На первую страницу сервера "Русское Воскресение"
Разделы обозрения:

Колонка комментатора

Информация

Статьи

Интервью

Правило веры
Православное миросозерцание

Богословие, святоотеческое наследие

Подвижники благочестия

Галерея
Виктор ГРИЦЮК

Георгий КОЛОСОВ

Православное воинство
Дух воинский

Публицистика

Церковь и армия

Библиотека

Национальная идея

Лица России

Родная школа

История

Экономика и промышленность
Библиотека промышленно- экономических знаний

Русская Голгофа
Мученики и исповедники

Тайна беззакония

Славянское братство

Православная ойкумена
Мир Православия

Литературная страница
Проза
, Поэзия, Критика,
Библиотека
, Раритет

Архитектура

Православные обители


Проекты портала:

Русская ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
Становление

Государствоустроение

Либеральная смута

Правосознание

Возрождение

Союз писателей России
Новости, объявления

Проза

Поэзия

Вести с мест

Рассылка
Почтовая рассылка портала

Песни русского воскресения
Музыка

Поэзия

Храмы
Святой Руси

Фотогалерея

Патриарх
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Игорь Шафаревич
Персональная страница

Валерий Ганичев
Персональная страница

Владимир Солоухин
Страница памяти

Вадим Кожинов
Страница памяти

Иконы
Преподобного
Андрея Рублева


Дружественные проекты:

Христианство.Ру
каталог православных ресурсов

Русская беседа
Православный форум


Подписка на рассылку
Русское Воскресение
(обновления сервера, избранные материалы, информация)



Расширенный поиск

Портал
"Русское Воскресение"



Искомое.Ру. Полнотекстовая православная поисковая система
Каталог Православное Христианство.Ру

Литературная страница - Библиотека  

Версия для печати

Добрая душа

У поэзии его фуфайка в глине…

О народном поэте Тимонине в свое время восторженно шумела московская критика, а у него издана всего одна книжка…

Как не нравился нам, двадцатилетним журналистам, приход в редакцию этого неказистого старика. Да не старика вовсе, а старичка – небольшенького росточка, сухонького, вечно с помятой сумочкой коричневатого цвета.

Узрев его из редакционного окна, подавалась команда: "Бежать! Опять приехал и будет приставать со своими стихами". Опять редактор, часа два потратив на посетителя, даст поручение: стихи не править, а вот знаки препинания расставить, как следует.

Приказ начальника – закон для подчиненного, и начиналось мучительное корпение над выдернутыми из старых тетрадей листочками. Ломаный почерк, буквы, отдельно стоящие друг от друга, и нарисованные самые обыденные картинки – вот тебе и стихи. Это не Евтушенко, это не Вознесенский, только-только входящие в моду большой аудитории. Там мало, что понятно, но все хвалят, удивляются гениальности. А тут что – потрепанный жизнью старый человек, который пришел, принес исписанные листки и потребовал от редактора один и тот же гонорар – бутылочку красного.

Но время, как бы это ни банально звучало, расставит все на свои места, и однажды, после очередного прихода надоедливого старика, получив задание поработать над знаками препинания, просто вздрогнул от ясной и привлекательной картинки: "Поймал репейник у дороги теленка рыжего за хвост". Это что-то от Есенина, от любимого Пришвина, от живого на события Паустовского.

Поймал репейник... Эта колючка, которой в босоногом детстве кидались друг в друга и норовили попасть непременно в голову, чтобы она запуталась в волосах, чтобы выдирали ее из волос и плакали от боли. А тут теленок рыжий, и за хвост. А дальше-то, дальше!

Скворца качает дуб столетний,

Как дед внучонка у ворот.

Весна в накидке разноцветной

По чистой улице идет...

 

Вот тебе и старикашка! Как же так: настоящего и не разглядели. И уже по-другому, уважительно и незаметно радостно, встречали мы Михаила Тимонина, когда он приезжал в июле из Киева в свою родную Яковлевку, неказистую деревеньку, приткнувшуюся к дивеевской дороге. Здоровались, не пропуская к редактору, усаживали за стол, окружали и просили почитать новые стихи.

Они лились, хитренько улыбался мудрец-редактор, и, незаметно на столе появлялась бутылочка красного.

 

"МОЛОДОЙ АПРЕЛЬ"

 

После войны фронтовик Тимонин затормозил в столице. Ехать некуда, Горьковский автозавод принял бы, наверное, обратно, да только сердце не захотело волноваться юностью, тяжелой и одновременно безмятежной. Поиски работы привели в театр Советской Армии. Отдел кадров повертел военный билет, поспрашивал о профессии – ее не было, и предложили одну-единственную должность истопника.

Михаил Тимонин – батрачный человек, деревенский, потому и решили театральные: дров наколет, принесет, печи затопит. Тепло в театре обеспечено. Так оно и было – к работе не привыкать. А когда трещат и радуются огнем дрова, радуется возле открытой дверцы голландки человек. Глядеть на огонь – думать о хорошем, так ему еще в раннем сиротском детстве говорили. Плохих мыслей не надумаешь, а значит, о людях плохого не скажешь.

В такие минуты доставалась из грудного кармана военного кителя засаленная и потрепанная на уголках тетрадка, муслякался кончик химического карандаша, и рождались стихи. О детстве, о лесных полянах, о весеннем дожде и родных яковлевских просторах, где встань на крутой бугорок и далеко видна, вплоть до самого горизонта, незатейливая березовая жизнь.

Здесь же, в театре, определили Тимонину место на жительство – небольшая каморка. Он жил, никому не мешая. Ежедневно видел известных на всю страну артистов, но разговоров с ними не заводил. Да и кто будет разговоры разговаривать с истопником. А вечером, когда отгромыхают аплодисменты и артисты разъедутся по домам, театр наполнится тишиной и даст раздолье тимонинскому слову. И опять родные места, картинки из детства. И опять трудная жизнь. И опять столько радости и улыбок, что стихи будто рождаются только для одного читателя – ребенка.

В один из таких вечеров остановилась возле Тимонина Нина Сазонова. Она уже и тогда, молодая, не имеющая высокого звания народной артистки, была любима и желанна у зрителей. Нина Афанасьевна как раз и поинтересовалась, что это такое пишет фронтовик в своей синенькой тетрадке. Стихи, ответил Тимонин.

– А не тяжело почитать?

– С удовольствием.

 

Поутру в разливе света

Зашумели глухари.

Сыроежки жарят лето

На большом костре зари.

Заплетает кудри вика,

Сок готовит для пчелы,

Сыплет звезды земляника

На зеленые столы.

 

И пока читал Тимонин свои стихи, Сазонова сначала кивала, потом начала радостно улыбаться, а затем и вовсе заплакала.

– Знаешь что? Давай-ка завтра в десять встретимся и поедем в одно место. Там непременно должны прочитать твои стихи.

Место это оказалось Детгизом – союзным детским издательством. Нина Сазонова привела Михаила к поэту Льву Смирнову и попросила:

– Окажи милость, найди полчаса на человека. Думаю, не пожалеешь.

На тимонинские стихи прибежали все, кто был в это время в редакции. Читали и поздравляли, а Тимонин сжался в кулачок и боялся пошевелиться: перед ним сидели и стояли поэты, которых он знал только по их книжкам.

Лес к весне прислушался,

позабыв усталость,

заползает зелень дымкой на холмы.

Под корягой скорченной

в логове осталось

ледяное блюдце бабушки-зимы.

На кустах черемухи пьет росу синичка,

иглами густыми ловит звуки ель.

К фитильку подснежника голубую спичку

в сумраке подносит молодой апрель.

 

– Давайте издавать книгу. Ты не возражаешь?

Возражал ли Тимонин? Он и думать не думал, что такое может быть в его жизни. Не думал, а мечтал, надеялся, что возьмут люди в руки его книжку и вместе с ним порадуются полю, цветам, весеннему ветру, теплому летнему дождю.

Через несколько месяцев на прилавках столичных магазинов появилась тоненькая книжка с веселым названием "Молодой апрель", и предназначалась она для детей. Автор книги – Михаил Тимонин.

 

"В ТИХОМ УТРЕННЕМ ТУМАНЕ ОБНЯЛА БЕРЕЗУ ЕЛЬ..."

 

Книжка Михаила Тимонина в считанные дни разошлась, и критики в один голос заговорили о самобытном, ни на кого не похожем поэте. Приведу несколько примеров из многочисленных статей, появившихся в то время в толстых литературных журналах и газетах.

"...Эту книгу стихов написал Михаил Алексеевич Тимонин. Он родился в деревне Яковлевка Горьковской области. Еще до войны о его незаурядном таланте писала "Литературная газета". Он, наделенный природой не только талантом, но и большой скромностью, не давал о себе знать. Но поэт всегда работал, писал...".

"...Главное в даровании Михаила Тимонина – его яркое образное мышление. Поэт почти нигде не учился. После окончания начальной школы ему сразу пришлось работать: в сапожной мастерской, потом грузчиком на Горьковском автозаводе, быть штукатуром, плотником, сторожем музея, печником и солдатом, и всем на свете. Но поэтический дар ему был дан самой

Позволю себе небольшое отступление, чтобы, в отличии от столичных критиков, привести в порядок тот отрезок времени, на который выпал проявление поэтического дарования маленького пастушка из Яковлевки. Михаил Тимонин родился в бедной семье. Их домик о три окошка, да и те сидели почти на завалинке, будто специально привалился к березовой роще. Эта улица, крайняя в деревне, и сегодня жива. По ней не ездят тракторы и машины, потому всегда она была зеленой от травы-муравы и золотой от одуванчиков.

Сразу же за домом несколько небольших прудов. Нет, не искусственных, просто в земляные углубления, поросшие густой травой и ей же укрепленные, набиралась талая и дождевая природой...". вода и держалась на радость взрослым и детям. На их берегах поставили люди баньки. Убого было, неказисто, зато чисто и приятно взгляду.

Забегу вперед и скажу, что дом Тимониных сохранился и по сей день, только купил его молодой хозяин и многое переделал.

Именно из этого дома маленький Миша Тимонин пошел в церковно-приходскую школу и закончил в ней четыре класса. По тому времени, а это было во времена социалистической революции, образование для деревни не шуточное. Но беднота, да еще и скромность. Хорошие места примеряли на себя те, кто понаглее и побестыжее. А Тимонину пришлось взять в руки кнут и пасти коров, овец, коз.

Рано поутру он не набивал свою холщовую сумку едой – кормили его всем миром, по очереди хозяева скотины справляли для него завтрак, обед и ужин. В сумке у него всегда лежала бережно завернутая в платок книжка. А еще тетрадь. А еще карандаш.

Вольготно думалось на природе. Радовались глаза. Смеялась душа от рождавшихся в ее глубине строчек, и самому Мише Тимонину невдомек было: откуда это все?

Линяет детская гора

Над пеленой туманной.

Гоню я зиму со двора

Лопатой деревянной.

Гоню от двери и окна

За переулки в речку.

Как кошка белая, она

Залезла под крылечко.

Но вернемся к критикам. "...Природа – вот истинная стихия Тимонина. Редко у кого встретишь такое тонкое понимание природы, такое любовное к ней отношение. С любовью он пишет о труде, ведь всю жизнь он работает, и работает тяжело...".

"...Только человек, который самозабвенно любит природу, который слит с ней, может написать так о ранней весне: "Ручей разыскал прошлогодние грядки/ Под снежной корой не слыхать его звука/ Он греет озябшие пальчики лука...". "...Тимонину, как поэту истинно народному, свойственны и мягкий юмор, и задорная игра словом, и грустная добрая улыбка: "Побежал в серебряной рубашке шаловливым мальчиком ручей...".

"...У Тимонина старый привычный образ иногда приобретает очень неожиданную современную окраску: "Веселый дуб с зеленою мочалкой на берегу становится под душ", "Длинных усиков антенны ловят волны света" (это о ржаном колосе), "На рассвете дятел телеграмму выбивает в ельнике скворцу...".

Скажу правду: на этом московские поэты и поставили точку. Наговорили массу лестных слов, надавали обязательств – в любой момент Тимонин может рассчитывать на их поддержку, а места в литературных журналах, не говоря уж о выпуске специальных книг, больше не давали – самим надо.

Михаил Алексеевич, добрая скромная душа, понимал это и тихо продолжал писать. Для себя. Для друзей. Для детей своих знакомых. Иногда раздаривал свои стихи, и они терялись по прошествии времени. Иногда печатался в маленьких газетах, но до хорошего и полного издания своих стихов так и не дожил. А хотелось. ...

В тихом утреннем тумане

Обняла березу ель.

Петуха петух у тына

Вызывает на дуэль.

Почитать бы это детям...

 

"У ПОЭЗИИ МОЕЙ ФУФАЙКА В ГЛИНЕ И ИЗВЕСТКЕ"

 

Мы сидим с Николаем Васильевичем Кутеповым, покойным ныне митрополитом Нижегородским и Арзамасским, в его доме на улице Пискунова в Нижнем. Просторная комната окнами выходит на старинные кремлевские стены. Они зубцами режут гаснущий небосвод, и вечерний покой как нельзя лучше располагает к доверительному разговору. О жизни. О войне. О вере. О литературе.

Мне нравилось беседовать с умным, мудрым и прозорливым человеком. Не ровня – ни по годам, ни по положению, ни по опыту, а разговоры текли просторно и свободно. Он не гнушался молодостью, я – мудростью и зрелостью. Не припомню, как в беседе прозвучало имя Михаила Тимонина.

– А вы можете прочитать его стихи?

Прострелило листья градом,

Изрябило весь забор,

Затрещал за темным садом

Быстрой молнии костер.

У моей родной избушки

В окнах стекла дребезжат,

Две дубовые кадушки

Ловят капельки и град...

 

Прочитал, что помнил по памяти. Помолчали.

– Исключительно хороши, – произнес митрополит. И мне ничего не оставалось делать, как только пересказать историю жизни Тимонина, насколько я ее знал. Приблизительно то же, о чем сейчас написал. Одновременно посетовал: как бы было здорово (а дело проходило в конце тяжелых девяностых) издать его стихи отдельной толстой книжкой. Для людей, для детей.

Николай Васильевич загорелся идеей и предложил денежный взнос на ее издание. Нашлось издательство, а в нем добрые талантливые люди, но денег хватило только на то, чтобы сверстать книгу. И она через несколько лет вышла. Малым тиражом, но вышла.

Жалко имя Михаила Алексеевича Тимонина совсем позабылось.

Неправильно это, негоже. Не по-людски.

Иван ЧУРКИН

 

ЛЕТНИЙ ПОЛДЕНЬ

К реке бегут купаться дети,
За рощей окрик пастуха,
С листвой заигрывая, ветер
Пушинку сбросил с петуха.

На речке с бочкой мокнут дроги,
Воронкой пыль летит под мост,
Поймал репейник у дороги
Телёнка рыжего за хвост.

СЕНОКОС

 

Входит зорька в огороды,
Скрылся в небе Звёздный Воз.
Не видать в селе народа –
Все ушли на сенокос.

Вся цветёт роса от дрожи,
Ветерок да синева.
Ни проезжих, ни прохожих –
Поросята да дрова.

Да петух в репье курчавом

У развилки двух дорог

Лапкой левой, лапкой правой

Разгребает бугорок.


Задевает дым антенну

Близ напудренной трубы.

Месяц выспался на сене

И ушёл искать грибы.

 

 * * *

 

Вдали чечётку выбил гром,
Июльский день хорош.
Мы входим с солнышком вдвоём

В желтеющую рожь.

Денек июльский не печёт,
Не видно ржи конца.
В колосьях зёрнышки стучат,
Как у людей сердца.

На землю гордый небосклон

Свалил грозу с плеча.
Я слышу жаворонка звон

По проводу луча.

Глубокий неба водоём
Рукой не обоймёшь. 
Мы входим с солнышком вдвоём

В желтеющую рожь.

* * *

Последний грибок
Я в деревню несу,
Становится холодно
Птицам в лесу.

Трава потеряла

И запах, и цвет.
С холодным туманом

Приходит рассвет.

В берёзовой роще

Не слышно «ку-ку»,
Скучают опята

У пня на боку.

От ветра холодного
Тихо дрожа,
Дуб жёлудем целится

В спину ежа. 

Иван Чуркин (Саров)


 
Поиск Искомое.ru

Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: "Русская беседа"