На первую страницу сервера "Русское Воскресение"
Разделы обозрения:

Колонка комментатора

Информация

Статьи

Интервью

Правило веры
Православное миросозерцание

Богословие, святоотеческое наследие

Подвижники благочестия

Галерея
Виктор ГРИЦЮК

Георгий КОЛОСОВ

Православное воинство
Дух воинский

Публицистика

Церковь и армия

Библиотека

Национальная идея

Лица России

Родная школа

История

Экономика и промышленность
Библиотека промышленно- экономических знаний

Русская Голгофа
Мученики и исповедники

Тайна беззакония

Славянское братство

Православная ойкумена
Мир Православия

Литературная страница
Проза
, Поэзия, Критика,
Библиотека
, Раритет

Архитектура

Православные обители


Проекты портала:

Русская ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
Становление

Государствоустроение

Либеральная смута

Правосознание

Возрождение

Союз писателей России
Новости, объявления

Проза

Поэзия

Вести с мест

Рассылка
Почтовая рассылка портала

Песни русского воскресения
Музыка

Поэзия

Храмы
Святой Руси

Фотогалерея

Патриарх
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Игорь Шафаревич
Персональная страница

Валерий Ганичев
Персональная страница

Владимир Солоухин
Страница памяти

Вадим Кожинов
Страница памяти

Иконы
Преподобного
Андрея Рублева


Дружественные проекты:

Христианство.Ру
каталог православных ресурсов

Русская беседа
Православный форум


Литературная страница - Библиотека  

Версия для печати

Кожинов

Память

Моё знакомство и последующая дружба с Вадимом Кожиновым связаны с событием, которое стало этапным в моей жизни. Мы впервые встретились на знаменитой Новгородской конференции “Тысячелетние корни русской культуры”. Она была организована только что возникшим Всероссийским об­ществом охраны памятников истории и культуры. В Новгород съехался цвет русской национально мыслящей интеллигенции. Те, кто не забывал и крепко помнил, что мы – русские. Мы – великий народ, и у нас богатейшая культу­ра и славная история.

О конференции меня известил Сергей Семанов, мой давнишний питерский друг, который тогда только что переехал в Москву. Вместе с общим нашим то­варищем, филологом Юрием Герасимовым мы и отправились (разумеется, своекоштно) из Питера (тогда – Ленинграда) в Новгород: у нас не возникало сомнений в важности предстоящего события, которое было назначено на 29-30 мая 1968 года. Знаменательно, что завершение конференции совпало с праздником Вознесения Господня.

Тотчас по возвращении в Питер я записал свои впечатления. Воспроиз­вожу этот отрывок из дневника полностью:

“Эта конференция – событие историческое. По сути, это первый за по­следние пятьдесят лет на Руси съезд русских людей с целью обсудить судьбу России и русской культуры, судьбу нации. Именно так и развёртывалась кон­ференция, в этом был пафос лучших выступлений: Палиевского, Кожинова, Волкова, Семанова, Афанасьева, знаменитого тенора Ивана Козловского и других.

Необходимы заслоны, и уже не только оборона, но и наступление ради защиты Руси...

О необходимости наступательного духа в пропаганде национальных цен­ностей говорил академик Петрянов. Он выступил против названия Общества, справедливо указав, что слово “охрана” имеет пассивный характер.

Зам. предисполкома Новгорода П. Кузьменко говорил о продолжающей­ся гибели ряда ценных памятников в городе. О попытке издать репродукции русских икон, отвергнутой издательством: усмотрели опасность пропаганды религии (!). Рассказал о том, как один американец, которого в России обслу­живали по “люксу”, предлагал любые деньги за возможность переночевать в бывших покоях архимандрита Юрьева монастыря. А покои эти разорены, не оборудованы.

Д. С. Лихачёв сделал интересный доклад, но уж слишком академичес­кий – ни одного прорыва в современность. Все ограничилось призывом сде­лать Новгород центром исторического образования.

Потом вышел на сцену Ив. Козловский. Говорил бессвязно, сбивчиво, но с чувством, с болью и тревогой за славянские ценности, культуру. Резко – о памятнике матери-Родине на Волоколамском шоссе, на котором он увидел однажды пионерский галстучек, – оскорбление святыни! Жаловался на снятие “Князя Игоря” в Большом театре, критиковал статью Зимина, опровергающе­го принадлежность “Слова о полку Игореве” 12 веку. Говорил об уничтожении русской природы, озера Байкал. И в заключение спел “Сейте разумное, доб­рое, вечное...” под аккомпанемент рояля.

С выступлением Козловского славянский дух, запертый до этого в серд­цах, вырвался на простор. Кожинов и Палиевский говорили почти откровенно. Кожинов оперировал Пушкиным, его словами о Радищеве: слабоумное изум­ление перед своим веком и презрение ко всему прошедшему... Центр его ре­чи – в призыве не только охранять церковные памятники, но и вспомнить о церковной литургии православной, в которой много поэзии, – это прекрас­ная опера (молодец, бестия! Сумел призыв в защиту религии облечь в очень обдуманные термины, исключающие возможность провокационных наскоков). В заключение цитировал стихи Пушкина из главы, не вошедшей в каноничес­кий текст “Евгения Онегина”... Иди большой дорогой столбовой...

Наиболее интересен, пожалуй, Палиевский. Его смелая идея: взрыв та­лантливых людей на Руси на рубеже 19-20 веков связан с тем, что народ как бы в предчувствии катастрофы, грядущей бездны накапливал ценности, чтобы их перенести с одного берега пропасти на другой. Пётр опровергал ус­тарелое, по его мнению, представление, будто искусство России того време­ни было только критическим. Нет – “Воскресение” (роман Толстого) – его суть в воскресении, а не в срывании всех и всяческих масок.

Палиевский привёл любопытную цифру: в 1886-1900 г<одах> было осно­вано 9 тысяч церквей и монастырей (!). Поднял на щит Менделеева, Василия Розанова и его “Опавшие листья”. Процитировал абзац, где Розанов говорит о современном ему образовании: большинство выходит из школы, зная лишь то, что у человека 32 зуба и 24 ребра.

На следующий день наиболее значительным было выступление писателя О. Волкова (к слову, он просидел в советских лагерях 28 лет). Он всё назвал своими именами – надо поднимать, возвращать национальное самосознание русских граждан Советского Союза, вернуть величие и культуру Русского го­сударства. Протестовал против отождествления русского национального со­знания с великодержавным шовинизмом!

Господи! Как замечательно, что слова эти можно было услышать публич­но, при большом скоплении людей! Беспощадно высек политику власть пре­держащих в области национальной культуры архитектор Афанасьев: Дворец съездов чужероден Кремлю, гостиница “Россия” своим масштабом подавила Кремль, сделала его игрушечным и т. д.

Познакомился с группой прекрасных московских парней – это они стоят у колыбели “Общества охраны...” и данной конференции. Кроме Палиевского и Кожинова, это Игорь Кольченко, Дмитрий Жуков, Святослав Котенко, Ур­нов и другие. Ребята мыслящие, инициативные, искренне озабоченные судь­бой России.

Я придаю конференции исключительное значение: это зачатие движения, которого сегодня ждут все лучшие люди России. Если удастся ещё пробить журнал – его предполагают назвать “Отечество” – то движение будет крепнуть более быстрыми темпами. Призыв к организации журнала раздавался почти в каждом выступлении.

В кулуарных беседах выплеснулось множество проблем, вопросов, кото­рые сегодня существуют в нашей действительности. Это русские и жиды; интеллигенты и интеллектуалы; левые и правые; очищение от клеветы нацио­нальной культуры и искусства; отношение к властям; что понимать под наци­ональными русскими ценностями. Единства в понимании всех этих сложней­ших проблем нет.

Ещё из запомнившегося. Москвичи ищут фундамент своей идеологии в на­следии Розанова, Меньшикова и др. Из Палиевского: в чистом виде в России никогда ничего не проходит, компромиссы неизбежны. Из Д. Жукова: интел­лигенты – главные предатели, предали Россию, ненавижу интеллигентов, я сам – аристократ, дворянин. Из Иг. Кольченко: современная генетика дока­зала, что смешанные браки ведут к вырождению, генетически вредны.

Два дня пронеслись в стремительном вихре. Голова вспухла от впечатле­ний и мыслей” (конец дневниковой записи).

События, встречи, беседы, споры тех замечательных дней врезались в память на всю жизнь. Ещё довольно отчётливо помню, как в конце первого дня конференции мы собрались в одном из помещений, прилегающих к залу. За очень большим округлым столом расселось человек двадцать. Среди них находился и Кожинов. Это была русская московская гвардия, члены т. н. “Русского клуба”. Из Ленинграда, кроме нас с Герасимовым, не было нико­го (!). Всмотревшись в лица, я испытал некое ошеломление: из двадцати персон не оказалось ни одного еврея! Мне это показалось просто невероят­ным. В театральной среде, в сообществе искусствоведов, в котором я по пре­имуществу тогда находился, такого не случалось никогда. В ту пору театр и искусствознание подверглись очередной, весьма агрессивной волне еврей­ской экспансии.

С этих памятных дней и завязались мои близкие отношения не только с Кожиновым, но и с Палиевским, И. Кольченко, Д. Жуковым, О. Михайловым и другими московскими патриотами-националистами. Кожинов, вероятно, был среди них наиболее многогранно одарённым и с огромным творческим потен­циалом: о том свидетельствовала его год от года возраставшая творческая продуктивность, глубина и оригинальность высказанных идей и открытий.

Из ленинградцев к московской патриотической когорте не присоединился более никто. Можно припомнить ещё, что из Петрозаводска приезжал писа­тель Дм. Балашов. Всё услышанное в Новгороде крепко совпало с моими, тогда уже во многом оформившимися взглядами: Россия – моя земля, рус­ский народ – теснимый и унижаемый – моя боль и ответственность.

Возвращаюсь в Кожинову. В дальнейшем наши встречи, переписка, те­лефонные разговоры с ним стали регулярными. После Новгорода прошли по­хожие конференции в других городах. Я, как и Кожинов, участвовал в Смо­ленской (1970) и Белгородской (1971). В Смоленске, например, я выступил с докладом “Изучение и охрана памятников театральной культуры”

Тогда в нас мощно пробудился интерес к истории нашей культуры, к исто­кам русской мысли. Мы – каждый по-своему – жадно осваивали богатейшие россыпи, драгоценное наследие, оставленное гениальными русскими проро­ками, мыслителями рубежа XIX—XX веков. Это, прежде всего, В. Розанов, М. Меньшиков, С. Нилус, С. Булгаков, А. Шмаков, Л. Тихомиров и другие. Их произведения стали для нас родниками настоящей духовности, исторической правды, ошеломляющих прозрений. Через них мы заново осознали великую ложь, русофобию и террор революционной эпохи, смогли понять всю глубину, всю беспощадность закабалённости русского народа. Смысл истории, особен­ности политических противостояний становились всё более отчётливыми.

В напряженном и очень содержательном информационном обмене энер­гичное участие принимал и Вадим. Пожалуй, наибольшим для нас авторитетом тогда обладали Палиевский и Кожинов. Их яркие таланты, бьющая ключом ос­трая мысль завораживали всех, и мы гордились своими духовными лидерами.

Рубеж 1960-1970-х годов вспоминается как время светлое, весеннее. Ве­роятно, потому, что мы были относительно молоды (большинству не исполни­лось и сорока лет), радовались тому, что пробилась, наконец, сквозь партноменклатурный асфальт живая и сильная русская мысль, что не расстреливают за “Протоколы сионских мудрецов”, о которых хотя и вполголоса, но стало воз­можным говорить. Мы ощущали себя волонтёрами национально-освободи­тельной борьбы, которая переживала этап своего подъёма.

Говорили, спорили о серьёзном, но могли и погусарить, и о Бахусе не за­бывали. В Смоленске, помню, после конференции собрались в каком-то рес­торанчике. Надо заметить, что в воздаянии Бахусу тон задавали два признан­ных “лихача” – С. Семанов и В. Кожинов. В застолье тогда принимали участие представители горкома КПСС и администрации города. Но никого из нас это не смущало и не останавливало. Во всё горло пели царский гимн “Боже, царя храни...”, всеми любимые “знаковые” песни “Как ныне сбирается вещий Олег отмстить неразумным хазарам”, “Гром победы раздавайся, веселися храбрый росс” и другие – по тем временам – безусловно крамольные произведения.

Для того чтобы передать атмосферу наших встреч, нашего общения, при­веду отрывок из своего дневника. Запись сделана тотчас по возвращении из Смоленска (июнь 1970):

“4-6 июня конференция Общества по охране памятников в Смоленске. Были ребята из Москвы – человек двадцать, костяк Русского клуба. Общее впечатление: движение русской идеи крепнет, хотя и недостаточно быстро. Одновременно наблюдается и некоторое расслоение: в отношении к револю­ции, к нынешней власти, к хазарам. Оселок – какой вопрос главный: русский или хазарский. В головах много каши и прямолинейных подходов. Нет отчёт­ливости в позитивных целях, есть легкомыслие и бравада. Есть небрежение коренными для русской идеи проблемами нравственности, добра, соотнесе­ния с общечеловеческим идеалом. Вместо этого упоение политиканского уровня заботами. Не потому ли Палиевский как будто отходит, отслаивается от движения? В Смоленск он не приехал. У Д. Жукова те же ощущения.

Нужна выработка доктрины, остро нужна. Русская идея пока болтается, как айсберг в океане. А надо поставить капитанский мостик, выбрать курс, причалить к берегу” (конец дневниковой записи).

Запомнилась и коллективная поездка в Белгород. Нас тогда возили по разным районным центрам, где мы держали речи, кинорежиссёр Борис Кар­пов демонстрировал свой замечательный фильм “Рассказ об одной русской матери” – все её девять сыновей погибли на войне. Без слёз смотреть было невозможно.

Кожинов был участником поездки. Помню, что всех нас очень тревожило его состояние. Мы ехали в одном вагоне, но обратили внимание, что Кожи­нов из своего купе не выходил и на стук в дверь не отзывался. Было очевид­но, что он “загудел”, а к тому же был с дамой сердца. В моём дневнике о Кожинове сохранилась короткая запись: “Кожинов был всё время пьян. Но на конференции выступил блистательно. Высший класс. Двадцать минут глубо­ких идей и верх изящества по форме” (конец записи).

Эту конференцию в зале городского Дворца культуры я запомнил очень хорошо. Проблематика была военно-исторической. Все члены нашей группы выступали с докладами. Участвовали и генералы, воевавшие в Великую Оте­чественную войну: Ротмистров, Чистяков, Степан Красовский и другие. Луч­шими, помнится, оказались выступления С. Семанова и В. Кожинова.

На сцене, в президиуме, Вадим сидел впереди меня. Он находился в очень тяжёлом, физически разобранном состоянии. Его едва ли не под руки привели и посадили на место. Сидел он как-то неустойчиво, голова падала на грудь, мутные глаза. На мои попытки пошевелить его за плечо (мне показа­лось, что он заснул) Кожинов не реагировал. Я с ужасом ожидал неотвратимо­го скандала, когда объявят его выступление. Мои соратники-москвичи, одна­ко, сидели весьма невозмутимо.

Наконец, ведущий назвал фамилию Кожинова. И тут на моих глазах свер­шилось чудо. Вадим вдруг встрепенулся, быстро встал и твёрдой походкой про­шёл к трибуне. И сразу заговорил уверенно, внятно, напористо, властно под­чинив себе зал. Нужно ли напоминать, что никаких бумажек в руках у него не имелось. Это была великолепная, сверкающая импровизация. Оратор говорил о значении военно-патриотической литературы в общественной жизни. Окончив и сорвав оглушительные аплодисменты, Вадим столь же уверенно, даже молод­цевато дошагал до своего стула, опустился на него и – снова погрузился в оце­пенелую дремотность. Я не верил своим глазам и ушам. Передо мной сверши­лось нечто невероятное, какое-то необыкновенное перевоплощение. Какой же огромный ресурс – силы духа, воли, интеллекта – таился в этом человеке!

Этот эпизод меня поразил и заставил ещё раз восхититься талантом Вади­ма, его способностью моментально отмобилизоваться, собрать себя в кулак в любых сложных обстоятельствах. Но было и от чего огорчиться. Вадим зло­употреблял алкоголем, к тому же он невероятно много курил. Сколько может выдержать организм такие перегрузки? Как оказалось, запаса хватило ещё на тридцать лет!

В отличие от многих других москвичей, Кожинов время от времени наез­жал в Ленинград. И каждый раз звонил мне, и мы встречались. Наши общие друзья потом передавали мне его реплику: в Ленинграде, кроме Любомудро– ва, никого и нет...

Иногда мог позвонить среди ночи, в подпитии, грозился немедленно при­ехать. Чаще мы виделись у кого-либо из его знакомых или... подруг. Одну из наших встреч я описал в своём дневнике. Воспроизвожу запись без купюр и стилистических поправок:

“18 мая 1973. Пятнадцатого виделся с Кожиновым, который приезжал сю­да на обсуждение своей статьи в “Контексте”. Он ночевал у Инги Петкевич.

Я привёз ему на опохмелку чекушку водки и бутылку сухого, как он и про­сил. Он сидел без денег: “Шесть статей задержали у меня после яковлевской статьи”. Завёл пластинку Вертинского (“У розового моря...”) – считает эти его стихи гениальными...

Память у него потрясающая, приходится признать, что алкоголь на неё совершенно не влияет. Знает наизусть бездну стихов и песен. Жалел, что не было гитары, – он любит петь. К слову, и любит готовить еду – у него явный поварской талант. Инга принесла две паршивые сардельки, которые Вадим тут же схватил и убежал на кухню. Через десять минут принёс аппетитно под­румяненные, с разрезами на концах – блюдо само просилось в рот.

Рассказывал, что в 1956 г<оду>, читая доклад Хрущёва о Сталине, пла­кал, ибо искренне верил в Сталина. “Он, конечно, мерзавец”, – это Вадим о Сталине.

Вадим считает, что на сознание современников влияет год рождения. По его мнению, рубежным является 1932 год. Все, родившиеся до, – консер­ваторы, после – либералы. Провёл аналогию с западниками и славянофила­ми. Славянофилы все родились в 1803-1809 г<одах>. А все западники – по­сле 1811 г<ода>. Говорил о большой роли войны 1812 года.

Я проводил Вадима на Васильевский остров, к Пушкинскому дому, где он получил командировочные. По этому поводу заметил: “Теперь мне хватит на билет и ещё на пол-литра”. Потом отправились в гостиницу для приезжающих учёных на Миллионной. По его просьбе я поднялся на этаж за его вещами. Он не хотел показываться администрации, чтобы не платить за лишние полсуток.

Подарил оттиск своей статьи в “Контексте”. Статья талантлива, с обили­ем оригинальных идей, с острыми опровержениями, с глубиной и эрудицией. Общее впечатление от Вадима – бешено талантливый, но и расхристанный человек, который пошёл в распыл. Очень жаль его таланта – природно рус­ского, с удалью и мудрыми прозрениями” (конец дневниковой записи).

Слава Богу, “в распыл” Кожинов всё же не пошёл (хотя иногда туда и за­хаживал), и ещё без малого тридцать лет трудился на своём поприще неве­роятно плодотворно. В “Контексте-1972” Кожинов опубликовал статью “О принципах построения истории литературы (методологические заметки)”. По её прочтении я тотчас отправил в Москву письмо с выражением своих чувств. Привожу его полностью:

“Дорогой Вадим! Прочёл твою статью “О принципах...” и от души поздрав­ляю тебя с нею. Здесь глубина и блеск твоего таланта раскрылись особенно отчётливо. А идей хватило бы на десяток опусов. Основные твои тезисы пока­зались мне вполне убедительными. Французская сетка стилей явно трещала по швам. Я вспоминаю свои прошлые недоумения при попытках соотнести твор­чество многих писателей 18-го – начала 19-го в<еков> с канонами наших лите­ратуроведческих теорий.

Сопоставления и анализ, из которых ты исходишь, основаны на непредвзя­том восприятии сути: эпохи и самих произведений. Приоритет социально-исто­рического критерия всегда приводит к истине. В конечном счёте, ты ударил по яйцам формальную школу в разных её проявлениях (от Эйхенбаума до...).

Потому и твои термины, определения – не спекулятивно-вымученные, а ро­дившиеся органично – русское просвещение, русский романтизм и т. п. И воз­никает яркое ощущение самобытности нашего искусства, ибо совершенно спра­ведливо его расцвет ты связываешь и с утверждением национального самосо­знания, и <с> освоением стихии народа, созданием языка и пр. В большинст­ве сегодняшних и прошлых трудов наших коллег эти категории существуют са­ми по себе... Тов. Яковлев выразил это, так сказать, в классическом виде.

Блестяще дана характеристика европейского ренессанса с его мартиро­логом казней и бесчинств. Понимаю, что плеснул керосином в муравейник. И коль уж сделал это, мог бы насадить на свой шампур побольше имён вся­ких систематизаторов. Назвал или не назвал, всё равно они тебе объявят вой­ну. И потому лучше назвать.

Из спорного. Думается, что увлекаясь сопоставлением Европы и России, ты недостаточно раскрыл своеобразие и русского реннесанса, и русского просвещения (у тебя педаль на хронологии). Убеждён, что есть существенная разница между тиранией Генриха VIII и Николая Павловича (об этом го­ворят хотя бы прозвища – “Кровавый” и “Палкин”).

Слишком бегло и потому спорно, односторонне прописан тезис о том, что к романтизму относятся славянофильство, почвенничество и народничество. Эти движения в один ряд можно поставить только по внешним признакам, с чем ты борешься. Не очевидно ли, что славянофильство и народничество “по сути” противостояли друг другу? Это, впрочем, придирки.

Ещё раз поздравляю, обнимаю и шлю низкий питерский поклон. 18 мая 1973 г<ода>. Марк Любомудров” (конец письма). Упомянутый в письме Яков­лев – это сотрудник аппарата ЦК КПСС, автор злобной русофобской статьи “Против антиисторизма”, в которой он оклеветал едва ли не всех тогдашних русских патриотов, в том числе и Кожинова. Статья появилась в “Литератур­ной газете” в ноябре 1972 года, после чего последовали репрессии против многих упомянутых в ней авторов. Яковлев – будущий “архитектор перестрой­ки”. Лютый враг народа.

Все мы, друзья и поклонники Вадима, высоко ценили ещё один его дар – дар собирательства. Он прославился как великий знаток и попечитель русских поэтических талантов. Кожинов отыскивал, поддерживал, помогал с публика­циями многим поэтам почвеннического направления. Среди них можно вспомнить Н. Рубцова, Н. Тряпкина, А. Прасолова, Ю. Кузнецова и других. С особым вниманием следил за творчеством наших “провинциалов”. Вадим владел поразительным чутьём на поэтический дар. Его поддержка была осо­бенно дорога для начинающих литераторов, которым он помогал поверить в себя, а в последующем и войти в большую литературу. Его смело можно на­звать главным опекуном, наставником и пропагандистом современной ему русской поэзии. Впрочем, эта сторона его деятельности общеизвестна.

Но надо заметить, что поддерживал Кожинов не только поэтов, но любых литераторов, критиков, филологов, искусствоведов, если они были идейно ему близки. Иногда Вадим обращался за содействием ко мне как искусство­веду, представлявшему едва ли не в единственном числе русско-националь­ное направление в исследовании истории и эстетики сценического творчест­ва. Кожинов знал цену поддержки единомышленников и, если мог, всегда приходил на помощь. Свидетельством чему является одно из его писем, со­хранившееся в моём архиве. Вот оно:

“Дорогой Марк! Доходят до меня слухи, что ты был в Москве, и я огорча­юсь – почему не позвонил, не зашёл ко мне? Впрочем, как говорит современ­ная молодёжь, “напряжёнка” у всех.

Посылаю тебе сочинение очень даровитого теоретика о театре. Целый ряд его работ о литературе имел сильное воздействие. Но все театроведческие круги Москвы в штыки встретили данную статью. Они, если не понимают, то чувствуют, что статья выбивает почву из-под самых любезных им понятий.

Был бы очень рад, если бы ты нашёл какой-нибудь путь для этой статьи. Она сложна по стилю, но ведь и проблемы решаются сложнейшие. И на боль­шой глубине. Словом, посмотри и сообщи. Можешь прямо обратиться к не­му: Донецк (Вадим указал адрес и телефон. – М. Л.) Фёдорову Владимиру Викторовичу.

Всего тебе доброго, жди статьи в “Волге” № 10 и “Москве” № 11 (если свинья не съест). Крепко жму руку. Вадим Кожинов.

P. S. Извини, что высылаю второй экземпляр статьи; первый не возвра­щают стерьвы из “Театра”. Если статья тебя заинтересует, Фёдоров пришлет первый. В. К. (18 августа 1982 г<ода>)” (конец письма).

Комментирую: “театроведческие круги Москвы” – это о подавляющем большинстве московских критиков и театроведов, настроенных антирусски не только по этнически-корпоративным мотивам, но и по идейно-эстетически. Для них кумиром являлся Вс. Мейерхольд. В журнале “Театр” зав. отделом критики тогда была небезызвестная в московских кругах Нат. Крымова (к то­му же ещё и жена режиссёра Анат. Эфроса), которой русские начала были глубоко чужды. Противодействие и травлю со стороны еврейской театральной мафии я сполна испытал на собственном опыте. Подготовленную докторскую мне так и не дали защитить.

Кожинов, конечно, не был – и не мог быть – только филологом. Круг его интересов был весьма обширен и постепенно смещался от филологии к эсте­тике и истории. Эта особенность привлекла меня и в уже упомянутой статье “О принципах...” Такая эволюция к приоритетам социально-исторического и даже политического содержания мне оказалась близкой. Я и сам проделал сходный путь: от искусствознания к русской истории, к проблемам общекуль­турного, социально-политического характера. Сегодня именно они в центре моего внимания. Вопросы “чистого искусства” для меня всегда были чужими.

Мы не только перезванивались, переписывались, обменивались статья­ми. Кожинов всегда был готов и к практическим действиям, к поддержке, ко­торую он рад был оказать. Поддерживал и меня. Он ясно понимал одинокость (а потому и оборонительную недостаточность) моей позиции не только в Пи­тере, но и в целом, в общекорпоративном театральном пространстве, в кото­ром господствовали многоликие русофобствующие “стерьвы от театра”.

В 1982 году в популярной тогда “Библиотечке “Огонька” (приложение к журналу) вышла моя книжечка “Судьба традиций”, в которой была изложе­на парадигма русской театральной традиции – эстетики и школы. Я полеми­зировал и с ходячими официозно-коминтерновскими эстетическими догмами, которых придерживалась тогда каста, присвоившая монополию на театраль­ные взгляды и оценки.

На моё произведение обрушился шквал критики и свирепых обвинений едва ли не политического характера. Чтобы поддержать меня и сделать дис­куссию открытой, мои друзья из Московского городского общества охраны памятников предложили организовать обсуждение “Судьбы традиций”, полу­чившей резонанс в самых разных общественных кругах.

Обсуждение состоялось в середине апреля 1982 года в зале знакомого всем москвичам Дома Н. Д. Телешова на Покровском бульваре, 18. Заседа­ние было открытым. Я весьма тревожился по поводу его исхода: оставалось неясным, кто придёт и как будет выступать. Воспроизвожу краткую дневнико­вую запись:

Обсуждение прошло удачно (есть магнитофонная запись и стенограмма). В первом ряду в центре, сложив руки на груди, сидел молодой обаятельный незнакомец, часто улыбался мне. Как потом оказалось – чекист... Выступа­ли М. Лобанов, В. Кожинов, А. Полетаев, Эд. Володин и другие. Я чувство­вал себя очень неловко – уж очень хвалили меня. Не привык. Никогда в жиз­ни таких комплиментов себе я не слышал” (конец записи).

Конечно, для меня были особенно дороги выступления Кожинова, а также Михаила Лобанова и Эдуарда Володина. После таких слов от столь авторитетных лиц полемизи­ровать с ними или подвергнуть книгу “разносу” было просто невозможно.

И в этом эпизоде выразилась творческая, дружеская отзывчивость Вади­ма. Он охотно и успешно, а главное – с душой помогал единомышленникам, и я был одним из тех, кому он всегда благоволил.

В октябре 1982 года у нас состоялся очередной обмен письмами и новы­ми публикациями. Сохранилась копия моего письма Вадиму, которым я со­проводил отправленные ему ксерокопии только что вышедших из печати мо­их статей – “Горизонты сцены” в журнале “Звезда” и “Проблемы классики” в “Огоньке” (эту статью журнал отметил премией). Вот текст письма:

“Дорогой Вадим! Посылаю тебе два своих опуса на темы, может быть, для тебя интересные. Оба проходили трудно. В “Звезде” так просто детек­тивный сюжет. Мне кажется, что сегодня нужны работы, которые бы начали осмыслять последние четверть века не с казённых позиций, а изнутри, ясно показывая возникающие размежевания. Буду рад получить от тебя то, что выйдет в “Москве” и “Волге”. Можешь не сомневаться: всё это сразу пойдёт в работу. С сердечностью, М. Любомудров. 4 октября 1982 г<ода>” (ко­нец письма).

“Детективный сюжет” в “Звезде” – это злоключения моей статьи внутри редакции, состав которой был по преимуществу нерусский. Тогда отделом критики (по этому отделу шла моя статья) каким-то чудом заведовала заме­чательная патриотка, журналистка Алла Калентьева, женщина мудрая, умев­шая обходить противодействующие хитросплетения. Она имела свои подходы к главному редактору Г. Холопову. Мой текст странным образом исчез из “портфеля” редакции. Вероятно, приложили руку русофобствующие сотруд­ники журнала, у некоторых из них одна только моя фамилия вызывала при­ступ ненависти.

Что касается темы “размежевания”, то мне представлялось принципиаль­но важным развести ортодоксальную, партийно-номенклатурную установку и живую, корневую русскую мысль. Для меня было вполне очевидным, что между ними не было ничего общего.

Когда в конце восьмидесятых я начал составлять сборник “За алтари и очаги”, то, конечно, в первую очередь, включил в его состав нашу москов­скую элиту. И, разумеется, – Кожинова. Мой выбор пал на его статью “И на­зовёт меня всяк сущий в ней язык...” (заметки о своеобразии русской лите­ратуры)”. Я стремился создать своего рода энциклопедию национальной идеологии и в предисловии указывал на такую задачу: “...собрать под од­ной обложкой статьи, отразившие движение русской народно-патриотичес­кой мысли последних десятилетий. Объединяющим центром книги является Россия, судьба её народа, культуры, литературы и искусства...” Работа Ко­жинова вполне отвечала этим критериям.

Сборник “За алтари и очаги” вышел в 1989 году в издательстве “Советская Россия” – во многом благодаря содействию главного редактора издательства и давнего моего друга Сергея Журавлева. Даже и по прошествии десятилетий я продолжаю получать благодарственные отзывы на этот труд.

С середины 1980-х годов общественная жизнь стала выходить из при­вычных берегов. У преступной горбачёвской катастройки оказалась обратная сторона, расширились границы политической свободы, возможности для гражданской инициативы. Русское движение стало искать новые формы са­моорганизации. Чаще, чем прежде, мы организовывали конференции, твор­ческие вечера, встречи, на которых обсуждали проблемы национальной культуры. Я стремился посильно в них участвовать, и здесь мы весьма час­то пересекались с Вадимом. По преимуществу такие встречи происходили в Москве. Я в те годы регулярно бывал в первопрестольной, по многу раз в год.

Одна из немногих питерских конференций состоялась 18 февраля 1986 го­да. Её организатором выступила кафедра советской литературы Ленинград­ского государственного университета, которую тогда возглавлял известный филолог Л. Ф. Ершов. Событие было приурочено к 50-летию со дня рождения поэта Николая Рубцова, а предметом обсуждения должна была стать “сибир­ская литература”. Инициативу реализовали с размахом, придав конференции республиканский статус. Для проведения предоставили большой и весьма ре­спектабельный конференц-зал университета в здании бывших двенадцати коллегий. Питерская общественность проявила к событию большой интерес, зал был переполнен.

Выступило множество докладчиков из разных городов. Я сделал доклад о творчестве драматурга Вампилова. Конечно же, среди приглашённых был и Кожинов. Он представил глубокий и оригинальный анализ творчества Руб­цова, которого ценил очень высоко. Среди выступавших были Станислав Куняев, Виктор Астафьев, много критиков и литературоведов из разных городов страны. Очень духоподъёмно произнёс свою речь Куняев, закончив словами Достоевского: “Самоуважение нам, наконец, нужно, а не самооплевание”.

По итогам события я записал в дневнике: “Конференция стала символом подъёма национального самосознания русского народа и одновременно его катализатором”.

В тот же день, поздним вечером поехали в гости к питерскому писателю, стойкому патриоту Алексею Леонову. Пригласили Кожинова, Куняева, присут­ствовали также питерцы Н. Утехин, Евг. Туинов. За дружеской чаркой продол­жали обсуждать прозвучавшие доклады, спорили о литературе, оценивали участников. Мне запомнилось, как Кожинов обронил за столом: “В Ленингра­де я вижу одну героическую личность – Любомудрова”.

В дальнейшем многажды, на разных литературных и общественно-поли­тических собраниях мы снова и снова пересекались с Вадимом. Он тогда был чрезвычайно граждански активным, старался не пропускать ни одного сколь­ко-нибудь важного мероприятия, всегда являлся желанным их участником. Москва тогда жила очень насыщенной общественной жизнью.

Помню, как 17 февраля 1989 года мы оба участвовали в учредительном со­брании Клуба друзей журнала “Наш современник” – в тушинском Доме куль­туры “Красный Октябрь”. Кроме Кожинова, там выступали М. Лобанов, Ап. Кузьмин, Ю. Лощиц, И. Стрелкова. Зал, в котором находилось около 700 человек, всех принимал восторженно.

На следующий день, 18 февраля состоялось одно из самых массовых па­триотических собраний того времени – в спорткомплексе “Крылья Советов” в Сетуни.

Туда съехалось несметное число москвичей. Как я потом выяснил, спорт­комплекс вмещает свыше пяти тысяч человек. Чёткой повестки дня не обозна­чили. Все, кто выступал, говорили о судьбе России, о её будущем. Здесь мы снова встретились с Вадимом. Участвовали также Ап. Кузьмин, Мих. Антонов, поэт Ю. Кузнецов, два священника (отец Лев Лебедев, имя второго я не за­помнил), несколько учёных. Вёл встречу С. Семанов. Почему-то он был по­давлен и безумно нервничал, перед началом въедливо выпытывал, о чём каж­дый из нас собирается говорить, очень опасался, чтобы не трогали еврейский вопрос. Особенно волновался за Ап. Кузьмина, помню дословно реплику Сергея (уж процитирую её): “Чтобы только этот идиот не стал говорить о си­онизме”. Могу предположить, что он опасался возможных репрессий “свер­ху”. Но тогда мне это показалось безосновательным и даже смешным... Се­манов даже пообещал Кузьмину “бутылку коньяка”, если тот воздержится от “опасной” проблематики. Таков был наш закулисный “инструктаж”.

Многотысячный зал был чрезвычайно наэлектризован. В одном из секто­ров обосновалась группировка из “Памяти” Дм. Васильева, они вели себя аг­рессивно. Над рядами неоднократно развёртывали трёхцветные имперские знамена, поднимали плакаты “Русскому возрождению быть!”, “Храму Христа Спасителя быть!” и другие подобного содержания. Не раз звучали громкие крики “Да здравствует Россия!”.

Почти все речи, в том числе и Кожинова, завершались бурными аплоди­сментами. “Воспалённость” аудитории я почувствовал на себе: моё выступле­ние раз шесть или восемь прерывали аплодисментами и вроде бы на доста­точно спокойных фразах. На сцене я сидел рядом с Вадимом, и мы постоянно перешёптывались, поражённые тем, что происходило. В какой-то момент Се­манов подозвал меня к себе, посоветоваться – читать ли записки из зала и, соответственно, значит, и отвечать на них. Я посоветовал читать, ко мне при­соединился и Вадим, который очень настойчиво убеждал Семанова в том же. Но, в конце концов, Сергей категорично отказался от чтения записок, о чём мы с Кожиновым весьма сожалели.

Несколько записок я унёс с собой и сохранил их. Вот одна из них: “Поз­вольте пожелать Вам, присутствующим на сцене, нашим именитым и дорогим людям – дорогим для многих и многих Российских сердец – многолетия и по­мощи Божией. Бог Вам всем в помощь”.

Ещё запомнился вечер, посвящённый краснодарскому журналу “Кубань” (29 июля 1989 года), тогда весьма популярному благодаря своим смелым, ос­трым публикациям. Собрались всё в том же, для многих уже привычном ту­шинском ДК “Красный Октябрь”.

Кожинов, конечно же, был среди участников, представил серьёзный, вдумчивый анализ деятельности журнала. Кроме него, выступали Мих. Лоба­нов, Ап. Кузьмин, Пётр Паламарчук. Вёл встречу Павел Горелов, тогда со­трудник издательства “Молодая гвардия” (как вскоре выяснилось, в патрио­тическом движении человек случайный).

В моём дневнике сохранилась такая запись: “Самого Канашкина (главно­го редактора) на этом вечере не было, у него случился сердечный приступ, и он вынужден был остаться в гостинице. Собрание прошло пристойно, без особых всплесков, как происходило нередко прежде. Привыкли уже к та­ким вечерам, да и публика всё та же. Я сидел во втором ряду, меня со сце­ны назвал Лобанов – пришлось встать, поклониться, аплодировали долго. Были записки из зала с предложением дать мне слово, но Горелов просьбу похерил (может, и к лучшему)” (конец записи).

Как я могу судить, Вадим являлся одним из самых энергичных, боевых (и эрудированных) членов сложившегося тогда в Москве патриотического брат­ства, сплочённого, единомысленного, всегда готового отстаивать и пропаган­дировать русскую идеологию, утверждать наш национальный патриотизм.

Позднее, в 1990-е годы “митинговая”, публичная составляющая русского освободительного движения стала ослабевать. Повлиял и бандитский танко­вый расстрел “Белого дома” в октябре 1993-го. В этот период реже доводи­лось видеться с Вадимом. Но я, конечно, продолжал следить за его статьями и книгами, число которых увеличивалось по нарастающей. В серии ЖЗЛ он опубликовал прекрасную книгу “Тютчев”, создав объёмный, содержательный и во многом по-новому истолкованный портрет гениального поэта и политиче­ского мыслителя.

А на исходе девяностых (накануне его неожиданной кончины) произошёл особенно мощный прорыв в публикации новых кожиновских произведений. Один за другим он выпускает объёмные труды по истории России XX века: “Черносотенцы и революция” (1998), “История России. XX век. 1901-1939” (1999), “История России. XX век. 1939-1964” (1999), “История Рос­сии и русского слова” (1999).

Эти книги, их высокий исследовательский уровень поставили Кожинова в первый ряд русских историков и мыслителей своего времени, вместе с О. Платоновым, М. Назаровым, И. Шафаревичем, И. Фрояновым, Л. Гуми­лёвым и другими. Особую ценность, на мой взгляд, имеет его труд об истории черносотенного движения и сопутствующей ему эпохи – кануна и периода ре­волюций 1917 года. С такой тщательностью, с таким вниманием до Кожинова эту тему не изучал никто. Он раскрыл не только глубинную народность, корне­вой патриотизм, благородство, бескорыстие и самоотверженность “чёрной сотни”, неотразимую силу её идеологии, но и невероятную прозорливость, пророческую мудрость черносотенных вождей. Их предсказания русской ката­строфы сбылись с поразительной точностью.

В своих исторических произведениях Кожинов показал себя необычайно кропотливым и въедливым учёным, обнаружив бесстрашное стремление к правде, умение обобщать огромное количество фактов, мнений, свиде­тельств, добиваться объективности и непредвзятости в оценках имён и собы­тий столь сложной и противоречивой эпохи.

В исследовании исторических узлов и конфликтов начала XX века автор убедился сам и убеждает читателя в том, сколь точными, обоснованными предстают суждения и оценки о своём времени очевидцев, свидетелей чер­носотенного направления (в отличие от кадетско-либеральных и красносотен­ных взглядов, показавших свою абсолютную несостоятельность), таких как Иоанн Кронштадский, М. Меньшив, В. Розанов, С. Булгаков, А. Шмаков, Н. Марков, И. Родионов, П. Ковалевский и другие истинные духовные вожди русского народа. Увы, они тогда не были услышаны и не могли победить – эту трагедию Кожинов также подробно исследовал.

То, что было открыто черносотенным мыслителям природной мудростью зрения, их обострённым национализмом, любовью к своему родному племе­ни, от Бога полученным даром проницательности, – спустя столетие Кожинов смог подтвердить, опираясь на неотразимую реальность всего, что случилось с Россией в XX веке, суммировав всю совокупность источников, документов и свидетельств трагического столетия.

Историку помогла основательность и точность методологического инстру­ментария. Кожинов убедился, что познать правду истории можно, только рас­путав три главных политических узла, три “вопроса”: русский, еврейский и масонский, с чем автор и справился более чем успешно.

Я не берусь утверждать, что взгляды и оценки Кожинова свободны от не­достатков. Представляется спорным мнение, будто Православие и идея ис­тинной монархии “не способны возродиться и стать основной опорой бытия страны”. Ложной (многократно опровергнутой) является и идеология евразийства, поддержанная историком. Наконец, не могу согласиться с огульным отрицанием расовых проблем и понятий, самой науки расологии, евгеники, вопросов расовой гигиены и чистоты. Эти темы Кожинов отвергает с порога, совершенно бездоказательно объявляя “характерным западным мифом”. Но названные изъяны не имеют первостепенного значения и не влияют на об­щую мою высокую оценку исторических трудов автора.

С глубокой печалью вспоминаю панихиду по Вадиму (я присутствовал на ней) в конференц-зале Института мировой литературы, которому он отдал не одно десятилетие. Пришло множество людей, в надгробных речах звучала пронзительная скорбь. Сердце сжималось от боли, от сознания того, что уже более никогда мы не увидим рядом с собой этого выдающегося русского Че­ловека, благородного гражданина, блистательного учёного и публициста, ду­шевного друга, так много сделавшего для России.

Марк Любомудров


 
Поиск Искомое.ru

Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: "Русская беседа"