На первую страницу сервера "Русское Воскресение"
Разделы обозрения:

Колонка комментатора

Информация

Статьи

Интервью

Правило веры
Православное миросозерцание

Богословие, святоотеческое наследие

Подвижники благочестия

Галерея
Виктор ГРИЦЮК

Георгий КОЛОСОВ

Православное воинство
Дух воинский

Публицистика

Церковь и армия

Библиотека

Национальная идея

Лица России

Родная школа

История

Экономика и промышленность
Библиотека промышленно- экономических знаний

Русская Голгофа
Мученики и исповедники

Тайна беззакония

Славянское братство

Православная ойкумена
Мир Православия

Литературная страница
Проза
, Поэзия, Критика,
Библиотека
, Раритет

Архитектура

Православные обители


Проекты портала:

Русская ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
Становление

Государствоустроение

Либеральная смута

Правосознание

Возрождение

Союз писателей России
Новости, объявления

Проза

Поэзия

Вести с мест

Рассылка
Почтовая рассылка портала

Песни русского воскресения
Музыка

Поэзия

Храмы
Святой Руси

Фотогалерея

Патриарх
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Игорь Шафаревич
Персональная страница

Валерий Ганичев
Персональная страница

Владимир Солоухин
Страница памяти

Вадим Кожинов
Страница памяти

Иконы
Преподобного
Андрея Рублева


Дружественные проекты:

Христианство.Ру
каталог православных ресурсов

Русская беседа
Православный форум


Подписка на рассылку
Русское Воскресение
(обновления сервера, избранные материалы, информация)



Расширенный поиск

Портал
"Русское Воскресение"



Искомое.Ру. Полнотекстовая православная поисковая система
Каталог Православное Христианство.Ру

Литературная страница - Библиотека  

Версия для печати

Стать сыновьями

Очерк

В тот год не только море Карское, но даже Баренцево застыло так, что кромка припая отодвинулась от Новой Земли к Канину и Медвежьему, а белые медведи из-за этого настолько оголодали, что, как потом сообщалось, у застреленного хозяина арктического желудочный и прочий тракт не просто ссохся, но аж срослось все за ненадобностью. Но это потом сообщили, а на практике было так.

Полярная военная станция — два длинных одноэтажных строения, состыкованных буквой “Г”, углом на северо-запад, западной стеной — к морю. Антенное поле с мачтами — почти рядом и аэродром поодаль. Служебные помещения — в одном здании, жилье и столовая — в другом. Во дворе, если всмотреться в беспробудную полярную ночь, порядок, впрочем, не то чтобы полный. Конечно, пустых бочек тут нет, их даже и в самую лютость скатывают и складируют-штабелируют по-над морем. Но громадные ящики из-под аппаратуры прямо тут, между подъездами на сугробе, — с той стороны тропы и с другой. Может, они даже и нароком тут: чтоб, торопясь на службу или на обед, когда примется пурга весь мир сотрясать, крутить и на попа ставить, с тропы случайно не соступить и не заблудиться: двигаясь вслепую в пурге на четвереньках, склона почти не замечаешь, и не раз случалось, что и самый опытный не только в тундре оказывался, но даже и на льду морском...

Дима-радиометрист, второй год службы, по кличке Вторая Зима, в кресло перед радаром, смеясь, усадил напарника своего по вахте: “За семь минут успею! Потом — ты!” — и направился на кухню чаевничать. Настроение было отличное. Это для начальства — для отчетов — служба на островах сверхтяжелая, а им, рядовым: тепло и светло, кормят, книг — знай выбирай да читай... Сегодня ветра большого нет, от подъезда до подъезда через сугроб — сорок шагов, не одеваться стать, — шапку на макушку и — за дверь!..

И случись: в десятке шагов от столовой с разлету угодил в темноте в гору лохматую: солдат со свету — слепой, медведь из темноты — зряч. Попало лапой, но не зацепило. Вихорем обратно! А там — еще один медведь!

Пересказать это невозможно: лишь с неделю тому назад сам Дима — Вторая Зима разбивал ящик этот, крышку отворачивал, передатчик вытаскивал, тару пустую по тропе на сугроб тянул, и вот — сиганул в этот ящик и крышку захлопнул, — окантовка железная жгучая в голой руке: не возьмешь!.

— Парни!

Неотзывчива полярная ночь! Наверное, потому и медведи белые — молчаливы.

Ящик еще не успел врасти в сугроб и — покатился по насту, придавленный сбоку медвежьей лапой, пока не уперся в другой ящик, уже едва торчавший из-под снега, и — не перевернулся вниз крышкой.

— Парни!

Нет, тут, в ящике, его не возьмешь! Тара — в два пальца толщиной и из таких досок — ни сучка в них! Ради этого — чтоб ни сучка! — представители военпреда на лесозаводах. Не подобный ли случай военпреды имели в виду?

От рук окантовочную полосу железную вместе с кожей оторвал, за столь же обжигающий пистолет ухватился: а вдруг все-таки разломается ящик? А может быть, выстрелить в тень лохматую?! Но можно ли? Красная книга! Десять раз за зиму командиры говорят об этом: лишь при крайней необходимости! Книга — красная, а необходимость — крайняя ли?! Ведь должен же его напарник спохватиться, ему ж самому на камбуз на чай хочется — ждет не дождется!.. Затрещал ящик, поволокли Митьку, впервые он, Вторая Зима, поехал на, так сказать, транспортном средстве мощностью в две медвежьи силы. Попытался взвести, на изготовку взять пистолет и понял: слишком долго рассуждал, руку на пистолете не разжать, в тень косматую не выстрелить.

Он оказался прав: кинулись его искать, и остался живой. Уши, руки и ноги просто обморозил, но то место, где был пистолет к телу прижат, одним мороженым куском так и вывалилось, до кости.

Вот тогда-то, спасая Вторую Зиму, медведя, о котором шла речь в самом начале, и застрелили. Что же до поведения попавшего в беду солдата, то скажу лишь: так нас тогда воспитывали... Книга, повторяю, Красная, а случай — и вправду, оказалось, как бы не крайний...

В ту же самую неделю в другом конце Карского моря стоял в припае — той зимой все Карское было — сплошь припай! — стоял в припае самый мощный в мире ледокол, атомный, за ним в канале — несколько судов грузовых, — можно сказать, бездельничали — не без угрозы для собственной безопасности. Из-за того лишь только, что белые медведи после полного запрета на отстрел перестали обращать внимание на ракетницы: если даже в него шарахнешь, отойдет немного, подумает и вернется. Под кормой ледокола — чистой воды полынья, прожекторы с двух портов в глубь морскую уставились, клетка водолазная в редком снежном потоке над водой раскачивается. Надо сломанную лопасть винта сменить, со сломанной — и ход не тот, и дейдвуд вала разбить можно, но не спустишь водолаза, пока медведи рядом, они ведь и под водой напасть не постесняются. И так — сутки, еще сутки... А ведь капитан знает, во что обходится каждый час простоя. Не считая даже, что еще и караван стоит...

И дело прошлое, скажу: не из-за страха перед законом стояли, а потому что справедлив, считали, закон, потому что он — за судьбу нашей Арктики, за наше будущее. И атомный флот, великолепный мирный атомный флот великого государства, олицетворял это будущее.

Ныне, десятилетия спустя, когда врут на него (чем безопасней становится для вралей, тем бессовестнее врут), я обязан сказать: атомоходцы-первопроходцы были достойны этого будущего. В то время, когда в книгах об атомном флоте самым распространенным знаком был восторженно-восклицательный, я не написал ни строчки во славу этого родного для меня флота — было и без меня кому это сделать. Теперь же, когда бывшие аллилуйщики стали сплошь — хулители, когда стало хлебным делом — поливать грязью флот мой и Родину мою, душа моя созрела, чтобы сказать наконец открыто и обязательно — любовное слово об атомных первенцах и о людях, с кем посчастливилось мне разделить молодость. Для кого было понятно и естественно: к Арктике нужно относиться бережно, она — легко ранима, здесь быстро затягивается только канал за кормой. В то время, когда в других океанах для других судов было еще обычным дождаться выхода в океан, чтобы наконец от скопившегося мусора — за борт! — освободиться, на атомном флоте, на каждой ледокольской корме уже стояли, уже дымили утилизаторы — наподобие исторических буржуек. Много караванов провел Арктикой атомоход “Ленин”, пусть скажут моряки с судов ведомых, видали ли они на льду вдоль канала хоть ветошинку, хоть самую малую черновинку? Разве лишь иногда встанет в канале на попа льдина многолетняя неохватная и ляжет снова, воду перевалом на себя вскинув, и забегают на этой льдине по-над снегом чистейшим в лужицах голубоватых угольно-черные головастые рыбешки-сайки, именуемые ныне тресочкой полярной... Окажись на льду под бортом, к примеру, тряпка — какое было бы пятно на репутации атомохода-кормильца!.. Как свидетель утверждаю: отечественный атомный флот по сравнению с любым другим флотом — угольным, дизельным — был в эксплуатации в Арктике наичистейшим. Но стремились к еще большему, разговор уже шел о так называемом тепловом загрязнении, — мол, не воздействует ли на природу Арктики тепло, выделяемое ледоколами?..

Мерзко видеть, как бегут, словно капитулирующие безоговорочно, что оставляют после себя на местах прежнего расположения наши вооруженные формирования — на островах ли, на арктических ли побережьях. Да и чего ожидать? Людей не щадят, пощадят ли природу!

Вот рядовая, даже маленькая, даже малюсенькая недальняя застава, всего лишь 6 человек базировалось на ней, да и то лишь в разгар навигации. Новенький, поставленный лишь недавно, почти не работавший радиолокатор — очень дорогой. Что от него? В кустах — неохватные трубки электронные, одни уже взорваны, другие, в кустах, целы пока. Вокруг станции — множество разбитых аккумуляторов, и щелочных и кислотных, да так разбиты — словно трактора по ним ездили и разворачивались на них. От мощного дизель-генератора — остов, дыры на местах, где приборы измерительные стояли. По полу вокруг генератора — битых стекол хруст. На вышке, где был пункт наблюдательный с антенной локаторной над нею, — дверь, хлопающая по арматуре, — одна дверь, будки уже нет, и звон — не набатный, а похоронный: многометровый ребристый кусок драгоценного мощного волновода, раскачиваясь на ветру, стучит по железным ногам вышки... А что на месте бывших больших гарнизонов! Положение такое — уже не надо ни закрывать глаза, ни напрягать воображение, ни падать в траву: какие татары и монголы?! Мудр и провидчив Николай Михайлович Рубцов: иные татары и монголы у нашего времени, он знал, о чем предупреждал нас. Благословенна земля, рождающая таких поэтов. Но трагична судьба земли, которая не слышит своих поэтов. Никакой супостат не натворил бы того, что понаделали с оглохшей страной современные оккупанты... Читаю книгу “Осиротевшие берега” — о том, что увидел сегодня автор на легендарном полуострове Рыбачьем... Прощайте, скалистые горы... Уж как ни аккуратно автор пишет, словно жалея наши души, вроде едва-едва замечает, щадит, а я вижу за этим не только то, что с Рыбачьим содеяно, всю страну нашу вижу, и стынет душа: да когда же мы наконец услышим: “На подвиг Отчизна зовет!”, когда наконец откликнемся?..

Нет, мы не выживали в Арктике, мы жили! Молодость светлую я там оставил и ни капельки не жалею об этом. Мы жили Арктикой, мы берегли ее — для себя. Для правнуков. Позволю себе вспомнить.

Не диво ли — песцы в сотне миль от ближайшего берега, на льду, где для них, кажется, и корма-то никакого нет...

И тем не менее это диво — у нас под бортом.

Не сами песцы сюда пришли, медведи их привели. Добудет медведь нерпу, распотрошит, сам поест, семью, если она с ним, накормит — ничего вроде от нерпы не останется. Но так только самому хозяину Арктики кажется. А песец невелик, ему и кроха со стола хозяйского — обед, песец на месте медвежьей трапезы не один день прокормится.

Или вот бросил кто-то банку сгущенки. Долго возился медведь, так старался — аж помялась банка. Наконец понял, что из нее больше ничего не возьмешь, отвернулся, пошел прочь. И как ринутся сразу к банке песцы, да в драку!

И столько в тот раз зверья вокруг нас собралось, выйдешь на палубу — словно в зоопарк удивительный попал. Одних медведей в пределах видимости до восьми штук, случалось, насчитывали, а песцов!.. Осень была еще не поздняя, песцы не до конца вылиняли, у каждого какая-то примета: то хвост черный, то ухо не совсем еще побелело, то по спине темная полоса.

Медведи — народ не компанейский. Где один, туда другой не подойди!

Вот лежит неподалеку от борта михаил-одиночка, сыт сегодня он и едой, и впечатлениями. И вот еще двое идут, вместе. “Ну,— говорим, — весело под бортом будет!”. Наш одиночка поднимается на задние лапы, оборачивается к тем двоим и угрожающе ревет. Те останавливаются. Потом начинают кружить на месте, вроде бы спорят. То один, то другой на задние лапы встают, в нашу сторону смотрят. И наконец, изменив первоначальный маршрут, идут в обход ледокола, по кругу, и приближаются к судну с другого борта.

Иное дело — песцы. Кинь одному косточку — все тут как тут!

— Этого чернохвостика другие боятся!— говорит кто-то про песца с невылинявшим хвостом и кидает на лед гостинец, стараясь, чтобы попал гостинец именно чернохвостому.

— Не скажи!— слышится в ответ. — Вон тот, с подпалиной на боку, сейчас покажет твоему чернохвостику!

И верно, подбегает песец с подпалиной, и чернохвостого от борта как ветром сдувает.

Глядишь на ссоры, на забавы веселых зверьков, и все, что за долгие и темные полярные плаванья легло в душу холодом и тяжестью, начинает как бы давать трещины. Оттаиваешь, отходишь, и кажется, что ночь полярная вокруг не такая уж и неуютная, не такая уж и беспросветная.

Надо сказать, что полярная ночь тоже ведь делится на дни и ночи: календарные, так сказать, дни и настоящие ночи.

В окружении песцов и медведей простояли мы день.

А ночью, когда на судне стихло, в душе одного матроса — не хочу его назы-вать, — высокого матроса, красивого, всплыло при виде песцов совсем не то, что у других моряков всплывало. Поднялось в его душе нечто мерзкое, шапочное, как бы в трещине посреди океана вместо зеленовато-голубой воды дерьмо показалось... В кусочек рыбы, какие кидали мы песцам днем, этот матрос тайком, воровски, крючок рыболовный замаскировал.

Спит ледокол. Вот-вот четырехчасовую ночную вахту будить — самый сладкий глубокий сон. И вдруг всех, чьи каюты по левому борту, крик вскочить заставил — жалостный, раздирающий душу, почти детский...

Вахтенный штурман на левое крыло выбежал, распахнул иллюминатор, развернул прожектор вдоль по борту, содрогнулся: кто-то невидимый песца к ледоколу тянет. Зверек кричит, упирается, но рука — ни руки, ни лески не видно, лишь тень от лески на снегу, — рука эта неумолима. А из пасти зверька падает на лед, застывая, дорожка черная.

Штурман скатился по трапу, миновал коридор, еще трап, еще коридор, еще один трап — вот и верхняя, главная, палуба. А впереди штурмана уже бежит кто-то по палубе, матерясь.

Зверька успели вытащить на палубу раньше, чем прибежал штурман.

— Чернохвостый...

С трудом извлекли из пасти глубоко впившийся крючок, подмайнали приподнятый на ночь трап, отнесли песца на лед, отпустили. Не издав ни звука, безоглядно кинулся он прочь — от нас, от боли своей, от кормильцев-медведей.

— Если выживет, — послышался из темноты виноватый голос, — никогда больше он не подойдет ни к человеку, ни к судну. Если выживет.

Перед обедом на судне был вывешен приказ, который заканчивался так:

“По приходу в порт матроса (фамилия, инициалы) с ледокола списать, ходатайствовать об увольнении его с флота. Капитан...”

Подтверждаю, что это было именно так, что это было на нашем ледоколе и этот приказ писал наш капитан. Так относился к Арктике советский человек. Мы были — наследники великих наших землепроходцев-мореплавателей и знали: Россия всегда будет прирастать Сибирью, Арктика всегда будет фасадом России, — так завещали наши мудрые и великие предшественники.

Мы, каждый, кто рос на этих убеждениях, уверены в этом и теперь. Но что случилось со страной? Там, где была голова, — квадрат Малевича, тряпочки от квадрата, кочерыжка меченая и иже за ним,— чем дальше, тем хуже... В 1998 году исполнилось 350 лет плаванию Семена Дежнева. 350 — великому географическому открытию, рядом с которым стоят в мире только подвиги Магеллана и Колумба... Ах, как мы вставали на цыпочки, чтобы глубже раскланяться, когда шли разговоры о юбилее Колумба! Аж памятник-уродину приготовили усердно и всучить проклятой Америке хотели!.. Не удалось всучить, утерлись и — не верх ли безнравственности власть предержащих?! — приварили вместо Колумба на ту же подставку иную фигуру, поименовали Петром Первым и водрузили это посмешище и оскорбление нравственного достоинства россиян в самом центре Москвы.

Но вот 350 лет Семену Ивановичу, 350 лет, как завершился великий судьбоносный рывок простых россиян, в основном русских и зырян, на восток, знаменем и славой которого стало плавание Семена Дежнева со товарищи в 1648 году. И что же Россия приготовила к этой, к собственной дате, как отпраздновала ее?

А никак.

Лишь собрались в Мурманске в частном порядке в Союзе писателей России родственники и наследники тех, кто завершал вместе с Семеном Дежневым бросок на восток, — Ружниковых, Стадухиных, Дружининых и др., отвезли цветы на окраинную улицу Дежнева, заказали молебен, по рюмке при свече пригубили, путь их великий по карте прошли. Получили радиограммы, из Арктики отправленные, — от капитана атомохода “Россия” Орешко, от капитана атомохода “Арктика” Баринова, от старого ледового капитана Селиверстова — прямого наследника техСеливерстовых — землепроходцев из 1640-х годов! Моряки-ледокольщики — помнят... И надеются. А власти не просто забыли, для них наше великое прошлое враждебно, и они сделают все, чтобы никто о нем не вспомнил, наше будущее им ненавистно, и они сделают все, чтобы у нас не было будущего. Этот юбилей — показателен. И потому — стоят, ржавеют у мурманских причалов омертвевшие ледоколы. Продать все, что можно, а что не можно — разморозить и заморозить, чтобы потом уже саму землю и недра ее — враспыл, — вот вожделенная мечта нынешних правителей и их хозяев...

В Арктике, по нашей национальной транспортной магистрали, уже шастают неизвестно чьи и неизвестно какие суда. И даже те из них, на которые посажено для отвода глаз по одному российскому моряку, не стесняясь, творят, что заблагорассудится. Иностранцы здесь — временщики, чужие, они — как наши нынешние правители... Но это все же — иностранцы. Но ведь экологически непредсказуемо бесчинствуют в Арктике и, так сказать, свои. Вот навигация 1998 года. Теплоход “Инженер Поплавский” тайком от Штаба морских операций объявился в Игарке, теплоход “Надежда” — на мысе Харасавэй, танкеры “Жиганск” и “Эмба” — в Хатанге. А потому “так сказать, свои”, что тот же “Инженер Поплавский”, например, шастал в Арктике под мальтийским флагом, оба танкера принадлежали некой ЗАО “Виша”, и нарушения правил плавания в Арктике делались по указанию судовладельца. Случись что — с кого спрос? Сколько уже примеров: терпит суденышко аварию, а за фирмой-владельцем ничего не стоит, аварийное судно прибрать некому и не на что, а о ликвидации последствий и говорить всерьез не с кем. А случиться в Арктике может все. 45 суток атомоход “Советский Союз” тяжелейше работал с финским танкером “Уйкку”, шедшим на замерзающий мыс Шмидта. И даже под столь мощной проводкой танкер получил пробоину, ладно, что в кормовой части корпуса, и топливо вроде бы не разлилось...

Раньше, что б мы ни делали в Арктике, мне не было стыдно, потому что мы старались избежать ошибок. Досадно бывало, потому что ошибки случались, а стыдно — нет. А сейчас, даже навсегда оставшись на мели, я стыжусь. И за себя, того, доверчивого, и за себя нынешнего, признавшего свое бессилие.

Вот о чем думаю я, хотя вопрос-то вроде — почти что не об этом.

И опять же — стыдно, ибо сейчас мне следовало бы без оглядки говорить о другом, не экологическом, политическом, к тому звать, чтобы первопричина исчезла!

К тому, чтобы осиротевший океан, осиротевшие берега, осиротевшая земля и страна перестали быть сиротами, есть только один путь: мы должны признать себя их сыновьями, ответственными сыновьями, готовыми на все во имя их. Тогда, быть может, и сами перестанем быть сиротами в своем Отечестве.

2001 г.

Виталий Маслов


 
Поиск Искомое.ru

Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: "Русская беседа"