На первую страницу сервера "Русское Воскресение"
Разделы обозрения:

Колонка комментатора

Информация

Статьи

Интервью

Правило веры
Православное миросозерцание

Богословие, святоотеческое наследие

Подвижники благочестия

Галерея
Виктор ГРИЦЮК

Георгий КОЛОСОВ

Православное воинство
Дух воинский

Публицистика

Церковь и армия

Библиотека

Национальная идея

Лица России

Родная школа

История

Экономика и промышленность
Библиотека промышленно- экономических знаний

Русская Голгофа
Мученики и исповедники

Тайна беззакония

Славянское братство

Православная ойкумена
Мир Православия

Литературная страница
Проза
, Поэзия, Критика,
Библиотека
, Раритет

Архитектура

Православные обители


Проекты портала:

Русская ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
Становление

Государствоустроение

Либеральная смута

Правосознание

Возрождение

Союз писателей России
Новости, объявления

Проза

Поэзия

Вести с мест

Рассылка
Почтовая рассылка портала

Песни русского воскресения
Музыка

Поэзия

Храмы
Святой Руси

Фотогалерея

Патриарх
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Игорь Шафаревич
Персональная страница

Валерий Ганичев
Персональная страница

Владимир Солоухин
Страница памяти

Вадим Кожинов
Страница памяти

Иконы
Преподобного
Андрея Рублева


Дружественные проекты:

Христианство.Ру
каталог православных ресурсов

Русская беседа
Православный форум


Подписка на рассылку
Русское Воскресение
(обновления сервера, избранные материалы, информация)



Расширенный поиск

Портал
"Русское Воскресение"



Искомое.Ру. Полнотекстовая православная поисковая система
Каталог Православное Христианство.Ру

Литературная страница - Библиотека  

Версия для печати

Людмила Алексеевна Пахомова

Из книги «Русские красавицы»

(1946—1986)

«Она любила жить.

Всегда красивая, элегантная,

настоящая женщина.

А тренеру оставаться женщиной

очень трудно...»

Т. Тарасова

Окружающие называли ее Милой. Она и была такой — вернее, мы, зрители, всегда ее видели такой: веселой, радостной, с улыбкой в поллица, зажигающей энергией.

Людмила родилась в Москве в семье летчика. Отец — Алексей Константинович Пахомов, Герой Советского Союза, полковник авиации. А мама — врач, тоже Людмила.

Отец научил ее бесстрашию и упорству, упорству в достижении поставленной цели. Он научил ее делать все по высшему счету, без права на ошибку.

Она начинала на Московском стадионе Юных пионеров, вместе с будущим знаменитым тренером Т. Тарасовой. Тарасова вспоминала об этом времени так: «С Милой мы росли вместе, дружили. Нас связывала любовь к фигурному катанию и совместные занятия на стадионе Юных пионеров. Как это не покажется странным, но на нас тренеры не возлагали никаких надежд. Отнесенные к числу бесперспективных спортсменов, мы были в какой-то мере предоставлены сами себе, и одна отрада была в том, что мы сами себе ставили программы и, как нам казалось, с успехом их исполняли. Потом мы действительно выдвинулись. Мила ушла в парное катание, затем тренировалась в одиночном у Виктора Кудрявцева, и, наконец, оказалась в танцах».

Так что юной спортсменке все давалось с трудом, и до того, как она стала королевой ледового танца, было еще далеко. Но в характере Пахомовой присутствовали и упорство, и сила воли, и желание добиться результата. Все, что нужно для настоящего спортсмена. И это ничего, что физических данных было недостаточно, главное, что в ней жило желание поиска. Это бесстрашие поиска всегда отмечали в ее характере, оно чувствовалось в гордой осанке, высоко, по-особому свободно поднятой голове.

Тарасова, сама человек сильный, говорила: «Она с детства была человеком одержимым. Любила праздники новых постановок. Я никогда не сомневалась, что Мила одаренная фигуристка, возможно, это мысль родилась в ту пору, когда мы восхищались друг другом на стадионе Юных пионеров, но как бы то ни было, я всегда верила в ее талант».

Пахомова пришла в танцы, когда они еще не были олимпийским видом спорта. И то, что теперь мы любуемся спортивными танцами на льду— это и ее заслуга.

Она была не просто фигуристкой, владеющей определенными приемами катания и с блеском их применяющая, скорее она внесла в технику свой артистизм и душу. Людмила Пахомова служила в фигурном катании искусству прежде всего. Она была настоящей актрисой — мятущейся, пытавшейся найти свой образ, свой язык для выразительности.

«Я бы покривила душой, если бы стала жаловаться на бремя «чемпионства». Быть звездой мне нравилось. Разве не мечтает об этом каждая артистка? — писала Людмила Пахомова в своей книге «Монолог после аплодисментов». — Я хотела кататься так, чтобы после меня и смотреть ни на кого не хотелось. Вот какая вершина была передо мной. Приблизилась ли я к ней? Нам ставили «шестерки», о нас писали, о нас сняли фильм, нас одаряли лестными эпитетами. Я знала себе цену как спортсменке, как фигуристке. Но что касается совершенства нашего танца, моего исполнительского мастерства, тут я не обольщалась».

Она, действительно, всегда умела трезво оценить свои силы и пойти вперед. Можно было продолжать идти по пути усовершенствования своей техники, но она почувствовала необходимость в другом — необходимость усилить выразительность танца, обогатив его русским балетным наследием. Это было на уровне каких-то внутренних, неосознанных ощущений, потребность ее тянущегося к красоте сердца подсказала ей путь. Так она пришла учиться в ГИТИС.

«Никакой добрый дядя меня туда за ручку не привел. Я пришла сама. И только детской наивностью и самонадеянностью можно объяснить такой поступок». В ГИТИС был огромный конкурс, но ее вообще не должны были принять, у нее не было специального хореографического образования, и ее не допустили к экзаменам. Тогда она пошла к начальству, добивалась, говорила, что фигуристка, что теперь фигурному катанию нужны специалисты с балетмейстерским образованием. Она смогла всех убедить, и ее приняли условно, ради эксперимента. К этому времени ГИТИС уже закончила Елена Чайковская и получила такую загадочную профессию, как «балетмейстер на льду». Но Чайковская пришла в институт уже взрослым, зрелым человеком, а Мила была еще совсем юной девочкой, семнадцатилетней вчерашней школьницей.

«Я думала, что если я приобрету специальные знания, если я овладею балетмейстерской техникой, это научит меня быть разумным исполнителем, понимать, что и для чего надо делать. Я была фигуристкой, не хотела уходить в сторону от фигурного катания. Я хотела заниматься осознанно своим любимым делом. Такова была моя цель, какой она представлялась мне издалека. Не уверена, что я осмелилась бы поступать в ГИТИС, если б я знала, как следует, что это за вуз, чем мне предстоит заниматься и какие моральные испытания меня там ожидают. Всю жизнь удивляюсь, как у меня хватило сил и терпения выдержать все это».

Это, действительно, было для нее тяжелое испытание. Она была здесь чужая, еще очень юная, ничего не понимавшая в искусстве классического танца. Тяжело, наверное, было и специалистам наблюдать за ней.

У преподавателя П.А. Пестова, который вел класс, судорогой сводило лицо и портилось настроение на целый день, когда он видел Пахомову в классе: «Пахомова, а у вас нет сейчас тренировки? Нет? А я так надеялся...» Он страдал как профессионал: «Пахомова, что это у вас за позиция? Вы не на льду!», «Пахомова, зачем вы руки раскрыли, как самолет...» Но чувство благодарности за серьезное отношение к ней, и, прежде всего, — за науку! — она сохранила на всю жизнь. «Я и тогда была и до сих пор преисполнена благодарности моим преподавателям за то, что они меня терпели, за то, что относились ко мне всерьез. Тот же Петр Антонович Пестов, который вел класс, какие муки он претерпевал из-за меня, и ради чего! Ну, может, чуть-чуть носок у меня развернулся за те шесть лет, что я к нему ходила. Допустим, для меня, как для фигуристки, это было и существенно. Но для него, специалиста, имеющего дело с профессиональными танцовщицами, глядеть на меня была пытка».

Она была самой младшей на курсе, следующий за ней студент — двадцати восьми лет. Это уже были профессионалы, которые знали наизусть множество партий, изучили партитуры классических балетов, все перетанцевали на сцене. Ей же просто не хватало опыта и профессионализма. «Что делать в таком окружении девочке, которая в лучшем случае видела кое-что из партера? Что было от меня ждать, когда надо было сочинять адажио для «Спящей красавицы» или для «Легенды о любви»? — писала она в воспоминаниях. — Меня спрашивали: «Мила, ты уже целовалась? Или еще нет?» Со мной обращались бережно, поручали произведения, более подходящие по возрасту, например, «Дикая собака Динго» Дифа или «Юность» Чудаки. Совершенно очевидно было и мне и всем, что я не доросла до этого института. Учиться было интересно, я была захвачена, но... не справлялась, не справлялась. Мудрено мне было справиться. На многих занятиях по режиссуре, по актерскому мастерству я не могла понять самые простые вещи, я не могла их пропустить через себя, прожить искусственно, потому что я не прожила их в своей жизни...»

Но она умела работать, впитывать в себя все, чему могли ее научить. «Нужно знать, ради чего ты делаешь то, что ты делаешь. Я же сама ходила на занятия по классу к Пестову. Никто меня не заставлял туда ходить. Я знала, зачем мне это нужно. То, что меня покоряло в атмосфере ГИТИСа, что стало для меня нравственным уроком, — это культ служения искусству, проявляющийся во всем, во всех формах. В ГИТИСе я столкнулась с такой высокой культурой внутрипрофессиональных отношений, о которых нам в спорте и мечтать не приходится».

Пахомова научилась в ГИТИСе многому. Когда после первого курса она взяла академический отпуск — это было правильное решение. Отпуск только по форме, на самом деле она сама себя оставила на второй год, посещала все занятия, все заново проходила и сдавала, втянулась, привыкла. В ГИТИСе она стала настоящей «жрицей» искусства, научилась понимать красоту, научилась ценить каждодневное общение с людьми высокой профессиональной и духовной культуры, ей привили интерес к книгам по истории искусства, театра, литературы. Ее научили «собирать» эстетические впечатления из самых разных областей искусства. Потом уже всюду, где она бывала, Пахомова любила ходить по музеям, смотреть, впитывать.

В 1970 году одновременно с дипломом ГИТИСа она получала и диплом чемпионки мира. Можно было спокойно добиваться результатов и дальше. А она не успокоилась: «Сознание того, что я первая в своем виде фигурного катания, не лишило меня привычки критически оценивать свое танцевальное умение. Это мне немало попортило крови. Я иногда ненавидела себя, когда танцевала».

На тренировках она искала свой стиль, пыталась передать все то, чему ее научили: «Сама я чувствовала, что, приходя на тренировку из института, начинаю кататься как-то по-другому», «я по-другому держала спину, ощущала стопы», «невольно тянулась за тем, другим танцем, который был, конечно же, высоким, недосягаемым образцом владения своим телом».

И эта внутренняя работа, неудовлетворенность и уже высокий уровень мастерства помогли им с А. Горшковым создать особенные, незабываемые композиции-спектакли, абсолютно изменившие стиль танцев на льду — до этого господствовали строгие, академические, преимущественно под классические мелодии. Столько лет прошло, а все мы помним их танцы «Соловей», «Вдоль по Питерской», «Озорные частушки», «Кумпарсита».

Особо хочу подчеркнуть, что Людмила и Александр в ледовом искусстве совершили своего рода революцию, подобно тому, как русский балет совершил прорыв в искусстве своими Русскими сезонами в Париже. Конечно, и искусство Людмилы было столь заметным потому, что в нем отразилась красота и широта русской души, эмоциональная свежесть и народный характер. Публика рукоплескала. Трибуны не могли не откликнуться на такой творческий заряд этой пары. «Трибуны ценят смелость. Публика довольно точно угадывает состояние спортсмена. Иногда упадет фигурист, а зал не видит этого падения, не желает видеть: «Разве падал? Да вы что!» А иной упадет, и зрители вздохнут уныло: «Ну, вот... упал».

Впервые чемпионкой СССР она стала, танцуя в паре со своим тренером Виктором Ивановичем Рыжкиным, их тренировал Станислав Жук. У Рыжкина же тренировался и Александр Горшков с другими партнершами.

Свой путь Людмила Пахомова обрела не сразу: «Я начинала как одиночница. Пробовала себя в парном катании. Танцы меня никогда не интересовали. Считалось, что это занятие для пожилых... А потом Виктор Иванович Рыжкин предложил мне кататься с ним в паре в танцах. Сейчас я понимаю, почему я согласилась с такой легкостью: я ничем не жертвовала, ни от чего не уходила. Фигурное катание мне нравилось, но путного ничего не получалось. Данные у меня были средние. На средних ролях я и пребывала. Пара наша с Селезневым, поначалу казавшаяся перспективной, развалилась, и меня не то перевели, не то «сплавили» к тренеру Кудрявцеву, занимавшемуся одиночниками. (Может, даже это устроили родители, мне не обо всем рассказывали.) Я не блистала и на этом поприще, хотя и была чемпионкой России. На какое-то время возвращалась в парное, заменяла травмированную партнершу Фарида Сафаргалеева. Раньше многие одновременно катались и в парном и в одиночном... В общем, как-то не поспешая, я занималась фигурным катанием, и вот тут возникли танцы. Рыжкин внушал мне, что это очень интересно. А мне интересным казалось перейти в ЦСКА, тренироваться у Жука. Это было престижно. Но... Я стала партнершей своего бывшего тренера и занималась довольно рьяно — новая обстановка, новая цель, новый тренер. Выступали мы с Рыжкиным уверенно с самого начала. Хорошо ли, плохо — трудно сказать: конкуренции в то время не было почти никакой, не было, по существу, самого вида — спортивных танцев».

В 1965 году они смотрели с трибун чемпионат Европы в Лужниках, на который их не выпустили. Зарубежные танцоры показывали в Москве такой класс, к которому наши спортсмены еще не были готовы: отличную технику, высокую скорость и художественный вкус. Во время чемпионата она ходила на все тренировки зарубежных спортсменов, тренировалась вместе с ними, не стеснялась спрашивать. «Представьте себе теперь, как это выглядело: какая-то Мила Пахомова на катке «Кристалл» запросто берет за руку знаменитого Бернарда Форда и говорит: «Бернард, покажи мне, как ты этот выход делаешь. Мне очень нравится». И он говорит: «Пожалуйста». Оставляет свою партнершу и катается с этакой пытливой Милой и объясняет ей, что к чему».

С 1967 года Мила Пахомова и Александр Горшков начали кататься вместе, а тренировать их стала Елена Чайковская. Так родилось это звездное трио, создавшее ледовый гимн красоте и танцу.

Но до этого еще было далеко — учиться и учиться. Они приехали на чемпионат Европы в Любляну, и тогда уже Саша испытал шок от катания зарубежных танцоров: «Мы пришли на тренировку незадолго до окончания первой группы, в которой катались англичане. Саша стоит, смотрит остолбенело на Таулер и Форда и говорит мне: «Мила, что это за танец такой?» Я отвечаю: «Это танго». — «Так это же ничего общего не имеет с тем, что мы с тобой делаем! У них же рисунок совсем другой!» — «Не до рисунка нам еще с тобой пока, Саша». Да, тогда мы были начинающими учениками — неумелыми, но отнюдь не робкими. Без комплексов. И главное, мы не стеснялись учиться... Мы никогда и потом не стеснялись учиться...» — так вспоминала о начале совместного катания Людмила.

Они, действительно, никогда не боялись учиться, осваивать и усваивать новое. Это было их общее качество. У них было много общего и много различного с Сашей. Но самое главное, у них было «общее дыхание», и не только в катании. Это видели и зрители.

Людмила четко понимала, что такое дуэт, что такое настоящие отношения мужчины и женщины в парном катании, и именно в танце. Эта «теория» для нее была очень важна, в своих книгах и интервью она постоянно говорит об этом.

«Я была членом команды. Я была в составе дуэта. В танцевальном дуэте должно говорить об абсолютном сходстве партнеров, если иметь в виду отношение к делу, спортивный характер. Что же касается стороны зрелищной, то это скорее единство противоположностей: танцевальное амплуа партнера и партнерши различны. Партнер — это ведущий. Он ведет, он танцует с партнершей...» Такова была ее планка для Александра Горшкова, высокая планка для мужчины— быть ведущим...

«В обязательных танцах оценивается не только то, как владеет коньком каждый из спортсменов, но и то, как они вместе лавируют, подчиняясь изощренному ритму, каково их «общее дыхание», как оно, это дыхание, передается движению коленей, работающих в одном ритме. Здесь можно оценить близость позиций партнеров, увидеть, насколько правильно ведет партнершу партнер, насколько четко, своевременно она следует его движениям. Все это видно в обязательных и зрителю...»

«Бальные танцы, так же, как исторические, историко-бытовые, отражают поэтические отношения «дамы и кавалера». Поэтому здесь столь жестки классические каноны костюма — строгость линий, отделки, элегантность кроя. И видом своим и танцем спортсмены должны соответствовать рыцарским понятиям дамы и кавалера».

Конечно, единство взглядов на профессию, на стиль, на катание рождается в работе. Так было и в их с Сашей отношениях.

В 1970 году они поженились. Тогда не были приняты столь откровенные и развязаные интервью о личной жизни, как это сегодня практикуется на страницах газет и журналов, оттого мы и не знаем, как складывалась их семейная жизнь. Может быть, и не надо нам это знать. Но мы все видели их «единое дыхание», их слаженное, радостное катание, их интерес к друг другу в танце, а значит, и в жизни. Такое нельзя сыграть. Отношения «дамы и кавалера», когда партнер— это ведущий... А партнерша— это душа, свет танца. Она была душой этого дуэта.

Она была и настоящей женщиной, не просто партнершей. Татьяна Тарасова написала о Пахомовой-женщине, когда их супружеский дуэт с Горшковым уже многое пережил и ушел из спорта, когда Людмила стала тренером: «Пахомова была примером во всем: любящей дочерью, хорошей женой, замечательной матерью. Воспитанная в любви к труду, она и свою Юлю воспитывала так же. Она любила жить. Всегда красивая, элегантная, настоящая женщина. А тренеру оставаться женщиной очень трудно, когда большую часть жизни проводишь в брюках, в монобутсах, кричишь, бегаешь и в работе забываешь обо всем».

Они господствовали в танцах на льду целое десятилетие. «Танцы получили права гражданства на Олимпиадах благодаря их блистательному таланту, сложности программ, исполнительскому мастерству». Они были шестикратными чемпионами Европы (1970, 1971, 1973—1976), шестикратными чемпионами мира (1970—1974, 1976), чемпионами Олимпийских игр (1976) и многократными чемпионами СССР в танцах на льду. В 1970 году они первыми среди советских фигуристов завоевали чемпионское звание на первенствах мира и Европы. Их тренером оставалась до самого конца выступлений в любительском спорте Елена Чайковская.

А еще они вовремя ушли! Это все более становится редкостью в спорте, в эстраде, в правящих кругах. Первым уходить труднее всего, но они сделали это, изменив свою жизнь и дав ей новое направление.

Но сначала была «Кумпарсита». Сегодня наши дети, наверное, и не знают, что это такое. А тогда мы знали все, «Кумпарсита» Пахомовой и Горшкова заполняла нас южным солнцем и горячим темпераментом, трудно было остаться равнодушным, наблюдая за этим страстным танцем. Это было танцевальное чудо. Танец родился и для них как чудо, «как бы по наитию», «взывающий к чему-то сокровенному, очень дорогому, о чем и не вспоминаешь почти, но всегда помнишь».

«Кумпарсита» был их первый показательный номер, самый любимый, популярность которого росла по мере их успеха. «А на премьере публика в Лужниках осталась к нему, в общем-то, равнодушной, а специалисты — те просто нас заклевали: «Непонятно! Зачем нужно показывать старомодный, отживший свое танец?» — «Какие вкусы может воспитывать такая постановка: какие-то фривольные движения бедрами, плечами?» Да, как ни смешно теперь об этом вспоминать, но тогда наша милая «Кумпарсита» показалась кое-кому чересчур смелой... Однако, к нашему удивлению и восторгу, уже следующий показ «Кумпарситы» вызвал горячую овацию». Они победили и выступали уже свободно и расковано, а публика заражалась этим настроением: «Мы всегда исполняли этот танец с особым вдохновением, и наша увлеченность моментально передавалась публике. Именно так и бывает. Только так». Удивительно, но танец этот они ставили по наитию, никогда не знали, как он танцуется. Они даже не имели понятия, как танцуется классическое танго!

Идея «Кумпарситы» принадлежала Анатолию Чайковскому, мужу Елены Чайковской, который вообще активно участвовал в их творческой жизни, и когда речь шла о выборе музыки, сюжета, к нему часто прислушивались. «Загадочно, но факт: его любимые произведения в чем-то соответствовали нашему облику, стилю нашей пары, — писала Пахомова об истории создания этого танца. — Так вот, «Кумпарситу» он видел давным-давно в старом фильме. Там вроде бы танцевал танго знаменитый Рудольфе Валентино...» Эту картину они так и не смогли посмотреть, не нашли ее даже в Госфильмофонде. «Но впечатление от «Кумпарситы» у Толи сохранилось так отчетливо, что он довольно точно по смыслу, по содержанию показывал нам танец — жесты, контуры рисунка. Ходил в каком-то экстазе по комнате в тренировочных штанах, изображая знойного Рудольфе. <...> Танец был поставлен за одну ночь. Хореографический рисунок не менялся все последующее время».

Это было как озарение. После исполнения этого танца он стал их визитной карточкой на многие годы, хотя только потом они увидели настоящее исполнение танго, только потом, после их танца, возвратилась мода на мелодии в стиле танго в нашей эстраде. В нем было все — выразительная пластика, интересная хореография, но в первую очередь в нем был характер Людмилы, отточенность и красота ее жеста, максимальная отдача в танце.

«Наверное, мы попали в точку с этим танцем. Видимо, он был самым лучшим нашим танцем, если все запомнили «Кумпарситу», и просили «Кумпарситу», и судили о нас по «Кумпарсите», и любили нас за «Кумпарситу». Я думаю, этот номер в максимальном приближении отвечал нашему темпераменту, нашему видению танца — танца вообще, танца как явления, как особого средства самовыражения. «Кумпарсита» — это мы, это мы в то время, это то время».

Этим танцем они и заканчивали свои выступления. «Решение уйти было внезапным, и поводом к нему послужило до сих пор незнакомое чувство — кататься не хочется. Конечно, мы и так понимали, что пора. Саше — тридцать лет, мне — двадцать девять. Сначала думали: ну, откатаем еще один сезон, но вот взяли и прервали тренировки в сентябре, когда уже немало сил и трудов было потрачено на новую программу. Мы понимали, что делаем что-то нелепое, несуразное, но не могли, и впервые не хотели сопротивляться наступившей апатии. От переутомления, перенапряжения бывало и раньше случались иногда такие вот приступы хандры, но на сей раз это было что-то куда более серьезное, неотвратимое. И мы пришли к выводу, что бессмысленно пересиливать себя и делать механически то, во что мы привыкли вкладывать душу. Будущее показало — мы не ошиблись: ушли в то самое время, в тот самый час. Многие, заявив, что уходят, еще некоторое время продолжают кататься, выступать с показательными номерами. С нами так не было. Мы ото всех предложений отказывались, никуда не ездили. И никогда с тех пор я не испытывала искушения выйти на лед. Наплясалась, видимо, на всю жизнь...»

Они пришли к Чайковской и сказали, что уходят. И для нее это была неожиданность. «Наконец, мы собрались с духом и отправились к Чайковской домой и прямо с порога произнесли страшные для нас, да скорее всего и для нее, слова: «Лена, мы решили, что нам кататься больше не нужно». И в слезы. Я реву. Она ревет. В доме нашлась бутылка шампанского. Выпили мы по бокалу, успокоились немного. Помнится, Лена говорила нам, что это, конечно, очень горько, очень тяжело, но что, наверное, так надо, хотя она не представляет себе, как нам теперь жить дальше».

Их провожали красиво. Председатель Спорткомитета СП. Павлов сначала был вне себя от удивления, а потом сказал: «Ну, раз решили уйти красиво, мы вас красиво и проводим». И им устроили прощальный бал во Дворце спорта. Тогда это было впервые, а теперь это вошло в традицию.

На прощальном балу было много цветов, слез, трогательных речей, танцевальных номеров, а они танцевали свою «Кумпарситу», в последний раз. «Но эта «Кумпарсита» была особенной. Мы танцевали — разлуку, мы танцевали — прощание. Милая наша «Кумпарсита». Только она и могла передать все то, что мы испытывали в тот вечер... Уловила ли это публика? Надеюсь, что да».

Для нее действительно всегда было важно, что думает публика, что чувствуют люди.

После последней «Кумпарситы» для Людмилы началась новая жизнь, в которой ей тоже все было интересно, радостно. Она стала тренером. «Не знаю, может быть, у меня склонность к ученичеству? Может быть, меня сам процесс увлекает? Позже, став тренером, я убедилась, что мне интересно и учить тоже. Наверное, это как-то взаимосвязано». С 1978 года Пахомова стала тренером сборной СССР. Ее учениками были два известных танцевальных дуэта: Моисеева—Миненков и Аненко—Сретенский. У нее так же была и группа, которую она тренировала с детства, а некоторые из ее учеников стали чемпионами мира среди юниоров.

Все было победно. И самое главное — в 1978 году у нее с Сашей родилась дочка Юленька.

Все было впереди. Она написала три книги: «Хореография в фигурном катании», «Монолог после аплодисментов», «И вечно музыка звучит» (с А. Горшковым), росла дочь, были успехи в тренерской работе.

Но у судьбы свой счет. 17 мая 1986 года Людмила Пахомова умерла от лейкемии. Сгорела. Ей было только 39 лет. Татьяна Тарасова скажет: «За свою короткую жизнь Мила успела так много, что другому, прожившему куда больше, не хватило бы и нескольких».

Марис Лиепа, человек той профессии, которую она боготворила, восхищаясь ею, дал исчерпывающую характеристику ее вклада в искусство танца: «Пахомова привнесла в фигурное катание эмоциональный танец, ей же принадлежит приоритет и в развитии сюжетного танца. Она создала свой, русский стиль в танцах на льду. Ее танец всегда вызывал ассоциации, что присуще только настоящему искусству».

Это была действительно актриса русской школы, эмоциональной, душевной, открытой и всегда новой. Только сегодня это понимаешь, когда подчас в танце наших фигуристов есть все — техника, стиль, мастерство, нет только того самого национального чувства гордости за свою Родину.

Будто фантастический танец кончился. Музыка затихла, ушли фигуристы со льда, остался только след конька, завиток, а еще дыхание восторга зрительного зала и воспоминание, об этой красивой и сильной женщине. Не жалейте о ней. Она бы этого не захотела, потому что всегда желала вам радости.

Она написала о себе в книге: «Время, силы, пролитый пот, здоровье — обо всем этом можно было бы и не упоминать, потому что это условия жизни в большом спорте. Я и не считала ни времени, ни сил, я ничего не приносила в жертву: я занималась любимым делом».

Марина Ганичева


 
Поиск Искомое.ru

Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: "Русская беседа"