На первую страницу сервера "Русское Воскресение"
Разделы обозрения:

Колонка комментатора

Информация

Статьи

Интервью

Правило веры
Православное миросозерцание

Богословие, святоотеческое наследие

Подвижники благочестия

Галерея
Виктор ГРИЦЮК

Георгий КОЛОСОВ

Православное воинство
Дух воинский

Публицистика

Церковь и армия

Библиотека

Национальная идея

Лица России

Родная школа

История

Экономика и промышленность
Библиотека промышленно- экономических знаний

Русская Голгофа
Мученики и исповедники

Тайна беззакония

Славянское братство

Православная ойкумена
Мир Православия

Литературная страница
Проза
, Поэзия, Критика,
Библиотека
, Раритет

Архитектура

Православные обители


Проекты портала:

Русская ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
Становление

Государствоустроение

Либеральная смута

Правосознание

Возрождение

Союз писателей России
Новости, объявления

Проза

Поэзия

Вести с мест

Рассылка
Почтовая рассылка портала

Песни русского воскресения
Музыка

Поэзия

Храмы
Святой Руси

Фотогалерея

Патриарх
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Игорь Шафаревич
Персональная страница

Валерий Ганичев
Персональная страница

Владимир Солоухин
Страница памяти

Вадим Кожинов
Страница памяти

Иконы
Преподобного
Андрея Рублева


Дружественные проекты:

Христианство.Ру
каталог православных ресурсов

Русская беседа
Православный форум


Подписка на рассылку
Русское Воскресение
(обновления сервера, избранные материалы, информация)



Расширенный поиск

Портал
"Русское Воскресение"



Искомое.Ру. Полнотекстовая православная поисковая система
Каталог Православное Христианство.Ру

Литературная страница - Библиотека  

Версия для печати

Убеждение

Из новой автобиографической книги

Сегодня, накануне девятого дня кончины Михаила Петровича Лобанова, русского писателя, фронтовика, одного из ярчайших представителей русского национального возрождения в 60-70-е годы ХХ века, мы  публикуем фрагмент из новой книги писателя.


Убежденье хоть не скоро

Возникает – но зато

Кто Колумба Христофора

Переспорить мог? Никто.

Я.П. Полонский

У Марины Цветаевой есть такие стихи: Что, если б знамя мне доверил полк, / И вдруг бы ты предстал перед глазами – / С другим в руке, – окаменев, как столб, / Моя рука бы выпустила знамя...

Ну, для женщины, да ещё такой безгранично свободной во всём, как на­званная поэтесса, «кульбит» со знаменем не удивителен, но ведь падко на это же и подавляющее большинство мужских особей рода человеческого вообще, как и та массовая готовность менять свои убеждения, которая прокатилась по нашей стране во времена «перестройки-революции». Всегда было мало людей идеи, убеждения, готовых не предавать, жертвенно отстаивать их (здесь я не говорю об истинно верующих, это особый разговор). В. В. Розанов в связи с Достоев­ским говорил о «золотом слове» у писателей (связанном у него с Христом), и этим «золотым словом» я назвал бы «убеждение». Как-то я поставил перед со­бой задачу: читая серьёзные книги (духовных лиц, историков, государственных деятелей, учёных, писателей), отмечать у них слово «убеждение» и выписывать содержание его. И передо мною открылись квинтэссенции русской мысли, ду­ховности, грани бытия, национальных характеров. Приведу из огромного коли­чества сделанных мною выписок только некоторые. Итак, об убеждениях.

В «Войне и мире» Толстого Кутузов «был убеждён, что ему было предназ­начено спасение России и что потому только, против воли государя и по воле народа, он был избран главнокомандующим. Он был убеждён, что он один в этих трудных условиях мог держаться во главе армии, что он один во всём мире был в состоянии без ужаса знать своим противником непобедимого На­полеона <...>».

* * *

«Таково убеждение автора статьи о западной и русской образованности. Поставив с одной стороны рассудочность и раздвоенность, с другой – разум­ность и цельность как начала, составляющие различие между двумя областя­ми мысли, он, как мне кажется, определил с совершенною ясностью ту новую точку зрения, с которой наука должна и будет рассматривать явления Право­славного и западного мира».

(Алексей Хомяков. Всемирная задача России. По поводу статьи И. В. Ки­реевского «О характере просвещения Европы и о его отношении к просвеще­нию России»)

* * *

«Мы, петрашевцы, стояли на эшафоте и выслушивали наш приговор без малейшего раскаяния <...>. Не годы ссылки, не страдания сломили нас. На­против, ничто не сломило нас, и наши убеждения лишь поддерживали наш дух сознанием исполненного долга. Нет, нечто другое изменило взгляд наш, на­ши убеждения и сердца наши <...> Это нечто другое было непосредственное соприкосновение с народом, братское соединение с ним в общем несчастий, понятие, что сам стал таким же, как он, с ним сроднён и даже приравнен к са­мой низшей ступени его. <...>...Я был, может быть, одним из тех <...>, ко­торым наиболее облегчен был возврат к народному корню, к узнанию русской души, к признанию духа народного».

(Фёдор Достоевский. «Дневник писателя»)

* * *

«Убеждение – если оно есть действительное убеждение – покупается по большей части ценою умственных и нравственных процессов, более или ме­нее продолжительных переворотов в душевном организме <...>, а не прихо­дит с ветра».

(Аполлон Григорьев. «Апология почвенничества»)

* * *

«Убеждения самые разнообразные, самые противоречивые уравниваются перед безграничной злобой похотливой легковесности, все они подлежат пре­следованию и казни потому только, что называются убеждениями и напоми­нают о существовании ненавистной мысли».

(М. Е. Салтыков-Щедрин. Из публицистики)

* * *

«Что же такое «нищета духа»? Или что значит «быть нищим духом»? Быть нищим духом значит иметь духовное убеждение в том, что мы ничего собст­венно своего, кроме грехов, не имеем, а из доброго имеем только то, что по­дал и подаёт Бог <...> Короче, нищета духовная есть смиренномудрие».

(Святой Праведный Иоанн Кронштадтский)

* * *

«Каждое утро, когда я просыпаюсь и творю молитву, я смотрю на пред­стоящий день, как на последний в жизни, и готовлюсь выполнить все свои обязанности, устремляя уже взоры в вечность. А вечером, когда опять воз­вращаюсь в свою комнату, то благодарю Бога за лишний дарованный мне в жизни день. Это единственное следствие моего постоянного сознания бли­зости смерти как расплаты за убеждения. Порою, однако, я ясно чувствую, что должен наступить день, когда замысел убийцы наконец удастся».

(П. А. Столыпин / Г.Сидоровнин. «П. А. Столыпин. Жизнь за Отечество. Жизнеописание (1862-1911)»).

* * *

Только искренность, сила убеждений способна вдохнуть в творение дол­гую жизнь, сопричастность вечности. Но что я могу сказать о своих убежде­ниях? Думаю, что без твёрдого убеждения я не мог бы написать своей статьи (с правдой о голоде в Поволжье в 1933 году) «Освобождение» (журнал «Вол­га», 1982, N10), вызвавшей такой резонанс в нашей стране и за рубежом, осуждающее решение ЦК КПСС по команде Генсека Ю. Андропова.

Должен сказать, что убеждение никогда не было для меня рационалисти­ческим, головным, оно возникало, развивалось, обогащалось из опыта жиз­ни, моих связей с миром, как человека внутреннего, подотчётного больше сердцу, чем рассудку. Я столько вложил «сердца» в свою первую книгу «Ро­ман Л. Леонова «Русский лес» (1958), особенно в понимание народного ха­рактера Ивана Матвеевича Вихрова, великого учёного-лесовода и великого патриота, что Леонид Максимович почувствовал это, и наш разговор с ним после выхода моей книги был, что называется, на одной волне. Как-то он пи­сал мне: «Большое спасибо за всегдашнее Ваше доброе ко мне отношение. Правду сказать, оно весьма скрашивает мне действительность и потому име­ет для меня лекарственное значение».

«Любовь критика» – так называлась рецензия Д. Старикова на мою книгу о Леонове («Литгазета», май 1959). Может быть, этой любовью и обеспечено то, что эта книга и сегодня, спустя почти шестьдесят лет после её издания (1958), по отзывам в печати, не потеряла своего живого звучания.

У Вадима Кожинова есть статья «Позиция и понимание» (в кн. «Судьба России», М., 1990), написанная в связи с моим «Освобождением» (1982). Здесь на примере двух авторов Михаила Лобанова и «демократа» Адамовича показано, в чём различие между «пониманием» и «позицией».

Вадим Кожинов пишет, что в рассуждениях Адамовича о героинях его книги, испытавших ужасы оккупации, – рассуждениях, написанных одновре­менно со статьёй Лобанова, есть такая фраза: «Кажется, что полесские жен­щины-колхозницы все начитались... Достоевского... будто списывает кто-то с книг... Достоевского саму жизнь и подсовывает нам...» Что же касается До­стоевского, Михаил Лобанов, невольно опровергая А. Адамовича, говорил в той самой статье: «Исторический опыт, пережитый нашим народом в XX ве­ке, опыт ни с чем не сравнимый по испытаниям и потерям, перевернул мно­гие предшествующие представления о ценностях, в том числе и в литературе. Этот опыт превзошёл всё, что только могло быть предсказано в прошлом, в том числе и все провидения Достоевского».

Вадим Кожинов спрашивает: «Почему же такое «расхождение» возникает между тем, что писали во времена «застоя» М. Лобанов и А. Адамович?.. Ада­мович просто не понимал того, что давно понял Лобанов... И уж, конечно, Адамович не понимал высказанной семь лет назад мысли о том, что жизнь XX века далеко превзошла провидения Достоевского... В конечном счёте де­ло заключалось в том, что Адамович принадлежит к литераторам, чья деятель­ность исходит не столько из понимания реальной истории и современности, сколько из такого типа организации сознания, который хорошо определяется словом «позиция». «Типичный образчик «позиции», основанной не на реаль­ном понимании дела, а только на желании что-нибудь «заклеймить». «Вооб­ще, любая «позиция» (а не понимание) – плод всё того же неукротимого стремления к волюнтаристской «переделке бытия».

«В заключение вернусь к статье Михаила Лобанова, – пишет Кожинов, – с которой я начал разговор. В ней проникновенно сказано о ни с чем не срав­нимом историческом опыте, пережитом нашим народом в XX веке. И если мы пренебрежём этим опытом, мы не только слишком много потеряем, но и на­верняка обречём себя на гибель. А один из важнейших уроков этого опыта – ни в коем случае не руководствоваться в своём мышлении и действии самой что ни на есть привлекательной «прелестной» (вспомним древний смысл это­го слова, означающего сатанинский соблазн) «позицией». Ибо любая «пози­ция» – это орудие политиканства, а не реальной, творческой политики».

Продолжая начатый Вадимом Кожиновым разговор о понимании, следует сказать, что иногда «понимание» может достигать высот, когда оно становит­ся открытием нового бытия. Иван Аксаков в 1848 году, в возрасте 25 лет пи­сал: «Надо жить, отвергая жизнь... Рушится быт повсюду; вместо тепла пред­ложен воздух горних высот <...> уже вместилось в нас это убивающее жизнь понимание...» (И. С. Аксаков. Письма к родным. 1844-1849). И это пишет молодой человек, вспоенный, вскормленный «теплом» быта, самой атмосфе­рой любви и дружбы многодетной семьи, здоровой, казалось бы, стабильной основой христианского духа. И сколько в этом «убивающем жизнь понимании» предчувствия грядущего выветривания бытия, человеческих душ, энтропии мира. И как поверхностно, узко мироощущение западников, всякого рода ге– гелистов, позитивистов, прогрессистов, нынешних либералов, «демократов» в нашей стране с их революционной чесоткой, маниакальной «позицией» пе­ределать русский народ, уничтожить Россию как самобытную православную цивилизацию.

Как сказано поэтом: «убежденье хоть не скоро возникает», но сказать то же самое можно и о понимании. Говоря о пагубном влиянии на писателя «внутреннего цензора», В. Астафьев пишет: «Так что извините, не знаю пока, кроме Твардовского «По праву памяти», другого произведения современника, свидетельствующего об отсутствии внутреннего цензора. Но опять же воз­раст... Или вот Лобанов, написавший о нашей литературе статью «Освобож­дение», за которую его хотели очень уничтожить. Но он-то точно не из моло­дых. Помните у Чехова: «По капле выдавливать из себя раба»? Но это раба! А чтобы внутреннего цензора, эту глисту, страшная, долгая кропотливая ра­бота» (В. Астафьев, из интервью // Сельская жизнь. 1988. N1).

Именно потому мои статьи, книги вызывали такой широкий обществен­ный резонанс, что они писались без сковывавшего мысль «внутреннего цен­зора», при внутренней свободе, что называется «прямо», от сердца к сердцу. Тогда-то, кстати, и возникает взаимопонимание между автором и читателями, усвоение самого смысла понимания. Но тогда же и накидывались на меня, множились недруги.

Как две предыдущие мои статьи «Просвещённое мещанство» («Молодая Гвардия», 19б8, N4) и «Освобождение» (журн. «Волга», 1982, N10), этапной стала в моём творчестве и статья «Слепота» («Наш современник», 1991, N11). Написанная в острейшем духовном предчувствии надвигающейся гибели ве­ликого государства, статья и произвела своё действие на читателя обнажён­ностью моей реакции на происходящее как на личную трагедию. Помнится, как сразу же после публикации её мне позвонил Игорь Шафаревич и сказал, что его поразила «духовная сила статьи». И вот недавно, спустя уже четверть века, как она вышла, звонит мне выпускник моего литинститутского семина­ра, прошедший войну в Чечне, Виталий Носков и говорит, что перечитал ту мою давнюю статью «Слепота» и что она имеет «государственное значение».

Не побоюсь повторить давно известное: сколько вложено в слово, столь­ко и отзовётся.

Вадим Кожинов назвал меня «наиболее полнокровно – из известных мне моих современников – воплотившем в себе русскую духовную стихию».

Высшей формой убеждения является вера. В атеистической обстановке 60-начала 80-х годов минувшего столетия работать в идеологической облас­ти (в том же Литературном институте им. А. М. Горького, где я руководил се­минаром прозы) «открыто верующему» не было возможности. Не знаю, прав ли я, но у меня оправданием было то, что я высказал как-то однажды Леониду Максимовичу Леонову: «Когда будет перепись населения, то нельзя скрывать своей веры, отречёшься от Христа, и Он отречётся от тебя». «Нет, нет!» – замахал руками Леонид Максимович. После духовного переворота во мне в начале 1963 года в своих книгах, в общении со студентами я оставался «внутренним» христианином. Знаменитый священник, он же писатель Димит­рий Дудко, писал о том времени (60-70-е – начало 80-х годов): «Я Лобанова давно уже заметил по его произведениям, они мне очень нравились, были удивительно духовны. Как он всё хорошо понимал в безбожный период в на­шей стране и безбоязненно обо всём говорил. Его статья «Освобождение» на­делала большой переполох. Лобанова наказали. Вот они – герои, а всё вы­ставляют кого-то, кто им ив подмётки не годится. Мучаются другие, а лавры пожинает кто-то, но забывают враги, что есть Промысл Божий, есть Грозный Судия, по выражению Лермонтова: «Тогда напрасно вы прибегнете к злосло­вью, оно вам не поможет вновь...» Я почувствовал в Лобанове по духу срод­ное мне» (Священник Димитрий Дудко. «Шторм или пристань». М., 2001).

Когда студенты знали, догадывались, за какую «духовность» разносят ме­ня в печати, на партийных собраниях, учёном совете Литинститута, так и я до­гадывался, знал о скрытой вере некоторых из них.

...Мы сидели с моим студентом поздно вечером после семинара вдвоём в пустой аудитории (N 11) и говорили о его дипломной работе. Шла она у не­го туговато, писал он под Пруста – одна фраза почти на страницу, – нельзя было понять, о чём идёт речь. Я советовал ему взять какую-нибудь реальную историю из собственной жизни или даже услышанную от других, чтобы была опора на предметность, «натуру», что он впоследствии и сделал (и защитил дипломную работу). А тот наш разговор в пустой аудитории закончился так. В голосе моего собеседника послышалась нотка проповедничества, в лекси­ке – «отцы церкви», на что я, расставаясь с ним, сказал ему: «Володя, то, что ты сейчас говорил мне, помолчи об этом на экзамене по марксизму-лениниз­му, там другие «отцы», тебя не поймут, и останешься сиротой для Литинсти­тута». К счастью, отцы марксизма не распознали, с кем имеют дело, и уж не знаю, какими средствами ухода от опасности, но экзамен по грозному пред­мету был сдан. Было это с выпускником моего семинара Владимиром Орлов­ским, который впоследствии стал игуменом Дамаскиным (Орловским), из­вестным автором книг о новомучениках и исповедниках Российских XX века, секретарём Синодальной комиссии по канонизации святых.

Встретился как-то с другим своим бывшим «семинаристом». Он рассказал мне, что написал письмо в Организацию Объединённых Наций о «современном положении человечества» с целью его совершенствования. И уже спустя мно­го лет получаю от него письмо с фотографией его в монашеском одеянии. У меня невольно вырвалось: «Пономарёв! Юра Пономарёв!» Пять лет учился в Литинституте, выдумывал рассказы, интересных героев. А самое интересное, неожиданное, оказывается, он сам. Это тогда, в первую минуту поразило ме­ня, а потом увело в раздумье: сколько неожиданного, таинственного в жизни! От письма в ООН, от «общечеловеческого проекта» – к Евангелию, от Юры По­номарёва – к отцу Феодору, монаху Александро-Свирского монастыря (Ленин­градская область). Мы переписываемся, встречаемся у меня в Москве.

Однажды, в самый разгар шума в печати о моей статье «Освобождение» получаю пакет от Василия Белова, открываю и вижу большую рукопись о моей статье, подпись – Евгений Булин. Неизвестный мне Булин из Башкирии послал свою статью обо мне Белову, а тот переслал её мне, вскоре и я получил ту же статью от самого автора. Видно, что молодой человек талантлив, явно с «ду­ховными запросами». Потом мы познакомились, когда он поступил в Литин­ститут, и хотя занимался на семинаре критики, но часто ходил на мой семинар прозы, даже когда закончил Литинститут, записывал нужное для него.

С «перестройкой» Евгений Булин уехал в Америку, у него там был родствен­ник по жене – Николай Иванович Тетенов (редактор журнала «Русское самосо­знание»). Работал маляром, поступил в Свято-Троицкую духовную семинарию Русской Зарубежной Церкви в Джорданвилле, но после окончания первого кур­са (из шести) вернулся в Россию и стал служить в храме Покрова Божией Ма­тери в Раменском районе под Москвой. У меня есть фотография: трогательно видеть небольшой храм, малое «стадо Христово» – приход в составе неизмен­ных старушек, шествие их, возглавляемое батюшкой... Увидел я его в Литин­ституте, на выступлении перед моими студентами замечательного русского писателя отца Ярослава Шипова, и что-то дрогнуло во мне: показался он мне постаревшим – в его-то годы! Хотя «иго» это и «благо», но сколько духовных, душевных, физических сил требует служение Церкви, Христу, более тяжкого подвига и нет. А тут он ещё задел во мне какой-то недозволенный нерв: же­на Татьяна (она была на этой встрече) передала мне, что в моё отсутствие (я выходил из аудитории) на вопрос студентов, что стало толчком на его пу­ти к вере, отец Евгений сослался на моё духовное влияние на него... Сейчас он служит в храме Михаила Архангела в селе Загорново в Подмосковье.

Как-то в конце 80-х годов мы втроём – Женя Булин (вернувшийся из Аме­рики), Николай Тетенов и я – приехали в подмосковное Черкизово, где служил в храме отец Димитрий Дудко. Незабываемые сутки, проведённые с дорогим батюшкой! Днём мы прогуливались с ним по берегу Москвы-реки, удивитель­но широкой здесь, разговаривали на разные темы, о литературе, которую он очень любил, сам писал, изливал в простодушной форме свою открытость на все дары земного бытия, принимая и самое горестное, трагическое в своей жизни как «подарок от Бога» (одноимённое название его автобиографической повести с пронизывающей правдой о деревенском детстве в 30-х годах про­шлого столетия).

Батюшка любил встречаться с молодёжью, не раз приходил на мой семи­нар побеседовать с молодыми авторами, переходя от одного студенческого стола к другому, выслушивал, приложив руку к уху, вопросы, отвечал просто и мудро. Выпускники Литинститута хорошо помнят его. Валерий Шелегов (из Канска Красноярского края), десятилетиями поздравляющий меня со все­ми праздниками, вспоминает, как отец Димитрий спас его, вывел из тяжкого недуга. Преподавательница Литинститута Светлана Молчанова в трудное для неё время по моему совету обратилась к отцу Димитрию, и за помощь его по­жизненно благодарна ему. Был случай, когда один из моих выпускников, ре­жиссёр по профессии, кажется, из Новочеркасского театра, ночью звонит мне в каком-то запале, путаясь в словах, кричит, что хочет покончить с собой, не может жить, что ему делать, куда обратиться, срочно, сейчас же. И первая моя мысль – не о «скорой помощи», не о психиатрической больнице, о том, что было бы в порядке вещей, – а к отцу Димитрию. Я дал «ночному голосу» отца Димитрия телефон, и слыша, как «голос» понемногу успокаивается, про­сил его звонить отцу Димитрию не сейчас, а утром. Днём же узнал, что батюш­ка «отвёл беду».

Истории, связанные с церковностью студентов, порой заканчивались нео­жиданным исходом, означавшим, что общественная жизнь была сложнее, бо­гаче «тенденции времени». Священник, известный писатель Владимир Чугунов вспоминает: «Хождение в церковь чуть не обернулась нашей троице исключени­ем из Литинститута. Как узнал позже, по просьбе М. П. Лобанова он (ректор Литинститута В. К. Егоров. – М. Л.) обратился к своим бывшим коллегам из ЦК ВЛКСМ, те – к коллегам из КГБ, и кампанию прекратили, а уж казалось бы всё» (Владимир Чугунов «Преодоление неофитствующего максимализма». «Ли­тературная Россия», 04.04.2014). Одним из этой «троицы» был мой «семина­рист» Геннадий Рязанцев, об этом я рассказывал в своих мемуарах (кн. «В сра­жении и любви», 2003). Впоследствии он стал священником в Липецке.

В годы горбачёвской «перестройки» и ельциновщины вроде бы был ос­лаблен внешний контроль властей над Церковью. Помнится, с каким подъё­мом прошло в Новгороде празднование тысячелетия Крещения Руси в мае 1988 года, как вибрировал мост через реку от шествия многотысячной толпы к местному Софийскому собору... Уже не одни «белые платочки» можно было видеть в храмах, их стали заполнять массы людей, вереницы молодёжи шли сюда, чтобы венчаться, крестить своих детей. Все эти плодотворные призна­ки возрождения Православия в России активизировали и враждебные ему си­лы. Главный идеолог «перестройки», её «архитектор», он же член Политбюро А. Яковлев рассчитывал на некий торг, отправляясь в поездку в Оптину пус­тынь: мы передаём церковникам Оптину пустынь, а они должны уступить – отойти от «устаревших догматов», то есть отказаться от Православия, кото­рое, как известно, немыслимо без вековых, традиционных догматов. И хотя эта сделка не могла состояться, сама плюралистическая политика властей ве­лась явно не в пользу Церкви.

В моей книге «В сражении и любви» мелькают имена околоцерковных диссидентов, ничтожных самих по себе, ныне уже никому не известных, ко­торые своей агрессивностью, сплочённостью, общей ненавистью к Право­славной Церкви, как моль, пытались точить её здоровое тело, сеяли подлые наветы против Московского Патриархата. И поддерживал их в этом Солжени­цын, обвинявший Патриарха Пимена... во лжи («Но после лжи какими рука­ми совершать Евхаристию?» – из «великопостного письма» «Всероссийскому Патриарху Пимену», 1972).

Моя связь с Церковью по интенсивности переживания более всего относит­ся к периоду Патриаршества Святейшего Пимена (3 июня 1971 – 3 мая 1990). В моей памяти он остался своим суровым обликом, величественным в богослу­жении, чётким, на весь храм, голосом необычайной красоты. Тогда кафедраль­ным был Богоявленский (Елоховский) собор, и я посещал проходившие там па­триаршие службы, почти всегда на Страстной седмице. Помню, как однажды в Великий Пяток, стоя у вынесенной из алтаря Плащаницы, опираясь на жезл, он произнёс такую проповедь в нескольких словах, повторяя кого-то из Отцов Церкви: «Что мы можем сказать в этот час? Мы можем только молчать и плакать».

Избранный Поместным собором на первосвятительское служение, Патри­арх Пимен обозначил главным в деятельности Патриархии сугубо бережное от­ношение к православному вероучению, к каноническим основам церковного строя. «Я хочу, чтобы наше богословие было всегда сугубо ортодоксальным... Мне хотелось бы... чтобы традиции Русской Православной Церкви неукосни­тельно сохранялись <...>« (История Русской Церкви. 1917-1991. Книга девятая. Издательство Спасо-Преображенского Валаамского монастыря, М., 1997).

И Патриарх Пимен от начала до самого конца своей деятельности как Предстоятеля Русской Православной Церкви твёрдо стоял на незыблемом со­хранении в ней традиции, оберегая её, защищая от диссидентствующей об­новленческой заразы.

Мало кто, только близкие к Патриарху люди знали, как он в последние го­ды страдал от тяжкой болезни. Врачи настаивали на операции, но Патриарх отказался, вверяя свою судьбу воле Божией. Во время отпевания Святейше­го Патриарха Пимена Католикос-Патриарх всей Грузии Илия II в своём слове соболезнования сказал: «Когда мы со стороны смотрим на жизнь Святейшего Патриарха Пимена, то видим только величие и славу, вспоминаем торжест­венные богослужения, но не видим тяжёлых испытаний, которые он перенёс, бессонных молитвенных ночей, слёз и страданий, того тяжёлого креста, кото­рый он нёс на своих раменах. Святейший владыко, прости нас за нашу бли­зорукость!» (Там же. С. 479).

А я вижу Святейшего Патриарха Пимена таким, каким видел его последний раз в Богоявленском соборе в 3-ю неделю Великого поста, Крестопоклонную, медлительно шествующего в толпе верующих при знобящем душу песнопении: «Кресту Твоему поклоняемся, Владыко, и святое воскресение Твое славим»...

Осенью 1990 года в Италию, на Капри, на конференцию «Религия и куль­тура» выезжала группа писателей, сотрудников Института мировой литерату­ры (ИМЛИ), в составе которой был и я. Тема разговора был задан тогдашним епископом Никандром, который решительно провёл непроходимую границу между религией и культурой: резко, бескомпромиссно противопоставил вер­тикальную линию самопознания – связь с Богом – с горизонтальной – связи с культурой, не допуская абсолютно никакой возможности их взаимопроник­новения. Другие выступавшие защищали культуру, «проводника божествен­ной просветлённости», видели её и там, где её быть не могло (в «серебряном веке»), в «воскрешении» (не в воскресении) Н. Фёдорова, в «Розе мира» Д. Андреева, в «пассионарности» Гумилёва (не в исихазме Паламы). Звучали имена модных зарубежных философов, и почти ничего не говорилось о Пра­вославии. В своём выступлении я говорил о том, сколько духовной смуты вне­сла в прошлом, да и теперь вносит философствующая интеллигенция, как боролись с этим лучшие наши русские мыслители и иерархи Церкви, что в ны­нешнее катастрофическое для России время испытывается наша тысячелетняя вера и единственной «твердыней духа» для сближения всех здоровых творче­ских сил может быть только Православие. Под таким названием «Твердыня духа» и было опубликовано моё выступление в газете «Литературная Россия» (11 января 1991).

В моём возрасте писать о литературе (когда надо бы отчитываться перед «высшей инстанцией» за всю прожитую жизнь) вроде как «несолидно», несе­рьёзно, но что делать, если эта литература стала моей проклятой долей, тем более что от неё неотделимо то, что я считаю своим убеждением. О моей по­жизненной верности своим убеждениям говорил даже такой рьяный либерал, мой гонитель, как Анатолий Бочаров, начиная наш с ним еженедельный ди­алог в «Литературной газете»: «Рад возможности провести диалог с Вами, Михаил Петрович, критиком, твёрдо отстаивающим уже не один десяток лет свои взгляды, в отличие от многих вертодоксов, если вспомнить выражение Л. Леонова. Взгляды у нас, правда, разные на всё, что происходит в литера­туре. Да и не только в литературе» («Литературная газета», 6 сентября 1989).

Здесь я должен прервать начатый диалог и привести слова К. Аксакова: «добросовестное глубокое убеждение уже по одним этим качествам заслужи­вает уважение. Как скоро оно ошибочно, оно требует добросовестного опро­вержения, требует спора дельного, а не выходок <...> часто наполненных разными искажениями и клеветами, взводимыми на противника...» Вро­де бы воздав должное своему оппоненту «за твёрдое отстаивание уже не один десяток лет своих взглядов», А. Бочаров в итоговом обсуждении диало­гов называет мои вполне резонные суждения «мракобесием», не приводя ни­каких доказательств этого лихого приговора. Сам пленник безнадёжной язы­ковой серости, он не понимает той разницы, которая может существовать между оппонентами, что понимает, скажем, другой либерал, который, не при­нимая моего толкования народности А. Н. Островского в моей книге о нём, всё же считает нужным оговориться: «Скажу искренне, автор, безусловно, та­лантлив. Слогу его можно позавидовать. Многие рассуждения интересны, есть места просто отличные». Но отмечено здесь как главное – именно слог, в наше время ни о каком слоге в литературе уже не говорят, хотя это главная особен­ность творческой индивидуальности, и многозначительно как бы проходное замечание автора статьи, видящего в разбираемой им книге об Островском с её «завидным» слогом, с её стотысячным тиражом «перехват целого поко­ления читателей» (В. Кулешов «А было ли «Тёмное царство?» «Литературная газета», 19 марта 1980 г.).

Небезызвестный «в узком кругу» идеолог режима 90-х годов, он же автор постмодернистского романа о них В. Сурков в одной из своих лекций перед активистами партии «Единая Россия» привёл высказывание Н. Бердяева о дворянстве, как о «белой кости», существование которой «есть не только со­словный предрассудок», но и «антропологический факт». Но у Бердяева есть и такие слова: сословный аристократизм кончился, наступило время «духов­ного аристократизма», которым могут быть отмечены люди любого сословия, социальной группы. В сущности, это то же самое, о чём говорил до него ещё И. Аксаков, потомок тысячелетнего дворянского рода, который в середине XIX века выступил за упразднение дворянства как привилегированного сосло­вия и в своей «теории общества» писал: «Общество, по нашему мнению, есть та среда, в которой совершается сознательная умственная деятельность из­вестного народа, которая создаётся всеми духовными силами народа, разра­батывающими народное самосознание... Общество образуется из людей всех сословий и состояний – аристократов самых кровных и крестьян самой обыкновенной породы, соединённых известным уровнем образования».

О писателях Пушкин говорил: «Писатели во всех странах есть класс самый малочисленный из всего народонаселения <...> Что значит аристократия по­роды и богатства в сравнении с аристократией пишущих талантов? Никакое богатство не может перекупить влияние обнародованной мысли».

Впрочем, заведённый «по Бердяеву» разговор о «белой кости», что назы­вается, – «пристегай к кобыле». Имеется в виду «элита» другая, современная, а вот какая она – об этом говорит В. Сурков в своей лекции. «Одно из самых важных достижений 90-х годов, мне кажется, то, что в такой достаточно зоо­логический период нашего развития к ведущим позициям пробились по-на­стоящему активные, стойкие, целеустремлённые и сильные люди, «материал для формирования нового, ведущего слоя нации». Мне вспоминается, когда на отпевании поэта Виктора Кочеткова священник говорил, как много умира­ет молодого возраста от тридцати до сорока лет предпринимателей. Выходит, не такие уж сильные люди. О тех же, на кого делает ставку В. Сурков, как на «новых дворян», хорошо говорит врач: «Я ушла из частной (бывшей ведомст­венной) клиники из-за того, что осточертело прыгать вокруг «больших боссов», с устрашающей регулярностью укладывающихся в стационар с похмельным синдромом. Вместо того чтобы заниматься тяжёлыми пациентами, приходится оказывать «знаки внимания» «элитным деятелям» («Литературная газета», N 16, 19-25 апр. 2006 г.) Кто не знает, через какой криминал, разбой, через какие кровавые преступления, трупы соперников по грабежу пробивались «к ведущим позициям» упомянутые «сильные люди», материал для формиро­вания нового ведущего слоя нации». И от этого «одного из самых важных до­стижений 90-х» тянется кровавый шлейф к нашим дням, отравляя смрадом нравственного разложения всё наше бытие. Таким же продуктом «зоологичес­кой среды» 90-х, как хищное предпринимательство, стали и метастазы господ­ствующей у нас разрушительной идеологии (при лицемерном отказе режима от всяких идеологий). Вот он, кодекс «новой морали», ненавистничества: «боль­ше наглости» (Чубайс); «брезгливость к жалости» (Д. Быков); «русский фа­шизм страшнее немецкого» (Швыдкой). В своё время П. А. Флоренский пи­сал о русских поэтах: «Гонимые, окружённые помехами, с заткнутым ртом... Процветали же всегда посредственности, похитители чужого» («Из письма к родным», Соловки, 1937). Ныне эти «похитители чужого», дети кровавых 90-х, вполне естественно вошли в дьявольскую систему обогащения как «ус­пешные писатели». После «новых русских» в «новой России» – «новые реали­сты», прочие «нашисты» в литературе с той же хищнической хваткой, наглым безъязычием, плебейством всяческих «елтышевых», и всё это щедро поощря­ется правительственными государственными премиями.

Священник Владимир Соколов в своей книге «Мистика или духовность? Ере­си против христианства» (М., 2012), обоснованно выделяя проблему таланта в современном мире, пишет: «Настоящий талант всегда связан с религиознос­тью. Подлинно талантливый человек не может быть не религиозным, так как це­лостность невозможна без религиозности, а талантливость – без целостности» (с. 195). «Более того то, что сегодня называют успехом, на самом деле часто яв­ляется судьбоносным провалом, ибо в достижении успеха не брезгуют никакими средствами – важен только результат... Талант всегда восходит, а бездарность падает, вовлекая в поток падения и окружающих. Восхождение же требует воз­держания от соблазна – аскетического подвига, поэтому талантливый человек почти всегда лишенец: во-первых, развращённое общество из ненависти лиша­ет его благ, во-вторых, и сам он ограничивает себя в потреблении, ибо обилие и роскошь развращают дух, а в творчестве приводят к пошлости» (с. 197-198). «...обновление жизни, в котором так нуждается сегодня мир, невозможно, если подлинно талантливые люди не займут центральное место в духовной, общест­венно-политической и культурной жизни человечества... Искать таланты – это жизненная необходимость для любого народа. Если ему удастся найти и выдви­нуть истинные таланты для общественного служения, то такой народ ожидает подлинный общественный успех... Можно сказать, что наше будущее, а в сего­дняшней постановке вопроса – и наша жизнь зависит оттого, сумеем ли мы най­ти и выдвинуть на служение народу истинные таланты» (там же).

Должен сказать, исходя из личного опыта, какой платой может обернуться для вас в жизни верность своим убеждениям и, что особенно печально, трагич­но, – для самых близких вам, родных людей. И да поможет вам тогда несокру­шимая истина – ничего не происходит в мире без произволения Божьего.

Михаил Лобанов


 
Поиск Искомое.ru

Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: "Русская беседа"