На первую страницу сервера "Русское Воскресение"
Разделы обозрения:

Колонка комментатора

Информация

Статьи

Интервью

Правило веры
Православное миросозерцание

Богословие, святоотеческое наследие

Подвижники благочестия

Галерея
Виктор ГРИЦЮК

Георгий КОЛОСОВ

Православное воинство
Дух воинский

Публицистика

Церковь и армия

Библиотека

Национальная идея

Лица России

Родная школа

История

Экономика и промышленность
Библиотека промышленно- экономических знаний

Русская Голгофа
Мученики и исповедники

Тайна беззакония

Славянское братство

Православная ойкумена
Мир Православия

Литературная страница
Проза
, Поэзия, Критика,
Библиотека
, Раритет

Архитектура

Православные обители


Проекты портала:

Русская ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
Становление

Государствоустроение

Либеральная смута

Правосознание

Возрождение

Союз писателей России
Новости, объявления

Проза

Поэзия

Вести с мест

Рассылка
Почтовая рассылка портала

Песни русского воскресения
Музыка

Поэзия

Храмы
Святой Руси

Фотогалерея

Патриарх
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Игорь Шафаревич
Персональная страница

Валерий Ганичев
Персональная страница

Владимир Солоухин
Страница памяти

Вадим Кожинов
Страница памяти

Иконы
Преподобного
Андрея Рублева


Дружественные проекты:

Христианство.Ру
каталог православных ресурсов

Русская беседа
Православный форум


Подписка на рассылку
Русское Воскресение
(обновления сервера, избранные материалы, информация)



Расширенный поиск

Портал
"Русское Воскресение"



Искомое.Ру. Полнотекстовая православная поисковая система
Каталог Православное Христианство.Ру

Литературная страница - Библиотека  

Версия для печати

Горшочек масла

Из новой книги «Батины рассказы»

Светлой памяти отца Ивана Федоровича Макарова

 

Все рассказы, написаны автором на основании воспоминаний его отца Ивана Фёдоровича Макарова (10. 12. 1928 – 22. 04. 2012 гг.)

Дети войны – это горькая страница нашей отечественной истории. Какой след остался в их душах после перенесённых в детстве кошмаров, можно частично понять из небольших повествований, вошедших в эту книгу.

 

ГОРШОЧЕК МАСЛА

После того, как умерла мать, Виталий стал бывать в родном хуторе чаще. Отцу его – Ивану Васильевичу было тогда под семьдесят, выглядел он ещё бодро, сам управлялся по дому и с огородом, да и рюмашку-другую пропускал в иные дни не без удовольствия.

Каждый раз, приезжая к отцу, Виталий открывал в нём что-либо новое, незнакомое, чего он не знал, да и не мог знать о нём, хотя и был ему отец родным, близким человеком, а вот, поди ж ты…

Так было и на этот раз. Виталий только забылся спокойным, как бывало в детстве, сном, видимо потому, что спал он в той же комнате, в которой прошло его детство, и на той же старой кровати. Только подушки, да постельные принадлежности были другими. Но ощущение уюта, того давнего, детского, присутствовало в этой комнатке, на этой прочной металлической кровати с высокими решётчатыми спинками с блестящими никелем шишаками.

Сон уже почти полностью овладел им, но до сознания Виталия пробилось, как отец встал и начал возиться на кухне. Что-то переставлял, звякнул тарелкой, доставая её из шкафчика, потом по комнате разлился запах борща и через некоторое время Виталий услышал сопение, чирканье ложкой по тарелке. Отец ел…

– Бать, ты ночью подкреплялся, что ли?.. – спросил Виталий утром, – я на часы смотрел, половина первого ночи была. Не поздно?.. А то, доктора говорят, что поздно есть вредно…

– Ничего, – как-то неопределённо махнул рукой отец, – не умру…

То же самое повторилось и во вторую ночь, и в третью, и в четвёртую. Отец вставал, сопел, основательно кушал и уходил к себе спать.

– Мы же с тобой вчера не плохо поужинали, – снова затронул тему Виталий, – слышу, а ты опять ночью ешь… Не наедаешься, что ли?..

– То ты ничего не знаешь, – вдруг сказал Иван Васильевич. – Мы в войну, когда с мачехой остались, чего только не пережили. Мачеха Варвара Петровна молодая была, а нас, детей, трое: сестра Маня, брат младший Коля, да я. Жили впроголодь и христарадничать приходилось… Эх… – вздохнул он. – Особенно когда в хутор только немцы вошли… У нас дома шаром покати. В хате стол стоял – отец перед войной его из рйцентра привёз, с дверцами и двумя полочками внутри. А в столе стоял небольшой горшочек с коровьим маслом – мачеха его откуда-то принесла… Мы суп из разной травы варили, и этим маслом заправляли – вкусно было, а скорее от голода нам так казалось. Так вот, немцы как зашли к нам, начали по хатам шастать: «Яйко, млеко, – кричат, – тавай, тавай!» Зашёл один и к нам в хату. Здоровый, весёлый, с автоматом наперевес: «Матка, яйко, млеко, тавай!.. А то, пу-пу-пу!..» – говорит, и на нас с Маней и Колей палец указательный наставляет, как пистолет. Мы все на лавке сидим, прижались друг к другу. У меня одна мысль: хоть бы в стол не заглянул. А он, представляешь, открывает стол и сразу за горшочек. Мачеха как крикнет: «Не трогай!..» – и к нему подалась. А он на неё автомат наставил: «Но-но, матка…», а сам пальцы в горшочек запустил, масло попробовал: «Гут, гут…», – сапогом по двери хряснул и ушёл весёлый… Поплакали мы, а что поделаешь?..

И вот тут началось. Почти неделю у нас крохи на столе не было. Представь, есть хочется… Походим мы походим вокруг стола, откроем, а там ничего нет. Сходить бы к кому-нибудь, да поначалу-то мы немцев очень сильно боялись. Так в стол пустой и заглядывали, пока тётка одна кувшин молока не принесла и лепёшек из отрубей, да лебеды…

Потом отец грустно улыбнулся:

– Да, а немца того, что горшочек унёс, я ещё раз видел, – сказал он.

– Как? – удивился Виталий.

– Это уже в сорок третьем году было, когда нас освободили. Гнали тогда целую колонну пленных немцев через наше Лаптиново. Гнали на Косяки, потом на Алейниково и дальше – до Узловой, железнодорожной станции. Километров шестьдесят им идти туда надо было.

Мне тогда только пятнадцатый год пошёл. Был конец января, морозы стояли страшные. Смотрим, немцев нескончаемо. И всю эту колонну автоматчики сопровождают. Автоматчики одеты были хорошо, все в белых овчинных полушубках, в валенках, шапки на них со звёздочками. А немцы… Ей богу, на них жалко смотреть было. Ноги и головы каким-то тряпьём поукутаны, идут, иные плачут… А нам, пацанам, интересно посмотреть, высыпали на улицу. Некоторые подбегали к немцам, за одёжку дёргали и кричали: «Эй, фриц!.. Что, холодно!?.» Подбежал и я. Дёрнул немца за рукав, поворачивается он ко мне, и я вижу, что это тот самый, весёлый, который тогда у нас горшочек с маслом забрал: «Ага, гад, нажрался масла!.. – закричал я, и стал кидать в этого немца комья снега и всё, что попадалось мне под руки, – наелся?!.»

Мне было обидно, что этот, именно этот немец отнял у нас последнее масло, и мы целую неделю сдыхали от голода. Я плакал, бежал за колонной, и всё бросал и бросал на немца комья снега. Очнулся почти около Козьего хутора, что был от нашего километра за полтора. Слышу, а мне автоматчик – солдат хохол говорит: «Ну, хватыть, хватыть, хлопчик… Иды до дому, до матэри, а то вже вэчерие…»

Я ещё больше расплакался, потому что матери у нас не стало от тифа ещё до войны и на отца мы уже похоронку получили. Но немца, который, бедный, уже и не знал куда от меня деваться, и только беспомощно закрывал лицо руками, я оставил… Постоял немного и пошёл домой… Только знаешь, я сейчас всё думаю, а может это и не тот именно немец был, который горшочек с маслом забрал… А может и тот…

И Иван Васильевич замолк.

– А при чём тут твои поздние трапезы?.. – всё ещё не понимал Виталий.

– «Трапезы, трапезы…» – передразнил сына Иван Васильевич, – стол мне тот, наш пустой, уже с неделю снится. Будто ходим мы вокруг него и я, и Маня, и Коля, и мачеха… Открываем, а он пустой. А есть так хочется, просто не возможно… Первый раз я до самого утра мучился. А потом встану, поем, и сплю… Сон тот уже не беспокоит…

«Да-а, – думал Виталий, лёжа в постели, в очередной раз укладываясь спать, – досталось бате. На всю жизнь голодуха в мозги въелась… На всю… Не дай бог такое внукам пережить…»

Виталий на мгновение представил своих маленьких внучек и внука у того военного пустого прадедовского стола, дыхание у него сразу перехватило, к горлу подступил комок, защемило сердце. Он встал, накапал себе корвалола, выпил и снова улёгся на кровать. Уснуть он не мог долго, а отец, как не странно, в эту ночь спал и к столу не выходил. Может, скатилась эта беда с его души, потому, что рассказал о ней сыну? «Говорить надо бы почаще с батей… Почаще…» – подумал Виталий, и тёплая волна сна накрыла, наконец, и его.

 

ПАПАХА

 

В тёплый июльский вечер Иван Васильевич и Виталий сидели за двором на скамеечке. Так же, как и они, на скамеечках, у своих заборов, расположились другие жители хутора. Кто просто так, а кто встречал стадо. Солнце клонилось к закату. По улице медленно шли к своим дворам коровы, шумно дышали, иногда протяжным мыком отзывались на зов своих хозяев. В воздухе пахло парным молоком, свежей степной травой, а также всем, чем может пахнуть деревенский июльский вечер, мирный и спокойный.

Вдруг из своей калитки выскочил на велосипеде и прошмыгнул перед самой мордой у коровы, которая шла впереди всех, Вовка Рудник – мальчишка лет двенадцати. Корова Жданка тёти Ксении Марасенко была строгого нрава, но от неожиданности она сначала встала, как вкопанная, а потом свернула на центр улицы и продолжила путь.

Вовка тем временем не успокоился. Он проделал свой трюк перед мордой коровы ещё и ещё раз. Жданка завертела головой, стараясь поддеть незадачливого велосипедиста.

– Что ж ты делаешь, антихрист! – закричала от своей калитки тётя Ксения, – чи на коровьих рогах захотел побывать?!. Я вот отцу скажу, он тебе ремня врежет, – привела она угрожающий довод, и Вовка немедленно исчез с улицы.

– Ты смотри, – сказал отцу Виталий, – никакого страха у пацана. Корова ж, если подденет рогом, мало не покажется… А он вишь…

– Ох, а мы, когда такими были, чего-нибудь боялись?.. Да ничего!.. – хлопнув в несколько раз сложенной газетой по колену, махнул рукой Иван Васильевич.

Виталий и сам вспомнил вдруг, как он разгонял в галоп лошадь на только что убранном поле и на полном скаку прыгал с неё в копну соломы, оставленной от комбайна. То же проделывали и его дружки. И никто ж из них не думал и не боялся, что может просто не рассчитать и сигануть мимо копны. А были они тогда ничуть не старше этого хулиганистого Вовки Рудника.

– Недаром, – продолжал своё Иван Васильевич, – на таких пацанах всякие революции держались. Ну пусть постарше они были – лет по четырнадцать-пятнадцать… Помнишь рассказ про Гавроша?.. Он ведь, когда патроны под обстрелом для повстанцев собирал, и в ум не брал, что его убьют. Такими ж были и комсомольцы наши после Октябрьской революции, и хунвейбины в Китае, да и Гитлер в конце войны малолеток на смерть посылал. Это ж самый возраст такой: отваги через край, за душой ещё ничего нет, а смерть… В таком возрасте пацан думает, что умереть может кто угодно, только не он… Себя он бессмертным считает… Знай только направляй таких куда тебе надо.

– А что, ты тут, наверное, прав… – согласно кивнул Виталий.

– Чё ж не прав… Я в войну, может, чуть постарше был. Помню, как немецкие лётчики наших, попавших в окружение военных, бомбили рядом с Лаптиновым. Они бомбили, а мы с Петькой Чудным, дружок у меня был с такой фамилией, бегали смотреть, куда бомбы упадут. Что, ото у нас ума много было?.. Возраст такой.

Военные наши отступали. Все яры и балки за хутором пешими людьми забиты были. Кто в форме, кто без формы. К Дону спешили. А он, гад, как налетит, и давай бомбы скидывать. Правда, падали они далеко от людей. Может никто и не погиб бы, да несколько человек оторвались от общего потока, кинулись бежать в сторону, там-то их бомба и накрыла. После говорили, шесть человек в клочки разнесло. Так этого мало. Ещё лётчики из пулемётов по людям стреляли…

Вот… А мы с Петькой, как зайцы на дорогу, что на Белый Колодезь вела, выскочили и бегаем по ней. Фриц на самолёте опускается низко-низко. Видно его нам: из кабины самолёта на нас смотрит, в очках в шлеме, ещё и рукой помашет, мол, привет, Иван, а потом как даст впереди нас очередь… А пулемёт-то крупнокалиберный… На дороге прямо такие фонтанчики из земли, – пуф-пуф-пуф! – а мы упадём, головы руками прикроем, а на фонтанчики эти всё равно смотрим – интересно ж…

Не помню, у меня на голове было что надето, или нет, а вот у Петьки, точно помню – папаха каракулевая. То ли отцова она у него была, то ли дедова, не знаю. Но замызганная изрядно. Петька в ней и зимой, и летом бегал. И в тот день он в ней был. Лётчик, фриц этот, тогда три или четыре раза над нами пролетал, и всё время очереди из пулемёта своего пускал… Да всё к нам ближе и ближе. Последнюю совсем близко дал. У меня фонтанчики прямо перед глазами запрыгали. Улетел самолёт, мы поднялись, смотрю, а Петька папаху свою в руках держит и хохочет, прямо заливается:

– Гляди, Вань, папаху пулей пробило… Во дырка какая!.. – двумя пальцами за эту дырку папаху подцепил, по дороге прыгает, – вот это да!.. Вот это дырка!..

Я тоже в эту дырку на папахе пальцами слазил, тоже с папахой по дороге попрыгал, и побежали мы домой. И ты думаешь что, хоть один из нас какой-то страх испытал по поводу того, что буквально два-три сантиметра и пуля эта уже б не папаху, а голову Петькину в черепки разнесла?.. Да что ты!.. Он с неделю бегал и всем эту дырку на папахе показывал. Правда, когда до его матери, тёти Паши, об этом деле разговоры дошли, ох же и порола она его лозиной, я из-за сарая наблюдал и радовался, что меня так пороть некому – ни отца, ни матери. А тётя Паша с Петьки штаны сняла, голову коленями зажала, лупит, а сама плачет и смеётся, и причитает тонюсенько так: «Дурак, дурак!.. Как же ты живой остался?!.»

Потом Иван Васильевич ненадолго смолк:

– Ну, и что ты думаешь, мы с Петькой Чудным какой-то коровы тогда испугались бы?.. Да ни в жизнь!..

А папаху Петькину Тётя Паша тогда зашила, выстирала, так я её на Петьке ещё и после войны не раз видел… Во, какая прочная оказалась. А может, ничего другого на голову надеть не было.

 

ПАРТИЗАН

 

Однажды, дело было в середине августа, Виталий с отцом отправились на огород. Накопали там ведро картошки, с ещё не окрепшей, но уже начавшей затвердевать кожурой, выбрали в грядке огурцы, набрали спелых и полуспелых, как говорил Иван Васильевич надзелень, помидоров, которые тяжестью своею, обламывали мощные побеги. Прямо из мягкого чернозёма Виталий выдернул, несколько головок лука, уже одетого в золотистую чешую, почти с кулак величиной, и спросил, замешкавшегося у вёдер с овощами отца:

– Ну, что, бать, пойдём домой?..

Отец то ли не расслышал, то ли был занят своими мыслями, но ничего не ответил.

– Что молчишь, как партизан, – окликнул его Виталий, – или ты ещё собираешься здесь что-то делать?..

– Да нет, – ответил отец. Потом голова его дёрнулась, – хых, «партизан»… Был у нас тут один партизан при немцах…

– Что, у нас здесь партизаны были?..

– Слух о них шёл. Знали, что в райцентре девушку немцы повесили. Теперь-то я знаю, что связной она была у подпольщиков. А тогда об этом шёпотом говорили, а чаще помалкивали. А тут, в Лаптиново, мой дружок Ваня Пранин в партизаны попал.

Виталий с детства хорошо знал дядю Ивана Пранина. Он был ровесником отцу. Дядя Иван всю жизнь работал на тяжёлом тракторе, заболел силикозом и умер, не дожив до пенсии.

Виталий удивился:

– Как, дядя Ваня был в партизанах!?.

– Да ты слушай. Нигде он, конечно, не был. Но чуть было, немцы его не казнили, как настоящего партизана.

Иван Васильевич кинул на ведро с картошкой порожний мешок и уселся на него, как на стульчик.

– Вот этот краёк, – махнул он рукой в сторону хутора, – где у нас огород и наша улица, немцы, когда в хутор зашли, заняли полностью. И туда, в сторону Киричёвки расположилось их видимо-невидимо. Тут же, прямо в конторе бывшего отделения совхоза, штаб они организовали. А на той стороне, где у нас сейчас кладбище и, там, где новые дома, что перед перестройкой прежние власти успели построить, тоже хаты были, но главное сад. Сад хороший: яблони в нём росли, груши, сливы, вишни. А перед войной ещё и грецкий орех. Огромный, орехов на нём была тьма. Кому надо – все на зиму заготавливали, даже из соседнего села Баркино приходили за ними. Рвали, собирали,.. что их жалко?..

В саду было как-то чисто, а со стороны Баркино поля позарастали высоченным бурьяном. Наши, когда отступали, много оружия побросали. Мы, пацаны, и винтовки находили – СВТ, с длинным таким стволом, патроны к ним, и автоматы ПэПэШа с полными дисками. В диск, по-моему, семьдесят два патрона входило.

Вот и Ваня Пранин нашёл ПэПэШа с заряженным диском – совершенно исправный. И что ему вздумалось?.. Приволок его в сад и как даст две или три очереди по груше, – чирк-чирк-чирк!.. – Что тут началось!.. Немцы как забегались, кричат: «Партизанен!.. Партизанен!..» Штук три мотоциклетных расчёта с пулемётами – через яр, и в сад. Смотрим мы, повезли нашего Ваню в люльке мотоцикла к амбарам, кинули в один из них. Минут через десять начали людей к амбарам сгонять. Согнали… Выводят Ваню из амбара, на шее у него табличка из фанерки висит и на ней написано красной краской «ПАРТИЗАН». Ваня перепуганный, плачет, а офицер немецкий говорит: «Дас ист партизанен… Ми партизанен расстреливайт!» и тут же три автоматчика выходят и становятся напротив Вани.

Наши бабы как заголосили, – хоть забегай. Офицер кричит: «Молчат!» – а они всё равно ревут.

Потом, я смотрю, из толпы дед Тимоха выходит и прямо к офицеру. Офицер палец поднял, автоматчики автоматы опустили. Дед Тимоха, два года в австрийском плену был в первую мировую войну, и по-немецки худо-бедно говорил. Подходит он к офицеру и говорит: «Герр официр, нехай этот дас киндер геенн нах хауз… Кляйне он ещё – дурачок совсем…» – и вертит пальцем у виска. А потом, не дожидаясь, что скажет немец, как даст Ване подзатыльник: «Марш домой сукин кот!..» – тот кубарем прямо автоматчикам под сапоги. Вскочил, как заорёт, слёзы и сопли по лицу размазывает и побежал в сторону своего дома.

Немцам это показалось смешным. Ведь Ваня когда вскочил с земли, до того в пыли перепачканный, да ещё эта фанерка на шее болтается, да слёзы, да сопли… Так немцы в него пальцами тычут, гогочут, аж за животы похватались: «Партизанен!.. Партизанен!.. Го-го-го!..» Ещё и свистели Ване вслед.

Потом офицер слёзы от смеха платочком вытер, автоматчикам рукой махнул и на хуторян показал: «Нах хауз, нах хауз…» Тут немцы и разогнали и нас, и баб, и стариков…

Иван Васильевич помолчал, потом:

– А лук в этом году хороший… С весны, правда, мошка какая-то на нём завелась – перо белеть и сохнуть стало… Так я его мыльной водой опрыскал – и ты знаешь, он прямо дня через три повеселел… А мыло обыкновенное – хозяйственное…

– Бать, а что ж с партизаном-то дальше было?..

– Да ничего. На трактористов нас в сорок четвёртом году послали учиться. Собрали безотцовщину, это таких как я, да и других малолеток – у Вани-то отец живой потом с войны вернулся… Ну, и учили… Теперь я думаю, что нас просто спасали. Потому, что и первое, и второе, и третье нам в столовке варили. Жетончик отдаёшь – тебе и дают то, что в нём значится, первое, там, или второе… Кто поразворотливее, умудрялись и два раза на один жетончик блюдо получить… Конечно, взрослые, думаю, эти махинации наши видели, да я ж говорю – спасали… А сейчас сколько детворы беспризорной?.. Стыдоба!..

Иван Васильевич опять замолчал, стал зачем-то перекладывать с места на место помидоры.

– А Ваня,.. – помолчав продолжил он, – Иван Фёдорович – это его уже лет пятнадцать как нет… Когда-то, Царство ему Небесное, выпивали с ним у нас дома, не помню по какому случаю, говорит мне: «А я, тёзка, на деда Тимоху тогда такое зло затаил… Поверишь, убить его хотел. Нашёл винтовку – когда наши немца прогнали… Весной… Как раз перед тем, когда нас на курсы трактористов послали. Два или три раза его выслеживал, целился в него и убил бы… А вот щёлкнуть курком не решился. И так у них с бабкой Митрофан да Василий к тому времени на войне погибли. А зло я на него держал долго… Пока и в армию не забрали… Не понимал, – говорит, – дурак, что он меня от смерти спас».

Помню, помянули мы с ним тогда всех, кого война забрала, и деда Тимоху, и сыновей его, в общем всех, да и разошлись… – вздохнул Иван Васильевич.

Потом Виталий взял вёдра с картошкой и помидорами, Иван Васильевич – маленькое, с огурцами, и они направились к дому.

Августовский вечер был безветренный и душный. В небе, кое-где, висели и расплывались розовеющие облачка. Виталий шёл вслед за отцом, смотрел на его сутулую спину, а из головы его всё не шёл добродушный, вечно кашляющий дядя Ваня Пранин, и Виталий никак не мог представить его мальчишкой, который залёг где-то в бурьяне с винтовкой и целится в неведомого Виталию деда Тимоху, своего обидчика и спасителя.

 

ТОЛМАЧ

 

Всё в это утро было весёлым: и раннее улыбчивое солнышко, и бодрый августовский ветерок, и щебетание ласточек на проводах.

Виталий вышел на улицу, босиком прошёлся по мягкому спорышу к корыту, шумно умылся по пояс свежей, холоднючей колодезной водой, обтёрся висевшим тут же полотенцем.

– Проснулся?.. – услышал он голос отца.

– Ага…

– Ну, иди скорей, давай перехватим, – позвал его Иван Васильевич из малюсенькой летней кухоньки, сооружённой во дворе ещё с покойной женой Натальей Егоровной, – а то картошка остынет…

Они не успели позавтракать, как хрипло залаял вечный дворовый сторож Азор и в проёме открытых дверей кухоньки появился дядя Саша Гузин. Вид у него был тяжёлый. И без того тёмная кожа на худющем лице, отливала синевой. Некогда чёрные острые глаза подёрнулись слезливой поволокой, единственное дело – чёрные, без единой сединки волосы, несмотря на солидный возраст, напоминали о былой его красоте.

Дядя Саша всю жизнь пас совхозный скот. Трезвым в то время бывал от выходного до выходного.. Детей у них с красавицей и певуньей Марусей не было. Теперь он был пенсионером. Следовательно, выходные у него были каждый день, ну, а чем он занимался в выходные, уже сказано.

Дядя Саша держал в руках литровую банку с молоком, даже не накрытую крышкой.

– Ванюш, – обратился он к Ивану Васильевичу, – я тут табе молощка принес, свеженького…

– Саш, да не надо мне молока, – отмахнулся Иван Васильевич, – налить я тебе и так налью – вижу, не гарно тебе…

– Не-е, Ванюш, я ж не христарадничать пришёл, я на молоко поменять…

Иван Васильевич махнул рукой, достал со стола баночку с самогоном, налил стопку, отрезал хлеба и положил перед дядей Сашей вилку. Тот выпил, взял с тарелки кружочек нарезанного огурца:

– Ничаго не надо, Ванюш, я так, «врагом народа» загрызну, – так дядя Саша называл огурцы за их малокалорийность.

– Да бери хоть картошку, хоть мясо, а то твой «враг народа» тебя до добра не доведёт…

– Было бы чем жевать, – пьянея, отмахнулся дядя Саша, а потом, – Виталик, а хощешь, я табе немецкий стишок расскажу?.. И тут же продекламировал:

«Дер фатер, унд ди муттер,

Поехали на хутер,

Авария случилась,

Цвай киндер получилось…»

Это мы у школе ущили, – пьяненько засмеялся он и спохватился, – ой, Ванюш, ничего, что я такое мелю при Виталию?..

– Да я думаю, что он уже всяких таких аварий навидался, – ухмыльнулся Иван Васильевич, – уже за сорок хлопцу.

– Ну, не ругайте меня, не ругайте, – засуетился вдруг дядя Саша, – побег я…

Он красноречиво посмотрел на стопочку, стоявшую на краешке стола, потом резко развернулся и бодренько отправился со двора…

– Во, видал немца?.. – улыбаясь, спросил Иван Васильевич у сына. – Я вот, когда в Германии служил, так у нас тогда такой анекдот ходил: застал комендантский патруль нашего солдатика, который с немкой гулял. Тот разволновался, немецкий-то язык – через пень колода, – кричит девушке: «Ком за угол, ихь попух!..» Да-а-а, много нас таких немцев там было…

Иван Васильевич помолчал, потом вдруг хохотнул:

– Был тут и у нас в войну один такой «немец», толмачом его хотели фрицы сделать.

– Как толмачом? – не понял Виталий.

– Переводчиком… Они тогда всё чаще и к нам, и в соседние хутора наезжать стали… На машинах, на танках… Страшно было.

Один раз пошли мы с Петькой Чудным и Митей Филипповым на Матуги. Там в войну хат двенадцать стояло. Митя нашёл и припрятал там, в овраге, наган и хотел его нам показать. Только туда прибежали, смотрим, машина, большая такая, жмёт прямо через бурьяны. Остановилась около хаты тётки Надёги Петровой. Видим, немец что-то ей говорит, руками размахивает, а она плечами пожимает. Мы, конечно же, туда побежали. Тогда немцев мы уже не боялись. Даже окруженцы, кто к Дону не дошёл, в гражданское попереодевались и у хуторян многих в хатах жили. Жил и с нашей мачехой спокойный солдат Женька, лет тридцати – обувь всем чинил. Ладно, о нём как-то в другой раз… Так вот, подбегаем, а их, немцев, четыре человека. Тот, что с тёткой разговаривал – офицер, и все они уже тётку оставили и перешли к её соседу, деду Алексею Анисимовичу, который стоял около своей хаты и покашливал, потому, что курил очень крепкий табак-самосад. Офицер подошёл к нему и что-то сказал. Никто ничего не понял и хозяин подворья ему ничего не ответил. Тогда офицер подошёл к сараю, стал дёргать за солому на крыше и говорить: «Хой, хой…», или «хай», – после, конечно, выяснилось, чего он хотел.

Алексей Анисимович позвал свою самую младшую дочь Прасковью, мою ровесницу, и послал её ещё за одним соседом, дедом Фёдором, отцом Витьки Толмача, мол, немцы приехали, чего-то требуют, а чего – понять невозможно. Ты ж, наверное, не знаешь, отчего Витьку Толмачом прозывают?.. Сейчас узнаешь…

Резон был в том, что дед Фёдор вроде как тоже в плену у немцев был, как и дед Тимоха. До войны, бывало, мужики его спрашивали, как будет то, или иное слово по-немецки, а он переводил. Может и не совсем точно, но мужики верили.

Тут мы с Петькой и Колей уже совсем рядом с немцами стояли. Они на нас посмотрят и ничего, не прогоняют. Глядим, бежит Прасковья, а за нею дед Фёдор с палочкой ковыляет.

Алексей Анисимович на деда Фёдора пальцем показывает и говорит офицеру: «Ему кажи, он понимает…»

Подошёл дед Фёдор к немцам – офицер говорит: «Гутен таг…» А дед, может, забыл, а может и не знал как ответить. Стал и стоит, на офицера молча смотрит. «Гутен таг…» – опять сказал офицер. Дед Фёдор постоял молча, а потом рукой махнул и говорит: «Так-так…»

Немцы переглянулись и офицер со словами: «Хой, хой!..» – опять стал дёргать солому на крыше сарая, в котором стояла корова Рябка Алексея Анисимовича. Офицер начинал сердиться. Дед Фёдор понял, что нужно что-то говорить, кивнул офицеру головой, мол, понял, и, повернувшись к Алексею Анисимовичу, сказал: «Немец говорит: отдай корову, а то хуже будет. Видишь, они с оружием и шутить не собираются…»

Прасковья, услышав это, заплакала и побежала звать мать – бабу Лиду, а Алексей Анисимович сказал: «Дулю им, а не Рябку…». «Как знаешь, – пожал плечами дед Фёдор, – сказали, если что, всех расстреляют…»

 Алексей Анисимович растоптал цигарку, плюнул, пошёл в сарай и начал отвязывать свою Рябку. Выскочили из хаты и с плачем побежали к нему баба Лида и Прасковья…

– А вы что? – спросил Виталий.

– А что мы? Мы пацаны… Стоим, смотрим, что дальше будет. Немцы опять переглянулись, а один вдруг как засмеётся: «Найн, найн!..» – наклонился, сорвал пучок травы и стал показывать, будто бы он его ест, а потом стал махать руками, будто косой косит. Лишь тогда все поняли, что немцам сено понадобилось.

Сена немцы набрали из скирды, что буквально перед их приходом лаптиновцы и матужане заскирдовали рядом с кошарой, где до войны размещались овцы, но их угнали. Солдаты поехали к скирде своей машиной, а мы побежали следом. Они выдёргивали из копны пучки сена, нюхали его и хохотали. По видимому, приятный запах разных цветов и трав очень нравился им. В кузове машины были скамейки для перевозки людей и немцы набрасывали туда сено вилами навалом, поверх этих скамеек, а нас заставили раскладывать и утаптывать его, чтоб больше влезло. Потом уехали, а за работу нам ничего не дали. Хотя мы, голодные пацаны, надеялись, что они нам хоть галет дадут – был у них такой хлеб, похожий на печенье, только побольше, наподобие хлебцов наших, спрессованный сильно очень, сухой, его перед едой распаривали на пару и он прямо как хлеб настоящий становился. Правда, уж если галеты нам в руки попадали, так им не до пару было, мы и сухими их сгрызали. Но не дали нам немцы, на сей раз ничего, хотя к этому времени и Петьку, и Колю, и меня, немецкие солдаты уже заставляли на себя работать, но давали за работу что-нибудь съестное. Меня один, пузатый такой, заставил машину мыть. Я помыл, а он пальцем меня поманил: «Коми я-а…» Я подошёл, так он мне бубликов дал и колбасы, целое кольцо… То-то мы дома пировали… А эти такие вот оказались. Не пойму только, чего это они без переводчика приезжали?.. У них это, вроде, чётко поставлено было. Может как-то по собственной инициативе?.. Так для немцев это тоже маловероятное дело.

А над дедом Фёдором долго в хуторе смеялись, так Толмачём и прозвали. Вот и Витьку по наследству Толмачём окликают. У нас так: хоть делай что, хоть говори, наперёд десять раз подумай, а то вот так, как дед Фёдор ляпнешь, то и внуки не расхлебают.

– И что ты собираешься делать? – закончив свой рассказ и похрустев пальцами, зевнул Иван Васильевич.

– Пойду, почитаю, там у меня книжица интересная.

– А я прилягу. Может, вздремну…

Утро было в разгаре. Ласточки с криком и писком пикировали над большим серым котом, который, прижав уши и жмуря глаза, сидел на приоткрытой двери сарайчика в непосредственной близости от их гнезда. Ласточки старались прогнать кота. «Ко-ко-ко, ко-ко-ко!» – тревожно поддакивал им красно-чёрный громадный петух, по кличке Пётр Кузьмич.

– А-ну, брысь!.. – взмахнул рукой в сторону кота Виталий и кот мгновенно исчез в неизвестном направлении. «Во!.. – подумал Виталий, – и никакого толмача ему не надо – всё понимает, без перевода…» 

Юрий Макаров (Ровеньки)


 
Поиск Искомое.ru

Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: "Русская беседа"