На первую страницу сервера "Русское Воскресение"
Разделы обозрения:

Колонка комментатора

Информация

Статьи

Интервью

Правило веры
Православное миросозерцание

Богословие, святоотеческое наследие

Подвижники благочестия

Галерея
Виктор ГРИЦЮК

Георгий КОЛОСОВ

Православное воинство
Дух воинский

Публицистика

Церковь и армия

Библиотека

Национальная идея

Лица России

Родная школа

История

Экономика и промышленность
Библиотека промышленно- экономических знаний

Русская Голгофа
Мученики и исповедники

Тайна беззакония

Славянское братство

Православная ойкумена
Мир Православия

Литературная страница
Проза
, Поэзия, Критика,
Библиотека
, Раритет

Архитектура

Православные обители


Проекты портала:

Русская ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
Становление

Государствоустроение

Либеральная смута

Правосознание

Возрождение

Союз писателей России
Новости, объявления

Проза

Поэзия

Вести с мест

Рассылка
Почтовая рассылка портала

Песни русского воскресения
Музыка

Поэзия

Храмы
Святой Руси

Фотогалерея

Патриарх
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Игорь Шафаревич
Персональная страница

Валерий Ганичев
Персональная страница

Владимир Солоухин
Страница памяти

Вадим Кожинов
Страница памяти

Иконы
Преподобного
Андрея Рублева


Дружественные проекты:

Христианство.Ру
каталог православных ресурсов

Русская беседа
Православный форум


Подписка на рассылку
Русское Воскресение
(обновления сервера, избранные материалы, информация)



Расширенный поиск

Портал
"Русское Воскресение"



Искомое.Ру. Полнотекстовая православная поисковая система
Каталог Православное Христианство.Ру

Литературная страница - Библиотека  

Версия для печати

Покайся!

Рассказ

– Неужели снова национальный вопрос? – сказал Федин, положив телефонную трубку.

Ему позвонила неведомая Валентина Андреевна, а ей дали телефон пензенские монахи, которых он защищал. Теперь по их совету связалась с ним и эта православная прихожанка, которую, как она глухо говорила, «изживали соседи». Федину было неприятно услышать, как камнями закидывали её дом, как пытались надругаться над её дочерью, как воровали гусей и другую живность. И всё из-за чего? Сосед слева, человек известной национальности – Шарлай (прямо как Шарлатан), позарился на её участок, сосед справа, вроде с русской фамилией – Песчанов, даже отсудил несколько метров земли. И теперь ей ещё грозила уголовка: работник Шарлая, узбек Хайдаров, написал, что она своровала у его хозяина мешок утеплителя и банку мастики. И всё это случилось в деревне с символичным названием Доскино, рядом с городом с не менее звучным названием Богородск. В глубинке. С людьми, которые не испытывали особой любви к православным.

– Они так и сказали: «Мы тебя, монашка, посадим!» – этими словами закончила Валентина Андреевна.

Вот что понял адвокат из её сумбурного рассказа.

Договорились: переведут деньги на дорогу – и он приедет.

Вот он ехал в Нижний Новгород, в волжскую столицу, которая помнила царя Василия Третьего, стояла крепостью от набегов татар, слышала призывы Минина и Пожарского на защиту от других инородцев – в город при впадении Оки в Волгу.

В этом городе пряталась от милиционеров, посланных соседями-инородцами, бывшая учительница. Ехал, а навстречу катил усиливавшийся холод, который кутал пассажиров во все тёплые вещи, на проводника натянул тулуп, и тот, бедолага, скакал около титана в тамбуре, доводил воду в нём до кипения, чтобы хоть как-то повысить температуру в вагоне, и потом спускал пар, чтобы не разорвало.

Федин наблюдал за суетой в вагоне, накрывался поверх куртки одеялом и думал: «Какая она прихожанка? Дородная или чахлая? Напористая или заморенная? И как её угораздило попасть в такую кашу?» Но ответа он не знал, хотя его немалый адвокатский опыт говорил о том, что многие соотечественники оказывались в подобной ситуации. И в такт его молчанию срезом огромных деревьев, словно подровненных ножом, стелились матовые поля.

Его не поразил вокзал, показавшийся слишком маленьким для города со столь богатой историей. Видел он вокзалы побольше в Самаре, в Ростове, в Челябинске, даже в Уфе, а тут – как бы огранённый заводской цех, только напичканный не станками, а солдатами, мешочниками, спрятавшимися от мороза бродягами…

Не поразил трамвай, который долго не приходил, дав прочувствовать все прелести мороза, а потом тряс пассажира в жёлобе двухэтажек, перешедших в пяти- и девятиэтажки былого расцвета социализма. И вот он в девятиэтажке, куда его повела дочь учительницы Ксюша, недавняя студентка, в дублёнке и сапожках, замотанная по самый нос огромным, как кашне, платком. И вот – сама Валентина Андреевна, несмотря на боль и горечь обрадованная его приезду сухонькая женщина с мешочком в нижней части шеи.

«Щитовидка», – подумал Федин, здороваясь.

Вскоре он сидел в простенькой комнате с диваном, столом и трюмо, и эта женщина с подушки дивана фонтанировала фактами, желая рассказать всё сразу.

– Давайте по порядку… – Он остановил её. – Когда начался конфликт? Что было и как?

И словно заснул, слушая её. Слушал, как по совету батюшки она продала квартиру в Нижнем («Нижнем Новгороде», – понял Федин) и купила дом в пригороде.

«Надо же, какие советы батюшек бывают!» Она словно упрекала батюшку за этот свой опрометчивый шаг.

С двумя дочерьми, казалось, зажили: завели кур, гусей, растили овощи на огороде. И вдруг сосед Песчанов ей предложил: «Продай участок мне!». Он строился и хотел расшириться за счёт соседки.

Она: «Я только выехала из города, а вы – продать…» Но Песчанов решил: разве женщина с двумя дочерьми противник? Он раздавит её! Стал ломать забор к Валентине – женщина и её дочери кинулась защищать. Жена Песчанова расцарапала лицо одной девочке, Песчанов ударил другую, пытался придавить Валентину проволокой к столбу…

Была разборка участковым, но ничего не подтвердилось.

«Как всегда, пользуются беззащитностью слабых», – покачал головой Федин, заметив, как замерла в углу Ксюша.

А мать продолжала рассказывать: был суд, который сначала был на их стороне, а потом всё перевернулось, и он вынес решение о расширении участка Песчаного за счёт земли Валентины…

Понравилось такое и соседу с другой стороны – Шарлаю. Он предложил: «Валентина! Даю тебе триста тысяч рублей, отдай мне участок». – «Да что вы говорите, он стоит три миллиона!» – ответила. «Ну, тогда получишь три миллиона!» – обозлился Шарлай.

Объявились узбеки, работавшие на Шарлая. Мать с дочерьми не успевали следить, как пропадали гуси… Наседки… Посыпался мусор на их участок. Полетели бутылки. Узбеки подкрадывались к окнам дома и подглядывали. Дошли до того, что раздевались догола и бегали…

«Ужас!» – Федин глянул на Ксюшу и поразился тому, что та даже не шелохнулась.

Вот такой «благостной» оказалась жизнь в деревне по совету батюшки.

Валентина слегла. Перебралась в Нижний на квартиру к старушке (Федин понял: это там, где они сейчас находятся), за ней смотреть. Шарлай узнал об отъезде «монашки», и его узбеки пошли в атаку. Окружили дом, пытались сорвать решётки, камнями пробили крышу. Дочери спрятались в чулан, оттуда звонили матери, а та, еле двигаясь, теребила все инстанции. И только прибывший наряд милиции урезонил азиатов, которые словно попрятались по щелям, а один, уже зажавший младшую дочь Валентины в углу, рванул через огород в посадку.

«Давят катком!» – ужаснулся Федин.

И вот, когда Валентина уже безвыходно жила на квартире, присматривая за старушонкой, на неё и написали, что она ещё и воровка.

«Да я мешка поднять не могу, не то что украсть!» – восклицала женщина.

***

Федин от нытья в сердце открыл фрамугу, надеясь, чтобы спазм отпустил и проветрило отяжелевшую голову. Попросил чаю. Когда две чашки одна за другой опустели, учительница продолжила. Её потащили в милицию, кинули в ИВС.

– Но мне почему-то страшно не было, – говорила своим вкрадчивым, вовсе не учительским голосом. – Уезжая с мильтоном (так назвала милиционера), успела схватить молитвенник и всю ночь промолилась.

Потом провели очную ставку с узбеком: тот сказал, что она своровала, он видел.

«Как можешь ты врать!» – воскликнула Валентина. А тот говорил: «Она упёрла…» Хотя сам был сторожем, куда-то сам сбагрил.

«А как же ты меня не остановил, раз ты сторож?» – спросила Валентина. «А я побоялся», – ответил узбек. «И это ты говоришь, ты, который бил стёкла в моём доме, пытался выломать решётки, воровал гусей?!» Но узбек твердил: «Она… Я её видел».

Песчанов на очной ставке подтвердил: «Она… Я видел, как несла по двору». Его жена Лысанова поддержала мужа: «Видела»…

Валентину снова кинули в ИВС.

Федин почувствовал, как тонет в потоке событий, которые валились на него.

Но Валентина говорила:

– И когда я была в ИВС, меня чем-то напоили. Я просила воды, а дали такое… Вдруг зажгло в горле. Затошнило. Я звала на помощь, а видела только, как в глазок заглядывали: жива или нет? И только под утро отпустили… В больнице поняла, что её отравили. Специально или нет, но врачи констатировали отравление. И вот появилось… – показала на мешочек на шее.

«Час от часу не легче…»

После отравления у неё что-то произошло и с головой, не говоря уже о давлении, и т. д. и т. п. И вот он, Федин – третий по счёту адвокат, которого ей посоветовали. Зная, как он боролся за монахинь, она надеялась, что теперь он будет бороться за неё.

«Как у монахинь: Бог троицу любит», – Федин вспомнил дело монахини.

Федин выпил ещё две чашки крепкого чая, посмотрел документы – и работа пошла: дочь Валентины принесла ноутбук, и он печатал. Набирал жалобы во все инстанции, понимая остроту момента, когда надо было если и не переломить ситуацию, то хотя бы сбить, остановить волну, катящую на бывшую учительницу.

За печатанием забыл про бутерброды с маслом, вермишель с сосисками на столе.

Всё стыло, пока он выпрямился и выдохнул:

– Это надо распечатать и разослать! Начнём отбиваться!

Валентина смотрела на него с умилением, говоря:

– Прежние адвокаты не написали ни одного заявления, а призывали всё взять на себя. Получить «немного» и отделаться испугом.

– Ничего себе, немного! Статья «до пяти лет лишения свободы»!

– Да?! – глаза у Валентины округлились.

«Ну и идиоты же с ней работали… Даже не сказали, что ей за такое светит».

– Но «легко отделаться» не то что с последствиями, но с клеймом воровки я не согласна. Я не воровка!

Федина озадачило это утверждение, но, как и в деле монахини, её твёрдость убеждала в невиновности.

– Оставайтесь! У нас для вас квартира снята, – сказала Валентина.

– Думаю, сейчас в этом необходимости нет.

Федин понял, что дело его подзащитной находится в состоянии «замирания», её пока никуда не вызывают. Ему не очень-то хотелось в мороз под тридцать градусов оставаться в чужом городе. Весь февраль напоминал гонку по городам и судам, и он был рад любой возможности оказаться в тепле своего дома.

Обсудив с учительницей и её дочерью, что им делать, что он будет делать, он засобирался домой.

Ксюша на трамвае провожала его на вокзал. Теперь Федин ехал в расслабленном состоянии, потому что уже знал немного дело, ведь когда ехал сюда, он находился в полном неведении. Ясность облегчала его положение и поднимала настроение.

Он уже не был так молчалив.

– Идиоты! Нашли, с кем тягаться – со слабыми…

Заметив, что на лице Ксюши не дрогнул ни один мускул, подумал: «Мать – монашка. И дочь – монашка».

Купив билет, предложил:

– Может, покажете город?

– Мне надо к сестре ехать.

– Куда-куда?

– В Доскино. Она там одна.

– А что там?

– Охраняет, чтобы дом не разграбили…

«Вот же свалилось…» – пожалел он мать с дочерьми.

Пряча руки в варежки, лицо в капюшон, он ходил по опустевшей набережной Оки и внимал силищу окского водного потока, за мостом таранившего волжский поток. Вглядывался в правобережье Оки, которое было усеяно бисером огней, вспоминал Владивосток, где когда-то тоже гулял, и взлетавший в гору свет отражался в воде. Но тут только подсвечивало белизну заснеженного катка. Забыв про время, повернул навстречу мосту, пошёл по дорожкам дребезжащих от наплыва машин огромных морских пролётов, с учащённым пульсом взошёл на правый берег, где в сумерках проступили ломаные линии крепостной стены на горе, а ниже, на склоне, притягивала церковка сказочного убранства…

Возвращался в Воронеж не то что с тяжестью, а с какоё-то облегчённой тяжестью – облегчённой тем, что теперь прояснилось, в чём обвиняли его учительницу, и понятен был всплывший в новом ракурсе «национальный» вопрос…

И в нём кричало через ширь полей: «Да образумьтесь! Что вы делаете с женщиной! Что – с её детьми!»

Но заснеженное пространство даже не колыхнулось, выказав равнодушие природы к человеку, что как бы навевало холод и на отношения между людьми.

Хотя Федин и не соглашался с этим, но всё равно восхищался многокилометровой гладью, взлетавшей на холмы снежными одеждами, и улетавшей за горизонт полотнищами в редких огнях. Где-то в таких же снежных полях зимовал пока неведомый ему городок Богородск – не Богородицк, что на полпути от Воронежа до Москвы с величественным парком и прудом, а Богородск, известный кожевенными делами.

– Дублением кож и… людей, – сказал Федин в сердцах.

***

Только он вернулся домой, как его понесло по другим делам, и он, потный даже в минус двадцать-двадцать пять, носился по судам и постепенно забывал бывшую учительницу из Нижнего. Как вдруг пришла телеграмма – его требовала к себе следователь из Богородска.

«Бушуева, – увидел фамилию подписавшего следователя. – Значит, знает обо мне… Что ж… Вот теперь и тяни лямку!»

Ехать не хотелось. Поднывало сердчишко, да ещё трещали февральские морозы.

Сколько раз на его глазах ломали других, сколько раз он ломал себя! И это «ломание» стало неотъемлемой частью его профессии. На этот раз на «ломание» ушло немного времени: полчаса покочевряжился, полчаса одевался, не желая ехать за билетом, час впустую ехал на вокзал – билетов не оказалось, потом сутки ждал дома и лишь за шесть часов до отправления поезда на Казань, который проходил через Нижний, сунул в карман бледно-коричневый проездной листочек.

В прежнюю поездку Федин мало обращал внимания на дорогу, озабоченный неизвестностью поджидавшего свидания, а сейчас внутренняя успокоенность позволяла созерцать и смотреть по сторонам. Пролетели станции, чьи названия оставили мозоли на языке: Грязи, Мичуринск – и под вечер появилась Рязань, какая-то недорослая, тусклая, своей обыденностью напоминая райцентр, а не областной город.

Из теплоты вагона вынырнул на устремлённую в подбелённую темноту платформу. Съёжился. «А ведь когда-то центр княжества, – подумал о былом. – Тогда не было адвокатов, и всё решалось куда проще… И честнее».

После Рязани долго ждал Владимир, который словно засветился поставленным на стапели подводным кораблём – вокзалом и часовыми – церквями, выстроившимися в почётный караул над рекой.

Станции…

Полустанки…

С Нижегородского вокзала его путь пролёг на автовокзал по взлётному мосту через Оку – его встретила Ксюша, всё такая же собранная, внешне спокойная, в дублёнке и платке-кашне. С автовокзала поехали на «Газели» по перекатным спускам и подъёмам правого берега Оки, по которому стелились игрушечные домики многочисленных нижегородских пригородов.

Федин заглядывался на Заокский простор и представлял себя стражником рати, объезжавшим вверенный ему на охрану край.

Но он не был стражником. Милицейские «стражники» ждали его в Богородске, ждали с Валентиной Андреевной, а он вёз справку, что она больна, не может явиться, и был развеять все надежды «стражников» на её допрос должен.

Он балдел. Такое раздолье видел на Псковщине, где также от холма к холму хвойные леса мешались с полями-лужайками, и так же зигзагом шла двухполосная колея.

«Окский»…

«Доскино»…

От дороги отделилось более узкое шоссе и ушло в поле с берёзами.

«Богородск»…

– Богом рождённый, – поиграл словами Федин и, поглядывая на чахлые домишки, прилипшие к канавам, пробурчал: – Что-то Бог не очень старался…

Но первое впечатление изменили появившиеся тучные особнячки из кирпича, каждый со своей изюминкой: где – с колоннами, где – с крылечком, где – с простыми наличниками, где – с резьбой.

– Давайте быстрей! – поторапливала Ксюша. – Если мы не явимся, Бушуева наряд пошлёт…

– Бу-шу-е-ва, – по слогам произнёс Федин, представляя, какая гром-баба встретит в ментовке.

Но встретила щуплая блондинка в чёрном костюмчике, сидевшая за столиком боком к маленькому, как в северных домах, окну.

– Вот, адвокат, – вытащил удостоверение. – По вашему вызову прибыл…

– А где?.. – подняла свои тусклые глаза.

– Валентины Андреевны не будет… У нас есть бумага: вот. Врач считает, что по состоянию здоровья с ней проводить следственные действия нельзя. Иначе мы её…

Стоявшая сзади Ксюша кивнула.

– А вы бы могли и побыть в коридоре, – сказала ей следователь.

– Ну, зачем же… Она нам тоже многое скажет. Нужное для вас.

– Так, – Бушуева вчиталась. – А кто это написал?

– Врач-невропатолог, – теперь сказала Ксюша.

Бушуева заёрзала.

– Так что… – Федин развёл руками. – Мы вообще будем просить приостановить дело.

– Почему?

– А я хочу выяснить у врачей, сколько будет болеть…

– Выясняйте! – вдруг резко сказала Бушуева.

– Если у вас какие сомнения в справке, можете позвонить, там телефон указан, – сказал, несколько успокоившись, Федин.

– Позвоню… Проверю… – Бушуева вертела в руке справку.

***

– Как мы её! – осторожно прихлопнул по спине Ксюшу Федин, когда они вышли из кирпичного, тоже бывшего как бы купеческого, дома. – Мы таких справок достанем сколько надо и будем отбиваться!

Он чувствовал лёгкость: не пришлось нервничать на допросе, о чём-то переживать и отяжелять себя новыми проблемами. Он их отбросил, хотя и понимал, что это только на время.

– Лучше не работать, чем работать, – пробубнил, беря у Ксюши деньги за приезд.

На обратном пути заехали в Доскино, и Федин воочию увидел домик учительницы, который в слепящем пространстве зажало между доминами соседей, с изгородью, разбитой у ворот.

– Это следы того, как они к нам ломились, – говорила Ксюша. Затем – около забора вдоль межи: – Вот сюда придвинули… – Показывая на крышу сарая: – Отсюда к нам на участок прыгали…

У Федина возникло физическое желание набить морду одному соседу и другому, которые так осложнили жизнь матери и двум её детям.

– А сестра – в доме, – сказала Ксюша.

– А зайти в дом?

– Нет, не получится. Она закрылась.

– Вот жизнь! – Федин плюнул, глянув на сторожку у ворот Шамрая, в окне которой виднелись три азиата.

Они возвращались назад, а Федин всё глубже уходил в себя: «Вот понаехали! Эти узбеки… Эти евреи… И житья нет».

Он часто нервничал по подобным поводам. Когда вёл дело медсестры, которую выселял азербайджанец, дело студентки, которую «испортил» грузин, экономистки – её унижал татарин… И это набросило на него пелену неразговорчивости. Поэтому с Валентиной Андреевной он был скуп в словах.

Сразу спросил:

– У вас справка на сегодня – это хорошо… А могут написать на месяц? На полгода?

– Я думаю, могут. У меня же только ухудшается здоровье.

– Тогда берите, – проглотил комок в горле. – И везите следачке…

– Хорошо…

Время, которое они выиграли у следствия, он хотел использовать как можно эффективнее:

– И пишите, пишите на следачку, во все инстанции. Я тоже катну. Может, задавим их жалобами – и они дело закроют…

– Ой, закрыли бы! – взмолилась Валентина Андреевна.

Попрощались.

Ксюша убежала к врачу делать новую справку для матери, а Федин воспользовался тем, что до поезда оставалось несколько часов, и поехал на трамвае в центр города. Теперь он ехал и наслаждался: в его городе мэр умудрился уничтожить трамвай – лучший из всех видов транспорта, и он с удовольствием слушал слабый пристук колёс, ощущал мягкое покачивание вагона и глазел по сторонам, словно вспоминая свои поездки на трамвае по Воронежу. Вагончик нырял в межреберья домов, потом вывернул напрямую и пополз по огромному мосту.

Федин как на парашюте завис над километровым катком Оки, а его словно воздушными потоками тянуло и тянуло вверх. Вот вагончик на правом берегу завертелся по спирали, влезая на ещё большую высоту, замер над колыхнувшимся в дымке простором, а потом нырнул между холмов и вошёл, словно нож, в узкое пространство между старых, выпятивших свои внутренности наружу домишек.

Он только и оглядывался на особнячки: «Вологда…» На красно кирпичные общежитийные дома: «Ростов-на-Дону». На церквушки, озолотившиеся из-за одних строений, чтобы скрыться за другими: «Елец…»

Смешение многовекового нахлынуло на него единым порывом.

Он вышел из трамвайчика и пошёл по Большой Покровской.

– Арбат! – воскликнул.

Теремной банк. Доходные дома с лепниной. В колоннах. С фигурками богов…

И вдали – скупая по убранству отвесная стена с плотными бойницами и низко нависшими надлобьями крыши. Кремль!

Он не ожидал увидеть на Волге кремль таким, какой знал и видел на Москве-реке.

Такой же закрытый стенами, такой же подсвеченный снизу и сверху, с яичного цвета стенами, и множеством горящих окон административных зданий… Он не мог подумать, что здесь далеко от столицы, тоже Кремль, как тот основной Кремль страны напичкан апартаментами власти и храмами духа. Так же тихо шелестели колёсами проезжавшие машины. Так же чётко милиционеры отдавали честь. Так же грозно стояли орудия.

– Москва! – вырвалось неожиданно.

Его, как шар, покатило к обрыву. Он будто вкатился в Михайловский собор и замер перед опрошенной плитой со скупой надписью: «Кузьма Минин»…

Это был словно финал – финал его нижегородского пути к крестьянину, потом – боярину, спасителю Руси.

***

«Вот ты, Кузьма, – потёк монолог. – Все дела бросил ради спасения России… А ты, адвокат Федин? Что сделал?» «Не знаю, – заговорил второй внутренний голос. – Но жизнь положил». – «Да неужели?! Ты ж не полез в драку с узбеками, когда был в Доскино». – «А я не драчун». – «Не лукавь, всякий из нас драчун, когда возьмёт за жабры». – «Но я, я…». – «Вот именно: я, я… А почему бы тебе не положить голову за мать Ксюши?». – «Ещё чего не хватало! – как вырвалось. – Мне моя голова дороже». – «Вот, вот… Оно-то и есть, что каждый, что ему ближе». – «Постой, разве Минин во всём хорош?» – «Я разве это сказал… Но ладно, ладно. Это я просто пощипать твоё нутрецо захотел. Потормошить…». – «Я понял, это ты, чтобы я больше воевал за учительницу».

И вдруг Федина словно прошило чем-то острым: «Ты тоже, как Кузьма! Потому что взялся биться… Потому что и тебе, как и Кузьме, собирали деньги. Кузьме – нижегородцы, тебе – прихожане. И тебе, как и ему, следует освободить: ему – народ, тебе – одну из народа. С дочерьми…»

Он содрогнулся. Скупое, щербистое надгробье смотрело на Федина, Федин – на надгробье.

Он чувствовал, как откуда-то снизу придаёт силы, и ему почудился голос с купола, зависшего над ним: «Это тебе мой наказ, чтобы людей защищал…»

«Это кто говорит? Минин?»

Выйдя из собора, стоял на краю обрыва. В уходящей вдаль темноте рисовались узбеки, которые шли фронтом, татары, которые заходили слева, иудеи – справа, и следачка с томами уголовного дела скакала впереди на коне. И всё за убегавшей полонянкой с двумя девочками…

Он стоял, смотрел, не в силах оторвать глаз.

На душевном подъёме он вернулся домой. Много энергии выплеснулось из него, когда печатал жалобы, когда отвечал на звонки, когда метался по комнате и часами не находил себе места, вспоминая трёх несчастных: мать и двух дочерей.

Всё неутешительнее приходили вести с Оки: следачка приезжала и хотела войти в квартиру к Валентине Андреевне, и у той снова подскочило давление и вызывали «скорую»; Ксюша занемогла, и Федин волновался: «Вы уж её бы поберегли, она же единственная рабочая лошадка осталась» – и всё глубже чувствовал, как неспокойно в Нижнем Новгороде, и неизвестно когда пленницы обретут покой.

Уже посещали чуть ли не крамольные мысли: «А если не выдержат?..»

Тогда совсем становилось не по себе.

А февраль кружил снежными бурями, ожесточаясь до минус тридцати и внезапно передыхая на нулевой отметке, покрыв коркой ватные перины, засыпав последние сельские дороги и оторвав хутора и даже целые селения от городов. Зажатый между соседними хоромами домик в Доскино представлялся снежной бабой, к которой несмотря на заносы каждый день пробиралась снегурочка Ксюша, чтобы проведать сестру и потом поспешить к матери в Нижний.

«Ох! – вздыхал Федин. – И зачем же я только влез в это дело?»

Дед Мороз будто наяву смеялся: «А чтобы замёрзнуть».

Подкатил март, 1-е, 2-е, 3-е число, и он, чувствуя, что не за горами тот день, когда его позовут в Нижний, послал эсэмэску: «Можно заранее перевести деньги на приезд…»

Не успел отправить, как раздался звонок.

– Ведь ещё никого не приглашают, – говорила Валентина.

– Но ведь пригласят…

– Я до 23 марта больна. Вы нам жалобу напишите, как правильно. Мы вам пришлём документы. Надо жалобу написать.

«Какую ещё жалобу? Я их написал уйму!» – подумал и:

– Да, но ведь мне скоро ехать…

И вдруг оттуда прорвалось:

– Мы вам заплатили…

– Как? То, что отдали, ушло на дорогу.

– Но это все деньги… У нас больше нет…

– Как?! Но мы так не договаривались. Ведь все платили… Монахи… А вы…

И вдруг ещё:

– Вы нас обобрали! Мы вам говорили, что у нас больше денег нет! – уже кричали в трубку, и он не мог понять, кто это –мать или дочь. – Мы говорили, что у нас всего … тысячи… У нас больше нет!

– Не было такого…

Вспомнил, как дочь говорила: «Поищем ещё…» – и пытался сказать:

– Но как я могу ездить на эти гроши?

Но его не слушали:

– Вы с нищих людей и последнюю копейку…

– Но извините, я как… Дайте Ксюшу! – Пытался чуть не перекричать.

Но с рёвом летело:

– Вы нас обобрали!… Вы….

В голове как стукнуло: «Да что ж это такое!» И – зловещий голосок: «Вот видишь, какие они и почему у них такие проблемы с азиатами, с соседями…»

Слушал, и ему кричащих на него было жаль.

Но что-то менялось. Те, ради кого ещё пять минут назад он готов был броситься в огонь и воду, подкосили его.

– Мы напишем на вас… Мы ославим вас как адвоката… Мы…

– Дайте Ксюшу, – ещё пытался он что-то объяснить – может, хотя бы Ксюше. – Ведь вы же говорили, что соберёте…

– Верните наши деньги! – Только теперь он понял, что это кричит Ксюша.

– Я же выезжал – билет, дорога… Я ведь почти за бесплатно…

Это только ещё больше распалило его собеседницу.

– Верните! Деньги! – летели крики.

Он не выдержал. Бросил трубку. Раздался снова звонок и тот же вопль. Его попытка что-то возразить оказалась безуспешной. Снова звонок, снова…

Он уже не хочет брать трубку, но берёт и снова слышит: «Покайся!»

Снова пиканье… Снова: «По-кай-ся!»

Он отключил телефон, представив, как мечутся женщина и дочь по комнате, проклиная его и всех адвокатов на свете. А он, чувствуя, как сдавило под лопаткой и щёлкнуло в ушах – прыгнуло давление, – полез в карман за таблеткой.

Посмотрел в бумаги:

– Да вот заплатила… Всего… И на какие я поеду…

Теперь эхом кричало внутри: «Обобрали… Нищих…».

И чуть ли не голосом громовержца гремело: «Покайся!!!»

Всю ночь проворочался, и это «Покайся!» гудело в ушах.

«Ну и влетел ты! Надо быть избирательнее в делах, а не кидаться сразу же с головой в воду…»

И только отголоски сожаления, что вряд ли теперь он поедет в Нижний, потому что найдёт любую отговорку, чтобы там не появляться, и более не встретится с Мининым в устье Оки, остались в душе.

***

– Если так на тебя кричали меня, то, как на следователя? – с таким вопросом ходил, с опаской поглядывая на аппарат, который молчал.

Першило в горле. Он как бы заглушал в себе Нижний, звавший и отталкивавший, с горечью думал, что не увидит «Арбат», «Кремль», не будет стоять над Окой, над Волгой, не обрадуется экзотичному городу. И не поможет маме и двум девочкам. А может, поможет? А как? Будет ездить за тысячу километров за свой счёт? Нет уж… Он не владелец пароходов, заводов, даже худого киоска на рынке, чтобы спонсировать такие выезды. И лишь горчило, что так всё быстро оборвалось…

Национальный вопрос теперь перерос в адвокатский.

И иногда, прямо среди ночи над ним словно взлетала тётка с клюкой и кричала: «Покайся!»

И он закрывался рукой. А она налетала ястребом и налетала: «Покайся! Покайся!..»

Ему явственно казалось, что он вскакивал, бежал на вокзал, покупал билет не на поезд, а на электричку – так дешевле, и трясся до Нижнего… Потом стоял под горой… Лез через забор… Оказывался в кабинете следачки…. Что-то доказывал, а за ним приглядывала из угла эта «монашка»… Выходил, и боясь выскочившей с ножом в руке из-за угла дочери «монашки», прыгал в маршрутку, а та вместо Нижнего везла к берегу Оки, где его хватили и тащили к проруби…

И он просыпался в поту. А в ушах гремело: «Покайся….»

Сколько верёвочке ни вейся, но пришла телеграмма: его вызывали в Богородск.

Сначала Федин телеграмму не взял.

– Вы адвокат? – спрашивала через дверь почтальон.

– Нет. Его нет. А что там?..

– Телеграмма…

– Откуда?

– Из Нижнего Новгорода…

«Понятно».

Но потом принесли телеграмму повторно, и он её взял. Но в Богородск ехать не собирался. И теперь разрабатывал план, как увернуться от поездки:

«Заболеть?.. Оказаться занятым по другому делу?.. Да и как я её могу защищать, когда меня и в хвост и в гриву…»

Он не мог даже предположить, что «монашка» окажется такой рьяной.

На то, чтобы определиться с поездкой, у него оставалось несколько дней.

Говорил себе: «Нет-нет, ни за что не поеду… Пусть их потаскают, пусть понервничают, пусть узнают, как на адвоката такое нести…»

Хотя как попискивало: «А как им? Этим бедолагам… Да ещё без юриста…»

И следачку было жаль: влипла по самые уши. И соседей: если и на них спускали полкана. В общем, кукан.

Казавшиеся раньше агнцами бывшая учительница и её дочь, которых хотят загрызть окружившие их волки, представлялись теперь не овечками, а страшилками, которые не всякому зверю по зубам.

Но вот попался на крючок: позвонила Бушуева. Он отговаривался, говорил, что собирается ехать, но вроде от него отказались – намекал на телефонный разговор с криками, и ещё говорил, что попал в дело по наркосбытчице и его чуть ли не каждый день дёргает здешний следователь и уже как раз вызвал на тот день, когда он должен прибыть в Нижний.

– Ну что ж… Только пришлите что-нибудь в своё оправдание, – сказала Бушуева, видимо, тоже доведённая до ручки.

Получив негласное согласие не приезжать, со счастливым лицом заполнял он на почте телеграмму, что прибыть не может.

А потом отключил телефон, но изредка включал его, ожидая звонка «монашки» и говоря: «А, вот теперь-то ты подёргаешься… Будешь знать, как на адвоката кричать».

Говорил и с содроганием думал: «А не в больнице ли она? Не на грани ли жизни и смерти?»

И «Покайся!» всплывало в ушах.

Время шло, подтапливая снег, излившись с крыш струйками, и всё тише звучали напоминания о бедолагах в Нижнем, всё больше уходил вдаль этот город и всё туманнее рисовались возможные события: тяжба Валентины и следачки, битва за выживание в домике в окружении «врагов», эта Ксюша, которая кричала в голос, а теперь как бы и голос её пропал.

Пусть они и были далеко, но судьбы матери и дочерей не отпускали.

Ему бы поехать туда, пусть и за свой счёт, и прояснить ситуацию, снять камень с души, и он даже собирался, но когда доходило до того, чтобы покупать билет, сдвинуть себя с места не мог, и только всё чаще жмурился на яркое апрельское солнце.

В напоминание о Нижнем вытащил из почтового ящика конверт с круглым штампом отправителя «Нижний Новгород…»

Что там? Кому?

«Федину», – прочитал. Ему.

Дали знать о себе учительница с дочками? Требуют назад деньги? Просят приехать? Прощения? Вот бы…

Заходил кругами по комнате, обмахивая себя конвертом, как веером. Посмотрел на графу отправителя: «ГУВД Нижнего Новгорода…»

«О, боже! Неужели накатали на меня заявление? На тебя завели дело? – вопросом и ответом прозвучало внутри. – А следовало… Негоже бросать болящую с дочками…»

Но тогда бы всё выглядело иначе. «А если повестка с требованием прибыть?» Ещё этого не хватало! «А если мошенничество шьют: деньги взял – и с концами?» Но отобьюсь: мне давали на поездки…

И уже Нижний казался не былым красавцем, а городом с казематом.

Вот конверт затрещал… Со страхом заглянул в него. Пальцы ухватили листок…

И уже как приговор, согласный с любым поворотом судьбы – даже с тем, что его арестуют – видимо, было за что, ведь что ни говори, а нельзя бросать людей в беде, – он вытащил свёрнутый вдвое листочек.

Никчёмная бумажонка! Это к нему пришёл ответ на одну из жалоб на следователя.

Он чуть не подпрыгнул. Эх ты, а думал! Кукан! А тут – тьфу!..

Но внутри что-то зловеще провыло: «Не спеши говорить гоп, пока не перепрыгнешь». Он ещё раз заглянул в конверт: не осталось ли чего? Но в проёме было пусто. Радостное настроение налетело, и его тут же смыло. Задумался: что-то не то! Видимо, драка идёт, и ещё не факт, что минует меня…

Смотрел в окно: ниже опускались к земле разбухшие облака, грозя разразиться холодным дождём, а может, и снегом… И содрогался от мороза, пробежавшего по спине.

Вот и исчезло даже упоминание о снеге – цвели вишни и терпко пахло черёмухой, весна со своими горько-смешными особенностями неслась на всех парах. Соседу по даче сын – преподаватель военного лётного училища – пригнал курсантов, которые перекопали все шесть соток за день.

«Сдают зачёты», – подумал Федин, представляя, какие из копачей выйдут спецы лётного состава.

Сердце если и кололо, то редко – с резью.

«Что-то не лучше», – ловил себя на мысли Федин.

Клиентов не особо перепадало, и он подумывал: может, самому объявиться? Реанимировать нижегородское дело? И этому не могла помешать тяжба коммерсанта с властью. Впрочем, эта суета отвлекала, но не поглощала.

А время шло, подтаскивая его к неведомому.

К чему?

Думаете, после всех описанных пререканий, терзаний, замираний грянул гром? Кого-то поразило молнией? Федина? Следователя? Узбека? Еврея?.. Гром не грянул, и молнией никого не поразило – по крайней мере, адвоката Федина. Но куда бы он ни ехал, куда бы ни шёл, его вдруг как останавливало: «По-кай-ся… По-кай-ся…»

Он мало верил в то, что устояла в схватке с «мильтонами» учительница – её болезнь обострялась. И возникал вопрос, вывернулись ли из жуткой ситуации её дочери, сумели ли продать дом в Доскино и купить комнатёнку в Нижнем, где бы их не тронули ни узбеки, ни евреи, ни свои же – русские.

17 января 2011 года

Михаил Федор


 
Поиск Искомое.ru

Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: "Русская беседа"