На первую страницу сервера "Русское Воскресение"
Разделы обозрения:

Колонка комментатора

Информация

Статьи

Интервью

Правило веры
Православное миросозерцание

Богословие, святоотеческое наследие

Подвижники благочестия

Галерея
Виктор ГРИЦЮК

Георгий КОЛОСОВ

Православное воинство
Дух воинский

Публицистика

Церковь и армия

Библиотека

Национальная идея

Лица России

Родная школа

История

Экономика и промышленность
Библиотека промышленно- экономических знаний

Русская Голгофа
Мученики и исповедники

Тайна беззакония

Славянское братство

Православная ойкумена
Мир Православия

Литературная страница
Проза
, Поэзия, Критика,
Библиотека
, Раритет

Архитектура

Православные обители


Проекты портала:

Русская ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
Становление

Государствоустроение

Либеральная смута

Правосознание

Возрождение

Союз писателей России
Новости, объявления

Проза

Поэзия

Вести с мест

Рассылка
Почтовая рассылка портала

Песни русского воскресения
Музыка

Поэзия

Храмы
Святой Руси

Фотогалерея

Патриарх
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Игорь Шафаревич
Персональная страница

Валерий Ганичев
Персональная страница

Владимир Солоухин
Страница памяти

Вадим Кожинов
Страница памяти

Иконы
Преподобного
Андрея Рублева


Дружественные проекты:

Христианство.Ру
каталог православных ресурсов

Русская беседа
Православный форум


Подписка на рассылку
Русское Воскресение
(обновления сервера, избранные материалы, информация)



Расширенный поиск

Портал
"Русское Воскресение"



Искомое.Ру. Полнотекстовая православная поисковая система
Каталог Православное Христианство.Ру

Литературная страница - Библиотека  

Версия для печати

Вечер

Фрагмент книги «Рассказы о русских композиторах»

Хмурым декабрьским вечером 1917 года Рахманинов покидал свою страну.

В те дни он не думал, что покидает родину навсегда.

Начались его скитания. Когда-то, в юности, Рахманинов называл себя странствующим музыкантом, переезжающим из одного дома в другой. Теперь он, как вечный странник, скитался по чужим городам, надеясь найти пристанище. Из Скандинавии он отправился в Америку. Оттуда ежегодно уплывал в Европу. Пробовал обосноваться то во Франции, то в Швейцарии, снова возвращался в Соединенные Штаты. И трудился, трудился, чтоб только удержать репутацию музыканта-виртуоза. В сущ­ности, теперь он никогда почти не отдыхал. Жизнь проходила в бесконеч­ных концертных выступлениях и подготовке нового репертуара.

Вскоре Рахманинова стали называть «фортепьянным Шаляпиным», лучшим представителем новой эпохи в истории мирового пианизма. Кри­тики писали, что искусство русского музыканта вновь возвратило слову «виртуозность» его первоначальный смысл[1], что Рахманинов, обладающий феноменальными техническими возможностями, никогда не прибегает к поверхностному щегольству, к бессодержательной демонстрации своей великолепной техники, что его пальцы всегда рассказывают, поют о за­думанном с такою искренней правдивостью, которую можно назвать толь­ко красотою истины.

В самом деле, теперь искусство Рахманинова достигло высшего совер­шенства. Что бы он ни играл – свои ли, чужие произведения, – все пело, все рассказывало о душевном состоянии человека. И в чеканной ритмике рахманиновского пианино, в его динамичной, неудержимой устремлен­ности вперед, в этом гордом, мужественном и одновременно нежном исполнительстве никто не мог соперничать с русским артистом.

К нему пришла слава первого пианиста мира. Где бы он ни выступал, после концертов за его машиной по улицам бежала толпа. Но его тяго­тило бесцеремонное, деляческое внимание американских газет и фото­репортеров к его артистической и личной жизни. Однажды, спасаясь от назойливых фотографов, Рахманинов закрыл руками лицо. На другой день в газетах появились огромные снимки, под которыми стояла подпись: «Эти руки стоят миллионы».

Порою он чувствовал себя безмерно утомленным. В течение каждого сезона ему приходилось давать от шестидесяти до семидесяти концертов, переезжая с места на место, не успевая привыкнуть ни к одной аудито­рии. Иногда приходилось играть на эстраде какого-нибудь отдаленного маленького городка, где его слушали простодушные, искренние люди. Тогда он забывал об усталости. Нередко вспоминал он о выступлении в захолустном американском селении, окруженном горами. В тот вечер над домами бушевала зимняя вьюга и в большой, похожий на сарай зал собралось совсем мало публики. Но это не расхолодило Рахманинова. Напротив, он играл с особенным воодушевлением, желая всем сердцем отблагодарить смельчаков, пришедших слушать его музыку.

Он любил детей, цветы. «В этой любви всегда есть тишина и ра­дость», – говорил он друзьям. Непрестанные концертные выступления не позволяли ему проводить много времени возле дочерей и двух любимых внучек. Часто они оказывались на разных континентах. Всякий раз встречи с детьми приносили Рахманинову непередаваемую радость.

Его неудержимо тянуло в Россию, а девочки его уже не были рус­скими. Конечно, они не захотят уехать в Россию. Им нужны Париж, Нью-Йорк... А он не в силах расстаться с девочками. Рахманинов это сознавал, и тоска его не покидала.

*

Девять лет Рахманинов не мог писать музыку. «Уехав из России, я потерял желание сочинять. Лишившись родипы, я потерял самого себя. У изгнанника, который лишился музыкальных корней, традиций и родной почвы, не остается желания творить, не остается иных утешений, кроме нерушимого безмолвия нетревожимых воспоминаний», – признавался Рахманинов в одном из писем.

Когда надежды на возвращение домой угасли, безмолвие было на­рушено.

В 1926 году Рахманинов закончил свой Четвертый фортепьянный кон­церт, начатый еще в России. Он совсем не похож по настроению на прежние концерты, полные радости и света. Колорит Четвертого концерта суров и жесток, напоминает краски зимы. Развитие темы протекает судо­рожно, беспокойно. Представляется, будто композитор все время ищет что-то важное, неуловимое – и не находит.

Потом появились «Три русские песни для хора с оркестром». В них зазвучала нередкая в русской музыке удаль отчаяния. В самом чередо­вании песен – «Через речку, речку быстру», «Эх, ты, Ваня, разудала голова», «Белолицы, румяницы вы мои» – разворачивается затаенная и глубокая драма человека, стремящегося «хоть в песне горе размыкать да найти пути-дороги к недающемуся счастью».

В течение трех лет (между 1931 и 1934 годами) Рахманинов работал над двумя крупными циклами. Один из них был написан для фортепьяно. Назывался он «Вариации на тему Корелли». В основу этих вариаций легла старинная португальская мелодия «Фолья», издавна привлекавшая многих композиторов: итальянцев Корелли и Вивальди, немца Баха, венгра Листа. Двадцать вариаций Рахманинова на тему этой народной мелодии – как бы двадцать коротеньких глав из биографии человека. Как будто переворачиваешь страницы интересной жизни, полной надежд, побед, утрат и новых взлетов... Семнадцатая вариация пьесы – одна из самых поэтичных страниц всей музыкальной лирики Рахманинова. В ее мелодии есть сходство с последними фразами из юношеского ро­манса Рахманинова на стихи Пушкина «Не пой, красавица, при мне»:

Напоминают мне оне

Другую жизнь и берег дальний...

Только здесь мелодия звучит беспредельно устало и безнадежно.

Зато последняя вариация, задумчивая, просветленная, полна затаенных надежд. Нет, жизнь не прошла. Может быть, не все еще потеряно и там, за горизонтом, еще забрезжит рассвет, казалось, говорит эта музыка.

Другой цикл – «Рапсодия для фортепьяно с оркестром на тему скрипичной пьесы Николо Паганини» – тоже состоит из вариаций. За рубе­жом знаменитый русский балетмейстер Фокин поставил на эту музыку один из своих замечательных балетов. Рахманинов принимал участие в разработке сценария. Герой этого представления – гениально одарен­ный скрипач Паганини, стремившийся к духовной свободе и красоте.

Но вот в 1936 году появилась Третья симфония Рахманинова, одно из самых «русских» и самых поразительных его сочинений. Музыка этой симфонии исполнена такого отчаяния и вместе с тем такого светлого, восторженного преклонения перед Россией, преображенной, прошедшей через все испытания, что спокойно слушать эту музыку невозможно.

Сохранилось письмо, отправленное из Америки двоюродной сестрой Рахманинова, Софьей Александровной Сатиной. «Сколько передумано, сколько перечувствовано за это время, что мы расстались, – пишет она другу. – ... Какое великое счастье, что я русская! Только сейчас не я одна, а мы все и Сережа в первую голову поняли и до дна почувствовали, что это за великая страна!... Я бесконечно благодарна судьбе, что она дала мне возможность опять увидеть всю красоту, величие и душу нашего народа».

Общий тон этого письма необычайно созвучен настроениям Третьей симфонии Рахманинова, этой страстной и горькой исповеди его души. Какой величавой, торжествующей красотою овеян образ России в этом сочинении! Как резко ей противопоставлена музыка мрачная, судорожная, напоминающая ночные кошмары больших буржуазных городов. От нее веет смертоносным холодом... Горе человеку, если он не вырвется из этой западни!

И в последнем сочинении Рахманинова — «Симфонических танцах», написанных в 1940 году, — снова проносятся те же образы.

Возможно, что в этом сочинении композитор как бы подводит итоги жизни. В начале Рахманинов предполагал дать каждой из частей этого сочинения особые названия: «Полдень», «Сумерки», «Ночь». Потом от­казался от этого намерения. Зачем расшифровывать? Тот, кто умеет слу­шать музыку, и так поймет: когда-то, на заре жизни, и для него призывно звучали напевы пастушьих жалеек.

Потом, в погоне за призрачными обольщениями огромных, чужих городов, он понапрасну растрачивал душу. А теперь боится приближе­ния беспросветной ночи. Но все не меркнет, не угасает в его слабеющем сердце свет надежды...

Вот о чем говорит его музыка.

Этому произведению отдано много сил. В течение нескольких месяцев Рахманинов работал с девяти утра до одиннадцати ночи, не испытывая усталости, не обращая внимания на беспокойство близких, упрекавших его в безрассудной трате здоровья. Он торопился высказаться.

Рахманинов посвятил это новое произведение Филадельфийскому оркестру, с которым особенно любил выступать в своих концертах.

Филадельфийский оркестр, состоявший из превосходных музыкантов разных стран и национальностей, преклонялся перед Рахманиновым. Даже на репетициях перед его концертами музыкантов охватывало праздничное настроение. Вот за сценой раздавались знакомые, размеренные шаги. В дверях появлялся великий пианист в строгом черном костюме, в наглухо застегнутых коричневых лайковых перчатках.

– Джентльмены! Мистер Рахманинов! – торжественно возвещал ди­рижер, обращаясь к оркестру.

Все музыканты вставали и горячо приветствовали солиста аплодисмен­тами, постукиванием смычков о деки инструментов.

Рахманинов усаживался к роялю, снимал перчатки, пробовал кла­виатуру, взглядом делал знак дирижеру, и репетиция начиналась.

Однажды во время концерта, в котором участвовали и молодые певцы Вестминстерского хора – исполнялась кантата Рахманинова «Колоко­ла», – руководитель хора обратился к нему с такими словами:

– Одна из величайших радостей, доставшаяся нашей молодежи, – это сегодняшнее ее выступление с вами и Филадельфийским оркестром. Вы ведь знаете, что все певцы влюблены в вас как в человека. Может быть, это звучит несколько наивно и сентиментально, но они говорят, что вы самый милый и очаровательный человек в мире. Это относится к вашей абсолютной искренности и вашему большому благородству.

Сергей Васильевич Рахманинов скончался на чужбине 28 марта 1943 года, за три дня до своего семидесятилетия. Шла война с фашист­скими захватчиками. Он не дождался известий о разгроме гитлеровских войск под Сталинградом. Всей душой великий артист был с советским народом. Он страдал, когда видел, как злорадно некоторые русские эмигранты ожидали разгрома Советской Армии. Не разделял он и недо­верия многих американцев к Советской России. Несмотря на советы дру­зей держаться осторожней, в ноябре 1941 года Рахманинов открыто выступил с сообщением о том, что весь сбор от своих концертов передает раненым советским бойцам. Вручая большие суммы советскому послу в Америке, композитор говорил, что это единственный способ, каким он может выразить свое сочувствие страданиям родного народа. «От одного из русских — посильная помощь русскому народу в его борьбе с врагом. Хочу верить, верю в полную победу» — так писал он советскому прави­тельству позднее, отправляя свои пожертвования.

На патриотическое выступление Рахманинова откликнулось множе­ство американцев и русских, проживавших в самых отдаленных уголках Соединенных Штатов. Они также хотели помочь советским людям, но боялись: вдруг обвинят в сочувствии к коммунистам! После выступления такого человека, как Рахманинов, эти люди почувствовали себя смелее.

Между тем физические силы композитора быстро угасали. Кровото­чили пальцы, а он давал один концерт за другим. «Поймите, – говорил он близким, – только во время концертов я чувствую себя сильным и нуж­ным. Если я не буду работать, то пропаду, изведусь. Лучше умереть на эстраде».

Но порой его охватывало отчаяние. Младшая дочь Татьяна с сыном не успела выехать из оккупированной Франции, переписка с нею прекра­тилась, и Сергей Васильевич жил в постоянной тревоге. Часто друзья заставали его у рояля, уронившим голову на пюпитр. «Расскажите что-нибудь веселенькое», – устало просил он близких. Раньше Рахманинов легко отзывался на шутки и смех, а теперь редко смеялся.

Когда заходила речь о России, он отмалчивался. Верно, предчувство­вал, что не увидит ее никогда. В свободные вечера Рахманинов не отходил от радиоприемника. Ловил советские станции, слушал последние изве­стия, приносившие сообщения о военных победах Советского Союза, слушал выступления Краснознаменного ансамбля Советской Армии, музыку советских композиторов. Порою оттуда, из-за океана, до него до­носились мелодии его произведений. Он слушал и старался представить себе тех советских юношей и девушек, для которых транслировалась его музыка... А на другой день, изнемогая от смертельной болезни, Рахмани­нов снова и снова выходил на концертную эстраду... до тех пор, пока совсем не изменили силы.

*

Ныне его прах покоится на одном из маленьких кладбищ в тридцати милях от Нью-Йорка. Каждую весну над его могилой зацветает большой куст белой сирени, привезенной туда из России американским пианистом Ваном Клиберном. Вместе с белой сиренью Ван привез горстку земли с могилы Петра Ильича Чайковского.

А музыка Рахманинова никогда не покидала родину. Она звучит и для новых поколений, рассказывает народам о русских людях, русской земле, о ее красоте и приволье.

 

[1] Слово «виртуозность» происходит от латинского слова «virtus», что означает «доблесть», «честь».

Вера Россихина


 
Поиск Искомое.ru

Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: "Русская беседа"