На первую страницу сервера "Русское Воскресение"
Разделы обозрения:

Колонка комментатора

Информация

Статьи

Интервью

Правило веры
Православное миросозерцание

Богословие, святоотеческое наследие

Подвижники благочестия

Галерея
Виктор ГРИЦЮК

Георгий КОЛОСОВ

Православное воинство
Дух воинский

Публицистика

Церковь и армия

Библиотека

Национальная идея

Лица России

Родная школа

История

Экономика и промышленность
Библиотека промышленно- экономических знаний

Русская Голгофа
Мученики и исповедники

Тайна беззакония

Славянское братство

Православная ойкумена
Мир Православия

Литературная страница
Проза
, Поэзия, Критика,
Библиотека
, Раритет

Архитектура

Православные обители


Проекты портала:

Русская ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
Становление

Государствоустроение

Либеральная смута

Правосознание

Возрождение

Союз писателей России
Новости, объявления

Проза

Поэзия

Вести с мест

Рассылка
Почтовая рассылка портала

Песни русского воскресения
Музыка

Поэзия

Храмы
Святой Руси

Фотогалерея

Патриарх
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Игорь Шафаревич
Персональная страница

Валерий Ганичев
Персональная страница

Владимир Солоухин
Страница памяти

Вадим Кожинов
Страница памяти

Иконы
Преподобного
Андрея Рублева


Дружественные проекты:

Христианство.Ру
каталог православных ресурсов

Русская беседа
Православный форум


Подписка на рассылку
Русское Воскресение
(обновления сервера, избранные материалы, информация)



Расширенный поиск

Портал
"Русское Воскресение"



Искомое.Ру. Полнотекстовая православная поисковая система
Каталог Православное Христианство.Ру

Литературная страница - Библиотека  

Версия для печати

Не дать свече угаснуть

Очерк

Последние годы жизни, проведенные в Ростове, он жил очень тихо, редко выступал на публике, хотя продолжал писать и печатать научные статьи, воспоминания, вести переписку и порой давал интервью. Но, в сущности, очень немногие знали о том, что на ростовской земле живет ученый, писатель и публицист со всероссийской – и даже, во многом, всеевропейской – известностью, человек далеко не регионального масштаба. Главная книга Валерия Николаевича Сергеева, «Рублев», переведена на семь европейских языков, причем лучшим ее изданием стало итальянское; общий же тираж перевалил за полмиллиона экземпляров. Нечасто бывает, чтобы произведение, не относящееся, по внешним критериям, к художественной литературе, имело такую насыщенную и яркую судьбу. Для этого оно должно быть действительно явлением, вехой.

Знающие люди, очевидцы, пишут, что и публичные лекции В. Н. Сергеева в 60-70-е гг. «стояли в одном ряду с самыми замечательными явлениями русской научно-культурной жизни» и так же, как лекции А. Ф. Лосева и С. С. Аверинцева, притягивали всю культурную элиту столицы – от ученых до художников и кинорежиссеров. В те же годы, во время работы в музее им. Андрея Рублева в Спас-Андрониковом монастыре, В.Н. Сергеев был одним из самых активных участников и организаторов экспедиций по поискам произведений древнерусского искусства в русской глубинке. По деревням в Тверской, Ярославской и других областях он прошел пешком не одну сотню километров, обнаружил и, можно сказать, спас десятки драгоценных икон XV-XVII вв., которые в те времена еще можно было обнаружить в заброшенных храмах и в крестьянских домах. Это была, вероятно, последняя – и одна из самых плодотворных – волна поиска затерянных в быту сокровищ древнерусского искусства. Уже за одну роль в этом движении В.Н. Сергеев заслуживает и большой памяти, и нашей благодарности. Ведь то, что не спасли для России тогда, в 90-е гг., расхитили «искатели» совсем другого сорта – охотники за наживой. Найденное ими разошлось по частным коллекциям, значительная часть вообще вывезена из страны.

Но поисковая волна, одним из главных участников которой был В. Н. Сергеев, оказалась действительно плодотворной не только потому, что еще было, чтó искать, а и потому, что поиски вели люди с высокой научной подготовкой, опиравшиеся на весь опыт изучения иконописи, накопленный за предыдущий век. По сравнению с предыдущими поколениями исследователей – времен даже И. Э. Грабаря, громадные научные заслуги которого неоспоримы, – понимание древнерусского искусства и, как следствие, осознание его ценности – сделали к этому времени очень большой шаг вперед. Сейчас это уже довольно сложно себе представить, но подавляющему большинству историков и искусствоведов XIX в. русская икона представлялась примитивной кустарной поделкой, имеющей лишь литургическую и, возможно, историческую значимость; русское искусство начиналось для них с Петра I. И. Э. Грабарь вполне сознавал ценность искусства XII-XV вв., – но иконы XVII-XVIII вв., для него были такой же кустарной поделкой, как и для его предшественников, и относился он к ним соответственно.

Преодоление этой снисходительности к старой духовной культуре русского народа растянулось на поколения – каждое новое поколение исследователей, опираясь на опыт предшественников, шло дальше, вскрывая и осмысливая новые пласты.

С точки зрения формального, «официального» воспоминания о В.Н. Сергееве особенно много не скажешь: ни высоких академических степеней, ни административных постов у него не было. Книг, написанных им, – тоже совсем немного. Но как продолжатель традиций постижения культуры Древней Руси он был одним из лидеров и ключевых фигур своего поколения исследователей. Это поколение принято называть «шестидесятниками», и обстоятельства, в которых они работали, тоже очень важно принимать во внимание при оценке научного и духовного наследия В. Н. Сергеева. «Шестидесятники», дети предвоенных лет, стали и первым классическим советским поколением, оставившим особый интеллектуальный след, и последним поколением, имевшим возможность живого общения с людьми, сформировавшимися еще в дореволюционной России. Первым – потому, что поколение, рожденное в первые послереволюционные годы, понесло жесточайшие потери во время Великой Отечественной войны, а после ее окончания, вплоть до тех же 60-х,  было обречено на молчание в условиях наиболее жесткой, даже по советским меркам, цензуры. И последним – потому, что «шестидесятники» действительно успели достаточно массово застать людей старого времени. Сам В.Н. Сергеев среди главных своих учителей, под руководством которых начинал изучение литературно-художественных связей Древней Руси, называл Н. К. Гудзия и В. Ф. Ржигу – ученых 1880-х гг. рождения, успевших опубликовать первые свои научные работы еще до революции. С ранних лет он, насколько можно судить по словам хорошо его знавших людей, общался и с представителями церкви.

Таким образом, старый, досоветский мир был еще рядом для готовых познавать его и впитывать его интеллектуальный дух. Но окружала их глубоко уже устоявшаяся советская действительность; подлинным исследователям духовной культуры Древней Руси приходилось решать две одинаково сложные задачи – сделать свой шаг вперед и не допустить разрыва преемственности. Насколько сложны были эти задачи, сейчас уже нелегко прочувствовать в полной мер. Последовательность и прямолинейность, с которыми из советской исторической науки и искусствоведения выдавливались любые упоминания о церкви и православии, переходили все границы разумного. Образ Древней Руси, выходивший из-под пера официальных историков и писателей, получался почти неузнаваемым. В еще большей степени это касалось образа собственно древнерусского искусства. Иконописца принято было изображать исключительно как художника, борющегося с «мертвящим» каноном, которому только козни церковников мешают уверенно двинуться в сторону соцреализма. В любом сюжете иконы упорно отыскивалась «жизненная подоплека» (святые воины – портреты князей, Богородица – образ земного материнства и т. п.); библейский контекст напрочь игнорировался. До какого-то момента сочинения искусствоведов такого рода оставались обдуманной пропагандой с сознательными моментами умолчания. Но время шло, и такие новоделы искусствоведения и исторической науки превращались в само собой разумеющуюся норму. Память о том, что Древняя Русь была не такой, утрачивалась и у самих ученых.

Мне в связи с этим вспоминается мой собственный университетский преподаватель, Владимир Яковлевич Петрухин: он однажды – уже как о курьезе – рассказал, насколько были поражены и он сам, и его коллеги-ученые, когда в годы перестройки стало возможно свободно читать Библию и сочинения Отцов церкви. Оказалось, что летописи и вообще древнерусская литература просто переполнены библейскими и святоотеческими цитатами и аллюзиями. Мысль самоочевидная, но получается, что в позднесоветские годы она относилась уже к категории напрочь забытых. Вспоминая этот его рассказ, я уже не могу без сомнений читать многое из написанного в те времена о Древней Руси. Вот, например, В. Б. Кобрин (1930 – 1990) – один из самых блестящих знатоков московского периода русской истории и генеалогии княжеских и боярских родов – пишет о местнических спорах знати XVI века и приводит цитату из источника, как воевода Петр Басманов, проиграв спор, упал лицом на стол и «плакал с час горько»; но ни слова не говорит о том, что это евангельская цитата. Нельзя было об этом тогда писать? Или – ужасное подозрение – не знал? Это неизвестно; в любом случае, важнее, что не знали и не могли об этом узнать его читатели. В конечном счете – не могли узнать своей истории, своих корней.

И здесь мы, наконец, вплотную подходим к осознанию значения того, что сделал для отечественной даже не науки, а культуры в целом Валерий Николаевич Сергеев. К пониманию того, почему его лекции 60-70-х гг., были откровением для московской аудитории, а главная книга, «Рублев», мгновенно стала бестселлером и выдержала столько переизданий. В условиях, когда искусствоведы примерно одинаково писали и о Рублеве, и о Брюллове, и о Дейнеке, представляя их в виде частных проявлений некоего собирательного образа «художника», В.Н. Сергеев едва ли не первым рискнул – и сумел – написать об Андрее Рублеве, как иконописце. Это означало – писать о мире, в котором он жил, «так как есть», не умалчивая и не приписывая ему мотивов и реалий качественно иной современности. Понятно, что полностью отрешиться от опыта текущего дня историк не может, да это и не нужно; для создания книги, сделавшей эпоху в советском искусствоведении, хватило простой интеллектуальной честности, помноженной на знание великой духовной традиции. Тогдашние впечатления об «Андрее Рублеве» В.Н. Сергеева очень хорошо резюмировал один из первых рецензентов: «Вот она, наконец, книга о художнике-христианине, в которой подлинный смысл его великих образов обозначен открыто, твердо, без лукавых умолчаний, без эстетской сосредоточенности на одних лишь "совершенных пропорциях" да "тонких цветовых рефлексах"».

Мне же хотелось бы указать здесь на ряд важных частностей, впервые появившихся в литературе о Древней Руси у В.Н. Сергеева и оказывающих влияние на российскую науку и культуру до сих пор.

Прежде всего, В.Н. Сергеев едва ли не первым стал уделять внимание символизму дат и имен в сознании людей Древней Руси. Смысловая наполненность имени, привязка имени и события к дням церковных празднеств и поминовений того или иного святого – ключ к огромному пласту информации и смыслов древнерусской истории, остававшийся полностью скрытым от советских историков. Одно внимательное прочтение летописных дат способно очень многое сообщить о том, какой смысл видели в реальном историческом событии его творцы и современники. Сейчас эта мысль общепризнана, но еще недавно все было иначе. Из внимания к датам и именам вытекают два других момента, важнейших для понимания древнерусской культуры. Во-первых, это цикличность жизненного уклада, проявлявшаяся и в годовом цикле праздников и времен года, и в традиционности, упорядоченности целого жизненного пути человека. Историки Нового времени, увлеченные идеей прогресса, слишком часто старались разглядеть в средневековом мире именно признаки его, прогресса, подгоняя прошлое под свои представления и ожидания.

В.Н. Сергеев решился писать иначе. Во-вторых, древнерусская цикличность находила основное свое выражение в годовом круге церковных празднеств – и истинной реальностью для человека той эпохи была не сиюминутная история текущего дня, а воспроизводящаяся год за годом, в строгом порядке, священная история Евангелия. Конечно, в книге, вышедшей в ЖЗЛ в 1981 году, подробно раскрыть эту тему В. Н. Сергеев не мог, но она вполне отчетливо звучит на страницах, посвященных композиции Страшного Суда, написанного Андреем Рублевым во Владимире. В советском искусствоведении принято было метать стрелы в сторону «мертвящего канона», сковывавшего иконописца; В.Н. Сергеев же, показав глубокую естественность древнерусского цикличного уклада жизни, сказал о противоположном – об «огромной свободе в переживании традиции» у великих мастеров прошлого.

Ненавязчиво, но убедительно сумел он написать и о том, что Сергий Радонежский велик не только как политический деятель, боровшийся за собирание русских земель Москвой, но, прежде всего, как основатель русского исихазма; и о том, что творчество Андрея Рублева находилось в русле сергиевской духовной традиции с ее вниманием к сосредоточенной умной молитве, творимой в молчании, приводящей к постижению всеединства бытия.

Сейчас – и в современной науке, и, в широком смысле, в представлениях о культуре Древней Руси и значении Сергия и Андрея Рублева – все эти мысли представляются самоочевидными. Но именно это – показатель интеллектуальной влиятельности творчества В.Н. Сергеева. Самые крупные мысли – те, что становятся по прошествии времени банальностями: это значит, что мысль вошла в плоть и кровь общества, стала неотъемлемой частью культуры. Главная книга В. Н. Сергеева принадлежит к явлениям такого порядка.

После выхода в серии ЖЗЛ книги об Андрее Рублеве редакция серии предложила Валерию Николаевичу подготовить биографию еще одного великого иконописца – Дионисия, и он с увлечением взялся за работу. Но закончить книгу не удалось: идеологическая невыдержанность «Рублева» слишком бросалась в глаза и вызвала серию разгромных статей в журнале «Наука и религия». После этих статей об издании «Дионисия» невозможно было и думать. «Рублев» остался в одиночестве; рублевская эпоха – временной отрезок между Куликовской битвой (1380 г.) и междоусобной войной в Московском государстве (1430-1440-е гг.) – оказалась единственной в истории Древней Руси, ожившей под пером В. Н. Сергеева. И под этим пером, при всех не скрытых автором трагедиях и драматизме, она обрела некую внутреннюю гармонию и свет, так и не пролившиеся на эпоху Дионисия, вторую половину XV века.

Я не уверен, что такая  трактовка русской истории не появилась бы без книги В. Н. Сергеева; но мне кажется, что она выглядела бы по-иному, сумей он закончить своего «Дионисия». Представление о светлой и особенной рублевской эпохе (в сравнительно массовом сознании) имеет недавнее происхождение, и высветлил или осветил ее именно В.Н. Сергеев. Чтобы в этом убедиться, достаточно взглянуть, какой облик эта эпоха обрела в произведении еще одного «шестидесятника» – знаковом фильме А.А. Тарковского «Андрей Рублев». Светлый рыцарь современных историков Юрий Звенигородский изображен здесь отталкивающим негодяем; Русь утопает в дождях и грязи; простому народу язычество гораздо ближе Православия. А. И. Солженицын в своем критическом этюде об этом фильме восклицает: «Но полно, XV ли именно это век? Это – ни из чего не  следует. Нам показана "вообще древняя Русь", извечная тёмная Русь». Справедливо; но откуда сформировалось у самого Солженицына представление о «XV именно веке» как о каком-то особенном? Из той же книги Сергеева. В предисловии к последнему изданию своего «Андрея Рублева» об этом открыто написал сам В.Н. Сергеев, не забыв при этом поблагодарить А. И. Солженицына за то, что он не упомянул в этюде его имени – тогда это было опасно. Именно в это время возможными контактами Валерия Николаевича с писателем-эмигрантом заинтересовались в КГБ, именно тогда – видимо, не совсем по своей воле – он увольняется из Музея им. Андрея Рублева, где проработал без малого 20 лет.

Вообще связь фильма Тарковского и книги Сергеева заслуживает отдельного внимания. При всей несхожести они и дополняют, и поясняют друг друга. Складывается впечатление, что и рождение их началось одновременно: Сергеев пишет о своей поездке со съемочной группой Тарковского в Ферапонтов монастырь осенью1963 г. Съемки «Андрея Рублева» тогда еще даже не начались. Не там ли, во время поездки, у только что закончившего университет Валерия Николаевича родился замысел книги? Во всяком случае, сам он оценивал продолжительность работы над ней именно в 18 лет. А неприятие будущего фильма, желание дать ему научный комментарий, поправку, послесловие, если угодно, несомненно, зародилось в нем уже тогда. Фильм Тарковского задевал Сергеева, как профессионала и человека воцерковленного, очень многим: и вольным обращением с историческим материалом (примет конкретной эпохи начала XV в. в фильме, действительно, практически не просматривается), и поверхностным изображением иночества (монахи в фильме ни разу не крестятся, чтение Библии сопровождается жеванием огурца и т.п. Одним словом, картина А. А. Тарковского включает в себя все те штампы в изображении Древней Руси, о которых мы говорили выше; тем поразительнее, что в свое время она воспринималась как откровение, шаг по направлению к той самой Руси – хотя бы уже потому, что Рублев был все же показан в ней монахом, а его творчество – неотделимым от мыслей о Боге. Сейчас невозможно рельефнее представить и масштаб культурных задач, решавшихся В. Н. Сергеевым, и глубину культурного разрыва, перед лицом которого оказалось русское общество во второй половине XX века – чем просто сопоставив книгу и фильм с одним простым названием «Андрей Рублев». При этом фильм и книга были все же шагами в одном направлении; без фильма книга могла и не появиться; появление книги – таков уж зигзаг истории – и освежило интерес к фильму, и вызвало волну его критики с новых интеллектуальных рубежей: суровые оценки Солженицына и Глазунова картина Тарковского получила через полтора десятка лет после выхода фильма, но практически сразу после издания книги В. Н. Сергеева, что, несомненно, было отнюдь не совпадением.

Мы сказали: культурный разрыв. Звучное выражение. Можно подумать, что задача у стоящих на ближайшем к нам временно́м берегу такого разрыва проста, в зависимости от предпочтений: или восстановить преемственность, перекинув мост через образовавшуюся пропасть, или идти дальше, навсегда порвав с «проклятым прошлым». Но в науке о прошлом это не так. Прошлое ускользает от описания и осознания, пока остается частью живого настоящего. Такая диалектика действует в отечественной истории не первый век. Если говорить о древнерусской иконописи, вероятно, не случайным оказалось то, что раскрытие почти всех произведений рублевского круга, не говоря уже о полном осознании ценности произведений следующих веков, состоялось уже через годы после революционных потрясений и того самого «разрыва». Икону по-настоящему открыли, когда она ушла из повседневного обихода ее открывателей (не конкретных людей – у них все могло быть по-разному – а их социального слоя). Это бесспорно, но и это – только одна сторона правды, потому что открыли ее все же не как забытые и вновь откопанные через тысячелетия шумерские города. По обе стороны разрыва стояли живые русские люди: носители академического знания с одной, и наследники исконной традиции, такие, каких изобразил Лесков в «Запечатленном ангеле» и каких встретил Максимилиан Волошин в революционной Москве – с другой. Момент, когда можно было соединить два берега, по историческим меркам был кратчайшим мигом. Валерий Николаевич Сергеев оказался одним из очень немногих, кому суждено было сделать это и не дать свече угаснуть.

У крупных и сложных культурных явлений – сложная и не во всем зависящая от их творцов судьба. Взаимодействие творчества В. Н. Сергеева с современными трактовками истории начала XV в. и с мировоззрением «шестидесятников» и более молодых поколений – яркий тому пример. Похвальное слово усопшему в наше время в России не получается закончить на умиротворенной ноте о том, что вновь насажденная им древняя лоза пышно расцвела и приносит богатые плоды. Информационное пространство переполнено, с одной стороны, «либеральной» версией русской истории, в которой она предстает сплошным мраком и преступлением; с другой – казенным «патриотизмом», искренне упивающимся только количеством ядерных боеголовок, а духовность превратившим в пустую мантру.

Слово Валерия Николаевича Сергеева было и остается средством заполнения пустоты. Оно важно и нужно сейчас, как и раньше. В городе Ростове жил, и в ростовском селе Пречистом теперь похоронен не просто искусствовед и писатель – и об этом нам тоже нужно помнить.

Владимир Матюхин


 
Поиск Искомое.ru

Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: "Русская беседа"