На первую страницу сервера "Русское Воскресение"
Разделы обозрения:

Колонка комментатора

Информация

Статьи

Интервью

Правило веры
Православное миросозерцание

Богословие, святоотеческое наследие

Подвижники благочестия

Галерея
Виктор ГРИЦЮК

Георгий КОЛОСОВ

Православное воинство
Дух воинский

Публицистика

Церковь и армия

Библиотека

Национальная идея

Лица России

Родная школа

История

Экономика и промышленность
Библиотека промышленно- экономических знаний

Русская Голгофа
Мученики и исповедники

Тайна беззакония

Славянское братство

Православная ойкумена
Мир Православия

Литературная страница
Проза
, Поэзия, Критика,
Библиотека
, Раритет

Архитектура

Православные обители


Проекты портала:

Русская ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
Становление

Государствоустроение

Либеральная смута

Правосознание

Возрождение

Союз писателей России
Новости, объявления

Проза

Поэзия

Вести с мест

Рассылка
Почтовая рассылка портала

Песни русского воскресения
Музыка

Поэзия

Храмы
Святой Руси

Фотогалерея

Патриарх
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Игорь Шафаревич
Персональная страница

Валерий Ганичев
Персональная страница

Владимир Солоухин
Страница памяти

Вадим Кожинов
Страница памяти

Иконы
Преподобного
Андрея Рублева


Дружественные проекты:

Христианство.Ру
каталог православных ресурсов

Русская беседа
Православный форум


Подписка на рассылку
Русское Воскресение
(обновления сервера, избранные материалы, информация)



Расширенный поиск

Портал
"Русское Воскресение"



Искомое.Ру. Полнотекстовая православная поисковая система
Каталог Православное Христианство.Ру

Литературная страница - Библиотека  

Версия для печати

Строгая мера

Главы из книги об Алексее Прасолове

Со строгой мерой относился Прасолов к творчеству уже известных в современной литературе своих товарищей по перу. В письме к Лидии Ивановне Глазко так рассматривал он книги Василия Пескова, собрата по «Молодому коммунару», уже известного журналиста «Комсомоль­ской правды», лауреата высшей государственной — Ленин­ской — премии, тогда только вышло его «Путешествие с молодым месяцем».

«Весь Песков мне понятен с первой книги — «Шаги по росе». Свежо, зримо схвачено, во всем уловлен миг, момент найден ярко. Но мне лично все это доступно в окружающей меня натуре и в натуре воспринимается мной, что полезней, что ближе, чем в той, даже талантливой подаче, что в книге.

Меня больше тянет глубина человече­ская и часто — исходящая как бы из натуры собственной, — идущая сквозь натуру, окружающую ее. Песков дальше, глубже не пойдет умышленно — там, в человече­ском, — не его сфера. Поэтому он старается действовать именно этим, увиденным им в природе, видеть ему приходится больше, потому что это стало его профессией. Видишь расширение его диапазона в пространстве земли — север, тропики, диковинки, как сувениры из тех мест, — все это проходит через песков­скую опытную и чуткую душу и показывается...».

Блокнотный листик обрывается на полуслове, высказанные рассуждения пусть кому-то покажутся в чем-то спорными. И можно с ними не соглашаться. Но нельзя не принять, не видеть самого Прасолова. В этих коротких размышлениях жизненная и творче­ская позиция поэта — «Меня больше тянет глубина человече­ская и часто — исходящая как бы из натуры собственной, — идущая сквозь натуру окружающую».

Так же строг и взыскателен Прасолов был и к собственному творчеству.

В выписанных выше из его ранних стихов строчках виден образный строй поэта Алексея Прасолова, уже какого мы знаем. «И вот стою я у подножья едва угаданного дня» — это еще 1952 год. «Весь день — гремящие колеса» — строчка из стиха 1955 года. А вот шестидесятый год: «И так жгуч в твоем имени скромном отзвук боли, знакомый и мне». Под этими стихотворениями, пожалуй, не постеснялся бы поставить свою фамилию и уже маститый литератор. А ведь Прасолов не включал в свои поэтиче­ские книги почти ни одной вещи, написанной до тридцатитрехлетнего возраста Ильи Муромца. И сиднем не сидел. Посчитал, что до той поры он не обрел собственного голоса.

Его, зрелого мастера, вела в поиск мысль: «Чувствую тягу к чему-то не отрешенному от людей (а эта «отрешенность мыслителя» заметна во многих написанных стихах). Многое уже пожелтело в моих глазах. Хочется живого, раскованного». В последних своих работах (сам автор еще не знал, что они — последние): «Я взорвал самого себя — вчерашнего, который уже сковывал меня, я вынес свою стихию — живой!» При обсуждении «кое-что назвали непривычным словом — антологичное». Поэт шел к простоте, какая называется классиче­ской. Учитель о ней высказался в «Василии Теркине» так: «Вот стихи, а все понятно, все на рус­ском языке».

Немногочисленные критики-литературоведы об Алексее Тимофеевиче теперь пишут: Прасолов «был поэт волей божией, одно из тех счастливых и немногих дарований». Одной милости божией и литературным классикам с благополучной судьбой, из школьного курса наук знаем, было маловато. Не манной небесной осыпало жизненную дорогу поэта.

В Россоши среди друзей у Алексея Тимофеевича были интересные люди — любящие литературу, пробующие свои силы в ней — летчик Александр Сорокин, которому он посвятит одно из лучших своих стихотворений, художник Федор Басов, журналисты, учителя-краеведы, библиотекари.

— Что поражало меня в Прасолове, — говорил директор библиотеки техникума мясной и молочной промышленности Георгий Степанович Тарасенко, долгое время близкий к поэту, — что просто удивляло — так это воловья сила в работе над стихами при любых жизненных обстоятельствах. Как-то после очередных передряг пришлось ему из газеты временно уйти на наш кирпичный завод грузчиком. Представляете, что это за дело: работать не в горячей — а в горящей печи. Он так об этом рассказывал: «Заскакиваешь в печное нутро — лицо закрываешь; назад толкаешь вагонетку — телогрейка на спине горит!». Да другой сто раз бросил бы стихи и забыл бы о них думать. Только не Прасолов. Измотанный тяжелым трудом, по вечерам заходил ко мне в гости и с порога читал на пробу новые варианты стиха. Читал строки, какие вынашивал день и ночь. В подтверждение напомню:

Ведь кирпич,

Обжигаемый в ад­ском огне, —

Это очень нелегкое, древнее дело.

И не этим ли пламенем прокалены

На Руси —

Ради прочности зодче­ской славы —

И зубчатая вечность

                                Кремлев­ской стены,

И Василия Блаженного

Храм многоглавый?

А еще поддержка Твардов­ского очень многое значила. Александр Трифонович как благословил его в поэзию. Патриарх в литературе. Прасолов прямо окрыленным вернулся из Москвы. Не ходил, а летал...

Еще Георгий Степанович припомнил, как Алексей посвятил ему такие шутливые стихи:

Георгий, друг, ведь я страдал все годы,

Друзей себе не мог найти нигде.

Повесой стал, и титул сумасброда

Стал неотъемлимым, как у маркиза — «де»...

С тех пор я его так и называл — «маркиз из Морозовки».

Думая о человече­ских способностях, Лев Николаевич Толстой записал: «Все дело в мыслях. Мысль — начало всего. И мыслями можно управлять. И потому главное дело совершенствования — работать над мыслями».

Поэт Алексей Прасолов над творче­ской мыслью работал всю жизнь. Убедительные свидетельства тому не только стихи, но и его письма, напечатанные ныне в различных изданиях. По ним можно проследить и попытаться понять, как шло становление поэта.

«Стану сливать воедино мысль, чувство, дыхание, цвет и запахи мира».

Мучительно он размышлял о времени, в каком выпало жить.

«...Заря у человека и у эпохи бывает однажды. Зажженная великим разумом, она со смертью зажегшего утеряла внутреннее движущее начало; массовое же движение велико только при централизованном внутреннем источнике движения, — этим источником был Ленин, потом — без оговорок — Сталин: своеобычнейший комплекс силы духа, мысли, воли, жестокости — все вместе на почве разумной беспощадной идейности.

А теперь — свобода от сознания долга (разве что кроме формального) и животная движущая жажда: настрадались — так теперь пожить! И — кто во что горазд!

Ты — во что горазд? Ах, ищешь истину в творчестве и творче­скую силу в истине? Благородно, молодой человек, но — не материально. Духовное же — не для сегодняшнего рынка».

Схоже обостренно думал он о предназначении творче­ского труда. «Слово звучит как-то свято, когда ты его шепчешь, придаешь произношению, значению его живую интонацию, когда оно не литературное произведение, а твоя внутренняя речь. И, легшее на бумагу, оно сначала греет душу, а потом, словно положенное на снег, остывает и не греет тебя. Что с нами делается — мы убываем, стынем час от часу, и наше — так же умирает на глазах!»

Еще мой день под веками горит,

Еще дневное солнце говорит,

Бессонное ворочается слово —

И не дано на свете мне иного.

Внутреннее, глубинное, сокровенное в душе человека, твоего современника, — оно и твое. Наше. Этим была сильна изначально и поныне отечественная словесность, в какой есть и Алексей Прасолов.

 

Прасолов и Рубцов

 

Его планида в чем-то схожа с судьбой широко известного теперь его современника — поэта Николая Рубцова. Я чувствовал: не могли они ревностно не следить друг за другом пусть по редким, но весомым стихотворным публикациям в столичных изданиях. Сыскалось-таки этому подтверждение. О примечательном разговоре с Николаем Рубцовым рассказал учившийся с ним в Литературном институте сокурсник Олег Федорович Шевченко.

— У вас в Воронеже живет Алексей Прасолов. Знаком с ним? — спросил Рубцов.

Собеседник ответил утвердительно, но с явным безразличием — мол, мало ли кто проживает в большом городе, пускай даже из пишущей братии... Рубцов почувствовал это, вспылил:

— Дурак! Алексей Прасолов — поэт! А вы этого не видите...

Так что — не совсем прав рус­ский писатель Виктор Астафьев, говоривший столичному журналисту в 1991 году:

— Я вот вам хочу напомнить еще об одной трагиче­ской судьбе. Это почти одновременно погибший и забытый совершенно поэт Алексей Прасолов. Коля Рубцов бы на меня обиделся за сближение с ним. Слышу рубцов­ское неодобрение: «Но-но-но!». Однако, на мой взгляд, Прасолов философ­ски более углубленный поэт. В чем-то даже талантливей, чего там говорить. Коля — нежный, изобразительный, народный, из души в душу. Тот же немножко дальше находится от читателя. Требует большего внимания, работы ума и воображения. Его читать трудновато. А сам Алеша читал прекрасно. Выпьет — и пошел. Лысенький, красненький, лоб у него сразу творче­ски розовеет. Как он читал прекрасно! Артистиче­ски. Точно, четко, художественно. Потому что там только мысль работает. Там не встретишь чистой изобразительности, вроде: «... лошадь белая в поле черном в­скинет голову и заржет». У Алеши такого нет вообще. Все внутри, в душе поэта. Даже не знаю, с кем его сравнить. Жалко, что вот погибли оба рано. Интересно представить, как бы переплелись в рус­ской поэзии их пути-дороги. Они бы обязательно соприкоснулись.

Петр Чалый


 
Поиск Искомое.ru

Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: "Русская беседа"