросин, в мiрянах Елеазар, учреж­дает монастырь Псковский, названный его именем; Иосиф Санин основывает монастырь Волоколамский, славный особенно сво­ею богатою библиотекою; Нил Сорский учреждает житие скитское; Корнилий есть первый игумен и учредитель монастыря Вологодского в начале XVI столетия. – Архиепископ Новгородский Геннадий и Иосиф Санин являются ревностными противника­ми Жидовской ереси, которая в то время представила первое искушение нашему Гре­ческому православию. Жития Святых, особенно Русских, каноны им, послания духовных особ к Князьям России, сочинения против еретиков – вот явления нашей ли­тературной деятельности в этом веке возобновления. – Москва укрепилась и воца­рилась над древнею Русью: Византия, упа­дая под мечем Турков, протягивает ей руку, завещевает ей великолепие померкшего Двора своего и посылает Греческие книжные сокровища.

В XVI веке, два средоточия религиозных, обозначившиеся еще в XIV столетии, начинают свои действия – и литературу надобно уже следить и на севере и на юге России. Москва вмещает в себе деятель­ность северную; Киев и, около него, Чернигов, Острог, Львов, действуют на юге. В Москве, в это самое время, начи­нается великое событие, принадлежащее Истории нашей Религии и литературы: исправление книг церковных. – Вместе с этим водворяется Греческий язык в сто­лице России и возобновляются живейшие сношения с Византиею. – В. Князь Василий Иванович находит между сокровищами своих предков огромную библиотеку Греческих рукописей – и посылает просить Патриарха Константинопольского, чтобы он прислал ему искусного человека для разбора его Греческой библиотеки. По этому слу­чаю, явился у нас в то время муж слав­ный, учившийся в Париже у знаменитого Ласкариса и странствовавший по многим городам Европейским, монах Афонской горы, Максим Грек. Твердый в догматах Греческого Православия, он заметил в переводах священных и богослужебных книг наших многие места, несогласные с учением нашей Церкви. Скоро навыкнув Словенскому языку, он приступил к исправлению переводов. Кроме внутреннего смысла, который вероятно надлежало ис­править, Максим Грек посягнул и на са­мые формы языка и ввел тогда многие эллинизмы, с его времени оставшиеся в нашем языке церковно-словенском. Исправление древних книг, к которым привык уже народ, как к своей святыне, возбудило всю старую, невежественную Русь, которая хотела держаться буквы, а не настоящего смысла: возникли расколы. Максим Грек долго боролся с ними; но наконец подпал он гневу самого Государя и Митрополита – и сделался славен у нас не одною ученостию, но и страданиями своими.

В этом же веке является другой име­нитый муж церкви, занимающий важное ме­сто в нашей литературе, Митрополит Московский Макарий. Славны заслуги его для Церкви: он должен был бороться с но­вою Лютеранскою ересью, которая обуревала наше православие. История литературы долж­на с благоговением указать на подвиг Макария, на Великие Четии Минеи, им собранные, до сих пор не изданные и служившие источником для Малых Четиих Миней Св. Димитрия Ростовского. Ему же, вместе с Митрополитом Киприаном, припи­сывается сочинение Степенных книг. В этом же веке мы можем остановить внимание свое на Сказаниях Князя Курбского, первых записках Русского государственного мужа, и на исторических трудах Патриарха Иова, описавшего жизнь Царя Феодора Иоанновича.

 

В то время, когда Север боролся с расколами, возникавшими среди нашей Церкви, Юг отстаивал православие против тяж­ких и более опасных нападений Западного Католицизма и против Унии, возникшей по­сле Флорентинского Собора. С особенною признательностию должны мы упомянуть о Князе Константине Острожском, ревнителе Греческого православия на Юге, о Никифоре Туре, Архимандрите Киевопечерском, и Леонтии Карповиче, противниках Униатов.

В этом же веке типографское искус­ство явилось в первый раз в России, но изгнанное суеверием и невежеством, долж­но было удалиться из Москвы. Князь Острожский принял к себе наших типографщиков и напечатал в первый раз всю Словенскую Библию по экземпляру, сыскан­ному им в сокровищнице Царя Иоанна Ва­сильевича и единственному во всем Словенском мipе: так Россия, одна, хранила свя­тыню Религии на языке Словенском.

 

XVII век представляет развитие в бóльших размерах того, что изобразили мы в XVI. На Севере, в Москве, видим влияние образования Греческого, исправление книг, жаркую борьбу с расколами, все более и более возникающими; Юг представ­ляет влияние схоластики Латинской на фор­мы образования и не менее жаркую борьбу с западным Католицизмом и Унией. Но кроме этих двух главных действий сего века является еще на Севере событие новое: Киев сделался нашим; открылись частые сообщения между им и Москвою, сообщения религиозные и ученые; влияние Латинское успело проникнуть даже в нашу Греческую Москву и в центре исповедания Восточного открылась борьба между Папизмом и нашею Церковию. Эти Богословские прения полезны были особенно для развития Эллин­ской Филологии, которая в XVII веке так процвела у нас, как до сих пор, несмот­ря на все усилия водворить ее, процвести не может.

Все писатели этого века могут разде­литься на два разряда: на Северных и Южных. На Юге видим мы Захария Копыстенского, противника Униатов, Лазаря Барановича, врага Иезуитов, Адама Зерникава, состязавшегося с Лютеранами; но над всеми возвышается Петр Могила, знаменитый основатель Киевской Академии, которая в том же веке образовывала уже великих Ораторов и сподвижников Петра: Стефа­на Яворского, Феофана Прокоповича и Гавриила Бужинского. Среди ревнителей православия замечательно особенно лицо Словенского Фи­лолога, Автора Грамматики, Мелетия Смотрицкого, который становится жертвою юго-западных прений и переходит то на ту, то на другую сторону. К Северным писателям принадлежат наши славные Патриархи: Филарет, поборник православия, Иосиф, имевший много рвения, но по недо­статку знаний не мало содействовавший к распространению расколов, Иоасаф, Никон и Иоаким, наиболее состязавшиеся с еретиками. К сим Патриархам мы долж­ны еще присоединить Иерарха, уступающего им по сану, но по рвению, по святости, по учености и по достоинству литератур­ному занимающего первое место в XVII, и даже в начале XVIII века. Сей Иерарх соединял в себе жаркого гонителя ересей, красноречивого проповедника Церкви и писа­теля, под пером которого Словено-церковный язык в России достиг высшей сте­пени цветущего развития. Это был Святый Димитрий, Митрополит Ростовский.

Богословские занятия этого века были причиною тому, что Эллино-Греческая Филология процвела у нас в это время с удивительною быстротою и вошла в обра­зование не одного духовенства, но и дворян­ства. Знание Греческого языка сделалось по­требностию, которая вызвана была религиозными вопросами века. Поименуем по крайней мере те события, которые содействовали у нас распространению Греческого языка и которые неотъемлемо принадлежат Истории нашей Словесности. При Царе Михаиле Феодоровиче и при Патриархе Филарете, Грек Арсений, Иеромонах, основал при Патриаршем дворе Греко-Латино-Сло­венскую школу. Олеарий, видевший и шко­лу и учителя, свидетельствует, что Царь и Патриарх намеревались в то вре­мя, во многих местах России, завести Греко-Латинские школы. При Царе Алексии Михайловиче посылан был на Восток другой Иеромонах Арсений Суханов, к Патриарху Александрийскому, для решения мно­гих вопросов относительно Церкви. Этот Арсений скупил на Востоке 500 Греческих и Словенских рукописей, которые состави­ли лучшую чаешь библиотеки Патриаршей в Москве, были рассмотрены два раза, в пер­вый раз ученым Греком Скиадою, во вто­рой Немецким Профессором Маттеи; но с тех пор лежат в праздном бездействии, недоступные для нас в детском состоянии нашей Греческой Филологии.

Не так было в старое время России, в XVII веке, при Царе Алексии Михайлови­че. Тогда, один знаменитый Боярин, Феодор Михайлович Ртищев, муж славный своею благотворительностию и любовию к просвещению, устроил близь Москвы Пре­ображенскую пустынь для ученых Киевских монахов и составил из них уче­ное братство для перевода разных книг, полезных Церкви. Главою этого братства был Епифаний Славинецкий, Иеромонах, вызванный Ртищевым из Киева, «ради научения Словено-Российского народа детей Эл­линскому наказанию», муж, как говорят о нем современники, мудрый, многоученый, в Философии и Богословии изящный Дидаскал, искуснейший в Эллино-Греческом и Словенском диалектах. Тогда-то переве­дены были многие сочинения Святых Отцев, Иоанна Златоустого, Василия Великого, Григория Назианзина, Иоанна Дамаскина, Афанасия Александрийского. По поручению того же Ф.М. Ртищева, Епифаний Славинецкий сочинил полный лексикон Греко-Словено-Латинский. По смерти славного Боярина[2], мудрый Царь Алексей Михайлович поддержал великую мысль его и поручил Епифанию Славинецкому и ученой братии переве­сти вновь все священные книги с Греческого языка: надзор за этим делом поручен был Павлу Митрополиту Сарскому и Подонскому, которого современники сравнивают с Птоломеем Филадельфом, устроившим особые домы для семидесяти толковников, совершивших перевод Священного писания с Еврейского языка на Греческий. Так и Митрополит Павел воздвиг вне Москвы, на Крутицах, в месте тихом и безмолвном, приличном святому делу, особое здание; украсил его садом и прохладными источниками, и здесь-то поселилось ученое братство для совершения великого предприятия.

 

Греческая партия находилась во враждебном отношении с другим замечательным мужем этого времени, Иеромонахом Симеоном Полотским, который был представителем Латинского влияния, и во многих сочинениях обнаруживал мнения свои, наклон­ные к Папизму. Этот ученый и литератор, несмышленый однако в языке Греческом, как обвиняют его Эллинисты того времени, привлекал самого Царя своим острым умом и новыми формами, бо­лее Европейскими. Он сам, без позволения Патриаршего, импровизировал проповеди к народу, переводил стихами Псалтирь, сочинял священные драмы, писал придворные стихи. Все эти нововведения не нравились у нас духовенству и Греческой партии, кото­рая в этих формах видела влияние Като­лицизма; но распря не могла еще возник­нуть потому, что Симеон Полотский на­ходился под непосредственным покровительством самого Царя Алексея Михайло­вича и потом Царя Феодора Алексеевича, воспитанника Симеонова. Спор возник позднее, как мы сейчас увидим.

Царь Феодор Алексеевич, по совещании с Патриархом Иоакимом, замыслил умно­жить Греко-Латино-Словенскую школу и поручил это дело Русскому Иеромонаху Тимофею, который долго странствовал по Греции и был в Греческом языке искусен. Помощниками ему даны были два природных Грека, Мануил и Иоаким. Это бы­ло началом Академии. Царь и Патриарх са­ми приходили в училище, утешались успе­хами учеников и дарили прилежных одеж­дами, червонцами и привилегиями.

Желая распространить учение в Акаде­мии, Царь обратился с просьбою к Патриархам Вселенским о том, чтобы они прислали в Москву мужей искусных в языках Греческом и Латинском. В 1684 году явились у нас два ученые Грека, род­ные братья, Иоанникий и Софроний Лихуды, которые обучались в Падуанском Универ­ситете. Они приехали в Москву уже по смерти Царя Феодора Алексеевича и приняли на себя учение в Академии, которая бы­ла устроена в новом месте, в Спасском монастыре, чтó за Иконным рядом. Лихудам дано было в помощь из Русских пять лучших учеников, уже прежде приготовленных, а именно: Алексей Кирилов, Николай Семенов, Федор Поликарпов, Федот Агеев, Иосиф Афанасьев, Иов монах Чудовский. Собрано было в эту школу более 40 человек детей духовных и боярских, кроме простых. Сверх Греческого и Латинского языка, Лихуды обучали и язы­ку Италиянскому. Грамматика и Пиитика преподавались только на Греческом языке; Риторика, Диалектика, Логика и Физика на Греческом и Латинском. В XVII веке Боярские и простые Русские дети, учившиеся в Академии, свободно говорили по-Гречески и по Латыне и перевели много книг с обоих языков[3].

Партия западная Киевская завидовала успехам нового училища: ей неприятно было, что отнимались у нее средства действо­вать на Русское просвещение и распростра­нять мнения папистические. Лихуды, с самого начала заметив распространение этих мнений в народе, начали сильно им противодействовать. Противником Лихудов явил­ся ученик Симеона Полотского, Строитель Спасского монастыря, Сильвестр Медве­дев. Возник жаркий богословский спор ме­жду обеими сторонами, и главным предметом спора было пресуществление Евхаристии. Спор этот занимал не только все духовенство, но даже и светских людей обоего пола: простой народ на городских рынках говорил об этом предмете. Многие за решением являлись к самому Патриарху. Множество сочинений выходило и с той и с другой стороны, и рассевалось в народе. История этого замечательного спора, писанная самим Патриархом Иоакимом и Лихудами, лежит до сих пор не изданною в Московской Патриаршей библиотеке[4]. Лихуды востор­жествовали над Сильвестром Медведевым; но, по смерти Патриарха Иоакима, оклеветанные перед Патриархом Адрианом, вы­сланы были из Москвы и заточены в Ко­стромской Ипатьевской монастырь. По удалении Лихудов, сначала ученики их, Ни­колай Семенов и Федор Поликарпов, а потом монах Чудовский Иов, продолжали преподавать науки в Академии, на языках Греческом и Латинском. Между тем Лихуды, по просьбе Митрополита Иова вы­званные в Новгород, завели там Греческие школы.

Мы видим, что наша древняя Россия деятельно занята была жизнию религиозною и жаркими Богословскими прениями, в которых принимало участие не одно духовен­ство, но и весь народ.

Вот почему и Словесность, отражаю­щая всегда жизнь народа, носит на себе характер чисто-религиозный. Замечательно около этой Богословской литературы такое быстрое развитие Эллино-Латинской Фило­логии в нашем древнем отечестве. Если мы, для сравнения, обратим взоры на развитие образования и литературы в странах западных, то увидим то же самое. Всюду образование принимает сначала характер религиозный; Богословие является первою наукою; прения о вопросах религиозных – первым делом жизни; духовенство играет главную роль в мiре ученом и литературном. Мы имеем однако во всем этом одно важное преимущество перед Западом: все его ученые прения совершались на язы­ке мертвом, на языке Латинском, кото­рый не мог иметь уже никакого полезного влияния на развитие языков народных; у нас же, вся литература употребляла язык Словено-церковный, который не на­ходился в таком дальнем расстоянии от языка Русского, и которого слова и даже целые выражения могли потом сделаться собственностию и украшением нашего избранного литературного языка.

 

Если мы сравним развитие нашей древ­ней России с развитием Германии, нам соседственной, то нас поразит сходство, в некоторых чертах изумительное. Изучение Греческого языка, бывшее у нас ис­кони, но прерванное на долгое время нашествием иноплеменным и устранением от Византии, возобновляется почти в то же самое время, как в Германии оно только что начинает укореняться. Максим Грек (+ 1556) есть почти современник Рейхлину (1455 – 1522), который учился также в Па­риже, первый учредил кафедру Греческого языка в Германии, в Университете Гейдельбергском, и первый из Германцев написал Греческую Грамматику [5]. Одна и та же причина породила и у нас и в Германии это изучение – потребность ре­лигиозная: в России необходимость испра­вить церковные книги; в Германии та же самая необходимость исправить перевод испорченной Вульгаты и сделать доступным для каждого чтение Нового Завета в самом подлиннике[6]. Но в обстоятельствах, сопровождавших введение Греческо­го языка, мы были счастливее: у нас и Церковь и Царская власть покровительство­вали этому языку, как родному по духу Религии и священному; в Германии же мона­хи противились стремлению Рейхлинову – учредить кафедру Греческого языка в Гей­дельберге, и предписывали остерегаться его, как повода к ересям[7].

От чего же не развились у нас те добрые семена, которые приуготовила в себе древняя Россия? От чего религиозная жизнь и словесность наших предков, и изучение языков классических, не возымели никакого влияния на последующую жизнь на­шего отечества? От чего эти сокровища нашей древней России до сих пор лежат праздны в наших библиотеках и не возбуждают в нас никакого патриотического участия? Россию ожидало другое назначение: Царь-гений вдвинул ее в сферу Евро­пейской жизни – и древняя Россия отдели­лась от новой такою бездной, которую и до сих пор нам трудно наполнить.

Россия, в течение всего древнего своего периода развивавшаяся самостоятельно и от­дельно, не принимала участия в Европейском развитии и потому чужда была всех форм просвещенного Запада. Генияльный Царь замыслил вместить то в несколько лет человеческой жизни, чтó в Европе было плодом многих и многих столетий, чтó истекало из ее исконных преданий, чтó сообразно было с ее давними мнениями, поверь­ями и обычаями. Россия вошла в Европейскую жизнь и совершила все то, чтó беспредельная власть Царя и такая же покорность на­рода совершить в ней могут.

Не время и не место нам входить по­дробно в исследование вопроса о Европейском преобразовании России: мы коснемся только того, чтó прямо относится к на­шему предмету – к Словесности. До Петра в России недоставало тех условий, кото­рые сообщают литературе характер об­щественный: потому-то древняя литерату­ра наша принадлежала почти исключитель­но одному духовному сословию и даже выража­лась языком ученым, Словенским, но не народным, не языком, какой был в устах общества. Сюда не могут принадлежать простонародные Русские песни: хотя в них таится рудник первоначальной на­шей Поэзии, кипящей истым Русским духом; но эти песни, гуляющие до сих пор по воле в устах нашего простонародия, никогда не были, как песни Трубадуров на Западе, литературным выражением об­щественной жизни. Формы Европейского общежития даны были нам державною властию Петра Великого: в них-то заключались необходимые условия того, чтобы литера­тура приняла характер общежительный и развила те формы, в каких являлась она искони у образованных народов Запада.

Сии условия даны были новым преобразованием, но этого было мало. Литература есть плод народной жизни; она не может развиваться без элемента национального. Формы Европейского общежития, не вытекшие из наших преданий и нравов, были для нас совершенно чужды и могли сделаться условиями, годными для образования Словесности, только тогда, когда сроднились с Русскою жизнию. В преобразовании Петровом необходимо должно было заключаться противодействие элементу народному: вот почему оно, приготовляя с одной стороны условия для будущего развития Словесности, само в себе не могло благоприятствовать современному ее развитию. Наблюдая лите­ратуру времен Петровых, мы замечаем явление поучительное: никогда, ни в какое время нашей Словесности, язык Русский не представлял таких насильственных форм искажения, как в первой четверти XVIII века. Причина ясна: на чем же, если не на языке, должно было отразиться это быстрое преобразование? Снимите с нас древние наши одежды; наденьте новой костюм Европейский: мы сначала в нем по­кажемся немного странны, но потом к нему привыкнем. Но язык – это наша коренная собственность, нераздельная с нами; это наш существенный признак, почему мы носим имя Русских; это выражение всей жизни нашей; это неосязаемый образ всего Русского человека. Вот поче­му язык был чувствительнее к преобразованию, чем все прочие формы нашей жиз­ни; вот почему на нем, более нежели на чем-нибудь, отразилось искажение физиогномии народной.

И так Петр не мог насладиться плодами своих подвигов в отечественной литературе; время Анны также не было благоприятно ее развитию, ибо представляло крайность иноземного стремления. Умный Кантемир не мог найти форм языка для своих сатир; Тредьяковский есть образец искажения Русского языка. Но в бла­готворное царствование Петровой Дочери, когда последовало некоторое возвращение к народности, когда резкие следы быстрого преобразования стали изглаживаться, когда формы Европейского общежития в поколениях новых начали уже сливаться с на­родною жизнию, – тогда, под кроткою сению престола, возникла Словесность Русская, и подала народу голос новый, заговорила его языком, но языком образованным, чудным, великолепным. – Но откуда же вышел пер­вый Русский Литератор и основатель языка, которым мы пишем? – Он не мог выйти из Академии, основанной Петром Великим, которая чуждалась стихии народной: там образовался в нем Хи­мик и Естествоиспытатель. Но Литера­тор, рожденный в Холмогорах, у полюсов Севера, в рыбачьей хижине, образовал­ся в единственном заведении, которое за­ключало тогда в себе стихию национальную, в Греко-Латино-Словенской Академии, и вы­шел из нашей Москвы, средоточия Рус­ского языка и Государства.

С того времени, как Литература на­ша явилась в Европейских формах, начинаются беспрерывные ее сношения с Западом. Историк Французской Словесности XVIII века, Вильмень, имеет гордое право говорить о влиянии, какое Франция произво­дила на весь образованный мiр; Историк Литературы Русской должен быть скром­нее и говорить о всевозможных влияниях, каким наша Литература подчинялась. Но этим однако не ограничится обязанность сего последнего, и он исполнит только мень­шую половину труда, если покажет одни отношения, в каких Русская Словесность находилась к иноземной. Важнее гораздо для него показать, каким образом она, несмо­тря на подражание чужим образцам, выра­жала потребности нашей жизни и отвечала чувствам народным: ибо во всяком писа­теле, имеющем призвание действовать на свой народ, сквозь все заимствованные фор­мы, сквозь все возможное подражание, непре­менно пробьется струя народной жизни и скажется что-то свое, чему отзовется его отечество. Литература не может быть без чувства жизни. Вот почему важная задача Историку Русской Литературы в новом периоде ее развития – указать на ту струю, которая отвечает ходу образования отечественного, и заметить соответствие между лучшими произведениями Лите­ратуры и современными вопросами общества, народными чувствами и народным характером.

В этом отношении мы можем разде­лить всех писателей Русских на таких, которые исключительно подвергались влиянию иноземному, не приемля в себя стихии на­родной, и на тех, которые, при умеренном подражании образцам иноземным, отвечали своему народу и времени. Рабские подражатели навсегда умерли и забыты: таковы Тредьяковский, Сумароков, Херасков, Княжнин; но Ломоносов, Державин, Фон-Визин, Хемницер, Дмитриев, Карамзин, Крылов, Жуковскиий, Пушкин и другие, будут всегда нашею собственностью национальною.

Ода Ломоносова снята формами своими с Оды Гинтера и Ж.Б. Руссо; но три силь­ные чувства, одушевляющие поэзию Ломоно­сова: святая Вера, преданность престолу и чувство Русского могущества, откуда взя­ли свое начало, если не из жизни Русского народа? И посмотрите, как этими тремя чувствами стал Ломоносов выше образца своего, Гинтера! как он и велик, и благороден в сравнении с ним, и независим от него в отношении к духу! А торже­ственность и величавость его Оды не объ­яснится ли вам, когда вы окинете историческим взглядом великолепное царствование Елисаветы, когда представите себе пыш­ность, роскошь, величавость форм Двора Русской Императрицы?

Державин, наследник Ломоносова, бу­дет для нас таким же эхом Екатеринина века – и еще живее изобразит нам жизнь всей России в эту эпоху, нежели Ломоносов, поэт Двора и Академик. В лире Держави­на звучат те же три сильные струны, ко­торые положены в основу лиры Ломоносо­ва; но в звуках их отзывается что-то более народное, как в самом веке Ека­терины, когда преобразование Петрово было, так сказать, переведено на Русский язык и на Русские формы. В Оде Державина более простоты, как в самых формах общежития Екатерининой эпохи в сравнении с Елисаветинскою. Державин не написал ничего целого, огромного, не вместил сво­его века в одной художественной, полной картине, как Дант; он весь живет в отрывках, как Лирик; но соберите все эти отрывки, совместите их в одну кар­тину, и век Екатерины вам предстанет! – Поэзия Державина – это сама Россия Ека­теринина века – с чувством исполинского своего могущества, с своими торжест­вами и замыслами на Востоке, с нововве­дениями Европейскими, и с остатками старых предрассудков и поверий – это Россия пышная, роскошная, великолепная, убран­ная в Азиятские жемчуги и камни, и еще полудикая, полуварварская, полуграмотная: такова поэзия Державина во всех ее красотах и недостатках.

Фон-Визин представит нам, в двух живых картинах, две крайности этой же России: с одной стороны грубое невеже­ство в древних формах, и с другой то же невежество, прикрытое формами Евро­пейскими.

Со времен Карамзина начинается устроение новых образованных форм литературного языка, более согласных с по­требностями общежития. Дело, совершаемое Карамзиным в прозе, совершается поэтами в стихах. Этот период объемлет произведения Дмитриева, Крылова, Жуковского, Батюшкова и Пушкина, и может назвать­ся периодом устроения блестящих художественных форм в нашей Словесности.

В отношении ко внутреннему содержанию, подвиг Карамзина есть подвиг само­познания народного: Литература без Истории не может принять национального характе­ра. Вот почему Карамзин образовал поэ­зию Пушкина, как лучшее до сих пор выражение просвещенной народности нашей. Муза Жуковского, обратив нас от одностороннего Французского направления к Поэзии всеобщей, к Поэзии Англии и Германии, содействовала также развитию народности. Крылов отлил из басни первый тип чисто национальный и возвел здравый смысл Русского народа до степени красоты поэ­тической.

Если мы взглянем на произведения всех этих писателей в отношении к их времени, то увидим, что все оне, и особенно История Государства Российского, памятник Царя Благословенного, столь же твер­дый как его колонна, представляют нам Россию времен Александровых, Россию в самых блистательных формах просвещенного Европеизма, где все следы быстрого преобразования изгладились и перешли в стройное развитие.

Таким образом, время Елисаветы, Екатерины и Александра постепенно отражается в нашей Словесности, и мы, несмотря на все влияния иноземные, представляем правильное раскрытие тех залогов и надежд, которые посеял у нас Петр Великий.

Задача современная, может быть, состоит в том, чтобы привести в возможно большее согласие формы нового Европейского образования с стихиею нашей древней Русской жизни, возобновить все ее заветные предания, воскресить перед со­бою дух наших предков и дать ему тип образованный, – одним словом, провести железный путь от Петербургского Адмиральтейства до Московского Кремля и на­полнить ту бездну, которая до сих пор разделяет Россию древнюю и новую, Россию до Петра и после.

Такие результаты извлечем мы, рассматривая Русскую Литературу в ней самой. Но если мы взглянем на нее, парал­лельно с развитием литератур иноземных, то наша национальная гордость не­вольно оскорбится вопросами, которые сами собою предстанут. От чего же Словес­ность наша до сих пор не могла иметь никакого влияния на Европейскую? От чего не представляет она явлений всемiрных, действующих на все образованное человечество? Не сравнивая уже Россию со стра­нами, имевшими раннее развитие, как то: с Италией, Испанией, Францией и Англией, ес­ли мы сравним ее с Германиею, нам соседственной и весьма мало опередившей на­ше литературное развитие, – то и эта па­раллель представит нам результаты, обидные для нашего народного самолюбия! В самом деле: если мы вспомним, что Ломоносов, странствуя в 1730-х годах по Германии, мог иметь образцом для своих од только одного Гинтера, теперь забытого всеми, – то мы легко усмотрим, что Литература Германии, в отношении ко вре­мени, почти ровесница нашей. Но от чего же, Германия в такое краткое время, пред­ставила нам Лессинга, Виланда, Гердера, Шиллера и Гёте, мужей всемiрных, особен­но этого Гёте, который есть величайшее событие Европейской Литературы нашего столетия? Я именую только немногих Литераторов Германии, не касаясь ее Философов, Филологов, Историков и других мужей ученых. От чего же такая неизмеримая разница между Русским и Германским развитием в Литературе? Неуже­ли причина заключается в способностях двух народов? О, конечно нет! За генияльность наших писателей мы можем всту­питься, как за нашу народную славу. Гений одного Державина может конечно стать наровне с возвышеннейшими гениями Германии.

Причина этому таится глубже: взглянем на историю Германской учености – и здесь откроем тайну быстрого и всемiрного развития Немецкой Литературы. Те Уни­верситеты, в которых образовались воз­вышенные ее гении, равно и библиотеки при них, ведут свое начало с XIV, XV и XVI-го столетий. Вот как давно и долго приготовлялось науками литературное развитие Немцев. – Такое явление, как Гёте, воспитывается не само собою: в его воспи­тании участвует целая жизнь всего наро­да – и сколько ученых трудилось за тем, чтобы Германия могла воспитать для всего мipa такого Поэта!

Сравнив себя с Германией в отношении к развитию наук, мы легко усматри­ваем причину нашей слабости. Наш Университет, древнейший в России, не счи­тает еще века своему существованию. Библиотека его не есть ли, можно сказать, вчерашний дар от щедрости нашего Правительства? При этом нельзя не пожалеть о том, что все плоды, какие были уже в древней России, не принесли для нас ника­кой пользы, и наша Эллино-Латинская Фи­лология, развивавшаяся около Богословских прений, исчезла, не оставив никакого ученого следа на нашей жизни. Ей мы обязаны однако классическим направлением Ломоно­сова; но взгляните на Державина, который ему наследовал: учители Казанской Гимназии, его образовавшей, участвовали разве только в грамматических его ошибках, которые однако не помешали развиться его гению.

Университеты должны питать Литера­туру: науки плодят массу идей и удобряют ту почву, на которой непременно возникнут прекрасные произведения Словесно­сти при других условиях общественных. Назначение Литературы действовать на на­стоящее и отражать его: назначение Университетов – скромно, тихо и медленно го­товить славное будущее для нашего Оте­чества.

Если мы взглянем на деятельность Университетов, нам современную, то не можем не веселиться сердцем, любя наше Отечество и прозревая в его грядущее. Весело смотреть на это юношество всех сословий, которое, со всех концов России, жадно стремится к источнику знаний. Пра­вительство возносит и обеспечивает звание ученого; воздвигает здания, которые красотою превосходят все то, чтó имеет у себя Европа; библиотеки, которые в других странах вырастали столетиями, вырастают на глазах наших. Если мы обратим внимание даже на ту деятельность, которая не с давних пор господствует в нашей библиотеке, то сколько радостных надежд представляется нам для нашего будущего! Если же вспомним мы, что такая же ученая и учебная деятельность кипит еще в пяти Университетах Русских, по разным концам России, то ко­нечно мы можем надеяться на прочное водворение наук в нашем Отечестве.

От прекрасной, благородной деятель­ности Университетов не хочу обращать внимания вашего на современную деятель­ность нашей литературы, где только не­многое утешительное могло бы нас встре­тить. Я даже и не хотел бы упоминать об этом, если бы не знал, что иногда неистовые клики с нашего литературного торжища доносятся в эти мирные стены и прерывают спокойный ход ваших за­нятий, исполненный прекрасного будущего. Не могу не изъявить однако желания, что­бы между Университетами и литературою современною учредилось действие согласное и единодушное, основанное только на одной великой мысли – о просвещении нашего Оте­чества. Больно думать, что действием извне, не говорю уж разрушается (это бы­ло бы слишком сильно!) но даже, хотя не­много, ослабляется то, что мы здесь совершаем тихо, не заботясь ни о славе, ни о честолюбии, из одной любви к науке, к своей России и к тому молодому поколению, в котором спеет надежда будущего.

Принимаясь в Университете говорить о ходе литературы Русской, я счел за нужное указать на те отношения, в каких они между собой находятся и в каких долж­ны бы находиться: ибо не в этих ли стенах приготовляются общие необходимые условия для будущего развития всех отрас­лей нашего просвещения?

Сегодня мы окинули общим взглядом все минувшее Русской Словесности и извлек­ли урок, поучительный для настоящего. Мы видели сначала литературное развитие древней России, сосредоточенное около рели­гиозной деятельности; мы могли заметить, как богаты, как занимательны ее сокро­вища, и как поучительно может быть для нас теперь это минувшее, к сожалению так долго пренебреженное нами. Мы взглянули потом на бездну, которая отде­лила Россию новую от древней, на разрыв нашей собственной исторической жизни, на две противоположные части. Мы видели, как на дикой, полу-Азиятской массе России, генияльный Царь наметил смелой рукою Европейский абрис, и как, верная наме­ченному им очерку, трудами Его наследников, мало-помалу выступала из Азии юная Россия, в стройных, развязных и бли­стательных формах европеизма, и как все явления ее новой жизни отражались в произведениях Словесности, начиная с тор­жественной Оды Ломоносова до Истории Государства Российского. – Обозрев это вообще, мы видим теперь и богатство и важность событий нашей Истории, и конеч­но уже с бóльшим благоговением и верою в свое минувшее, приступим к его изучению. Всякая наука, кроме общей, отвлечен­ной пользы, должна непременно приносить пользу частную, современную, прямо относя­щуюся к нашей жизни, – особенно же на­ука, излагающая предмет столь близкий на­шему Отечеству. Какую же прямую пользу принесет нам наука наша? Терпеливым и трудолюбивым изучением литературных памятников древней и новой России, мы мо­жем весьма много содействовать к разре­шению первого вопроса в современном нам Русском образовании: как бы породнить Россию древнюю с Россиею новою; как в этих блестящих внешних формах новой России воскресить дух ее древней жизни и вызвать все заветные предания наших предков; одним словом, как в современной жизни нашей и в Словесности – ее отра­жении, примирить навсегда нашу истую коренную народность с Европейским образованием?

 

С. Шевырев

 

* «Московские Ведомости» № 15 и № 16 за 1838 год.

 

1 Уже вышел первый том сочинения: должно желать, чтобы публика поддержала предприятие, столько полезное и необходимое для Русской Литературы.

2 1673 г.

3 Древняя Российская Вивлиофика, изданная Новиковым. Издание второе. Т. XVI, стран. 295. Ис­торическое известие о Московской Академии, со­чиненное в 1726 году от справщика Федора Поликарпова.

4 См. в Словаре Историческом о бывших в России писателях духовного чина Греко-Российской церкви, статью об Иоанникии и Софронии Лихудах.

5 Iohann Reuchlin und seine Zeit, von Dr Ernst Theodor Mayerhoff.Berlin, 18З0, стр. 80.

6 Там же стр. 74.

7 Известна пословица Нидерландских монахов: Si est bonus grammaticus, est haereticus. В рукописях того времени, если где встречались Греческие слова, монахи ставили: graeca sunt, non leguntur. Там же стр. 74 и 75.

Степан Шевырёв


 
Поиск Искомое.ru

Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: "Русская беседа"