На первую страницу сервера "Русское Воскресение"
Разделы обозрения:

Колонка комментатора

Информация

Статьи

Интервью

Правило веры
Православное миросозерцание

Богословие, святоотеческое наследие

Подвижники благочестия

Галерея
Виктор ГРИЦЮК

Георгий КОЛОСОВ

Православное воинство
Дух воинский

Публицистика

Церковь и армия

Библиотека

Национальная идея

Лица России

Родная школа

История

Экономика и промышленность
Библиотека промышленно- экономических знаний

Русская Голгофа
Мученики и исповедники

Тайна беззакония

Славянское братство

Православная ойкумена
Мир Православия

Литературная страница
Проза
, Поэзия, Критика,
Библиотека
, Раритет

Архитектура

Православные обители


Проекты портала:

Русская ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
Становление

Государствоустроение

Либеральная смута

Правосознание

Возрождение

Союз писателей России
Новости, объявления

Проза

Поэзия

Вести с мест

Рассылка
Почтовая рассылка портала

Песни русского воскресения
Музыка

Поэзия

Храмы
Святой Руси

Фотогалерея

Патриарх
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Игорь Шафаревич
Персональная страница

Валерий Ганичев
Персональная страница

Владимир Солоухин
Страница памяти

Вадим Кожинов
Страница памяти

Иконы
Преподобного
Андрея Рублева


Дружественные проекты:

Христианство.Ру
каталог православных ресурсов

Русская беседа
Православный форум


Подписка на рассылку
Русское Воскресение
(обновления сервера, избранные материалы, информация)



Расширенный поиск

Портал
"Русское Воскресение"



Искомое.Ру. Полнотекстовая православная поисковая система
Каталог Православное Христианство.Ру

Литературная страница - Критика  

Версия для печати

«И дороги иные, и приметы не те…»

Жанровое движение лирики А.Т. Твардовского 30-х годов

О стихотворениях Александра Твардовского, написанных в 30-е годы прошлого века, исследователи говорят неохотно, полагая, что в них мало авторской самобытности и собственно художественной ценности. Большинство из этих стихов с долей условности можно квалифицировать как лирические произведения. По жанровой форме они представляют собой   рифмованные очерки, портреты, зарисовки, рассказы в стихах. Родство с прозаическими жанрами и послужило поводом к их негативной оценке. Стихотворения А. Твардовского 30-х годов (особенно первой половины) рассматривались как   заготовки, наброски крупных эпических произведений.

К сожалению, это мнение живет и в наши дни. Одна из причин подобного взгляда на лирическое творчество А. Твардовского тех лет, по-видимому, кроется в том, что в литературоведении отсутствует единая точка зрения на жанровую классификацию поэзии вообще и   двадцатого столетия в частности. Жанровые поиски, трансформация лирических форм в прошлом веке были особенно интенсивны, иногда воинственно-революционны в обращении с классическим поэтическим наследием. Нередко новаторство, лишенное художественного смысла и логики, доводило экспериментаторство до безвкусицы и пошлости. Однако присутствовало в нем и здоровое,   рациональное начало, открывавшее новые горизонты поэзии. Заметную лепту в освоении   этих горизонтов, несомненно, внесла советская поэзия 30-x годов, пополнившая   арсенал лирических жанров. В этом смысле стихи А. Твардовского 30-х годов, не дотягивая до высокохудожественных   образцов, тем не менее способствовали обновлению и обогащению жанровых форм. Смешивая понятия субъективного и объективного, поэтического и прозаического, изобразительного и выразительного, его поэзия широко распахнула окна в реальный мир, и в нее мощным потоком ворвалась жизнь простого человека,   грубая мужицкая действительность.

Видимо, рассматривая   жанровое движение лирики А. Твардовского 30-х годов, необходимо исходить из справедливой оценки состояния поэзии того периода, высказанной некогда В.Д. Сквозниковым: «Лирическая мысль, подобно другим видам поэтической мысли, обнаруживает тенденцию ко все более синтетическому выражению» (Сквозников, 1964, с.208)

В тридцатые годы страна коренным образом преобразовывалась. Решительно меняла облик деревня. В худшую или в лучшую сторону –вопрос исторической перспективы. Однако эти перемены энергично влияли на поэзию, обогащали ее лирические и эпические формы. Поэмы, баллады, оды, элегии, песни и т.д. уступали место новым, более мобильным, свободным от строгих классических канонов жанровым образованиям. Само время вторгалось в пределы традиционных, исторически сложившихся стихотворных форм, требуя раскрепощения, а отчасти и жанрового смешения, взаимопроникновения, стирания между ними четких граней. Лирические стихотворения насыщались эпическими элементами; в свою очередь, поэмы, романы в стихах не ограничивались бесстрастным повествованием и охотно приглашали в союзники лирику. В статье «О жанровом своеобразии русской советской лирики 30-х годов» Л.А. Заманский писал, что это был процесс обоюдного союза, «обусловленный объективными жизненными обстоятельствами и собственно литературными тенденциями развития жанров» (Заманский, 1975, с.145).

Жанровая полифония, смешение родовых и видовых признаков, расширение стилистических и языковых границ щедро питали творчество советских поэтов.

Не остался в стороне от поисков своих форм и Твардовский. Первые поэтические опыты молодого автора – это горячие оперативные отклики на события сегодняшнего дня, облаченные в стихотворную форму. Сказывался опыт работы в редакциях газет. «То, что я знаю о жизни,- казалось мне тогда,- я знаю лучше, подробней и достоверней всех живущих на свете, и я должен об этом рассказать»(I. с.22), – признавался поэт.  

Как и в какой форме рассказать об изменениях в быте, укладе, сознании людей, чтобы было и о народе и для народа? Внутренние убеждения, отрицание преобладающего личностного начала в поэзии над общественным интересом диктовали, соответственно, и выбор формы. Граница   творческих предпочтений автора проходила на стыках поэзии и прозы, лирики и эпоса, в активном использовании сюжета, изобразительных элементов, прямой речи, использовании в стихотворениях имен, фамилий либо прозвищ.   

А. Твардовский всерьез был озабочен поиском новых жанров и жанровых форм. Погрезившиеся возможности в соединении прозы и поэзии на первых порах были малопродуктивными, лишенными эстетической привлекательности. Молодому А. Твардовскому, по его же собственному признанию, не удалось добиться жанровой гармонии, единства стихового и прозаического начал, повествования и собственно лирического переживания. Нарушенное равновесие, чаще всего в пользу прозы, уводило Твардовского в сторону от поэтического освоения действительности, вносило разлад между содержанием и формой, отбирало, по его же признанию, у стиха его «природные начала: музыкально-песенную основу, энергию выражения, особую эмоциональную наполненность» (I, с.25).

В поэтических зарисовках, в рассказах, песнях было много детализированного, часто ничем не связанного с основной сюжетной канвой стихотворения, жанрово не мотивированного. Уже в самих названиях стихотворений угадывалось   что-то общее: «Родное», «Весенние строчки», «Родная картина», «Урожай», «Песня урожая». Возможно, молодой автор подражал своему любимому поэту А. Кольцову. У «великого прасола» в названиях стихотворений тоже часто встречаются слова «песня», «урожай», другие слова-обобщения. Но там были дух, полет, фольклорно-сказочное, почти надмирное парение. Твардовский же будто бы спешил выговориться, рассказать о переполнявших его душу состояниях восторга, воодушевления и эмоционального юношеского подъема. Но по-кольцовски воспарить, взлететь в своих лирических фантазиях ему не удавалось.

В пейзажах, зарисовках, портретах, песнях А. Твардовский был далек еще от объемно-философского отражения мира, когда одновременно определялось бы место лирического героя в «общем строю» и его индивидуальные особенности. Так, в стихотворениях «Ночной сторож», «Перевозчик», «Уборщица» автор больше рассказывает о профессиональной принадлежности персонажей, чем стремится отразить сложный внутренний мир современника, его социально-психологический портрет. И хотя герои лирических стихотворений выхвачены поэтом из гущи жизни, в образах ночного сторожа, перевозчика, уборщицы больше схематичного, внешнего рисунка, чем полутонов, тонких линий и черточек, несущих на себе, как правило, основную художественную нагрузку. Повествовательное, изобразительное начало в них перевешивает лирическое, выразительное:

Оделся, осмотрел ружье…

Всю ночь другим заняться нечем –

Чубок с досадою жует… (I, с.37)

Одевание, осмотр ружья, другие признаки последовательных физических действий в данном случае – не предмет поэтического, эмоционально-чувственного исследования, а скорее прозаического, описательного. Словом, у раннего А. Твардовского есть сторожа, перевозчики, уборщицы – носители функции действия, профессии, но нет людей – носителей судьбы, индивидуального опознавательного знака в сложнейшей структуре человеческих настроений. Не случайно впоследствии поэт признавался: «…   писал я тогда очень плохо, ученически беспомощно, подражательно» (I, с22).

Отчасти это и привело молодого художника к первому серьезному разладу с поэзией, а «нынешний мир потрясений», борьбы, перемен в деревне привел его в областную газету. В качестве корреспондента он ездил в колхозы и совхозы, вникал во все, что составляло «впервые складывавшийся строй сельской жизни» (I, с.24), писал статьи, корреспонденции, вел различные записи. «Около этого времени я совсем разучился писать стихи, как писал их прежде, – писал А. Твардовский в «Автобиографии», – пережил   крайнее отвращение к «стихотворству» – составлению   строк определенного размера с обязательным набором эпитетов, подыскиванием редких рифм и ассонансов, стремлением попасть в известный, принятый в тогдашнем поэтическом обиходе тон» (I, с.24).

Однако было бы наивно полагать, что А. Твардовского от «стихотворства» оттолкнул лишь реальный «мир потрясений». Думается, была здесь и чисто творческая сторона дела. Поэт не хотел писать стихи, как «писал их прежде», но и не писать их вовсе не мог. Он активно искал новые художественные формы отраженья действительности, пробовал свои силы в прозе и, по верномy замечанию П.С. Выходцева, в тот период был, пожалуй, «более сильным и выразительным прозаиком, очеркистом, чем поэтом» (Выходцев, 1960, с.14).

В первой половине 30-х годов ведущими жанрами в лирическом творчестве А. Твардовского стали социально-психологические очерки,   зарисовки, рассказы в стихах – жанры, в которых прослеживалась наибольшая связь поэзии с прозой, лирики с эпосом. Пейзажи занимали творческое воображение поэта, но не являлись преобладающей формой проникновения в окружающий мир. Они не передавали политической,   социально-философской остроты момента.

Специфика творческого метода А. Твардовского в те годы заключалась не в выпячивании отдельной личности из народной массы, не в противопоставлении ее остальным, а в полном слиянии их. И Бубашка, и дед Данила, и Ивушка, и Анна Никаноровна, и все другие авторские персонажи – типичные представители народа, плоть от плоти его духовное и национально-гражданское достояние. Вместе со своими персонажами поэт душой и телом срастался с эпохой, смотрел на жизнь глазами сельчан, думал их мыслями. Выбор А. Твардовским именно таких жанровых форм в определенной степени был результатом влияния на него поэтов более старшего поколения, в частности М. Исаковского: «Пример его поэзии обратил меня в моих юношеских опытах к существенной объективной теме, к стремлению рассказывать и говорить в стихах о чем-то интересном не только для меня, но и для тех простых, не искушенных в литературном отношении людей, среди которых я продолжал жить» (I, с.22).

Очерки, зарисовки, рассказы в стихах – не заготовки, не наброски, как полагали некоторые исследователи, а реально и самостоятельно существующие произведения, сложные, многоструктурные по жанровой форме. На их пограничную литературно-видовую принадлежность (сочетание поэзии и прозы) убедительно указывают названия стихотворений: «Гость», «Бубашка», «Хозяин», «Строитель», «Мужичок горбатый», «Катерина», «Четыре тонны» с подзаголовком «Рассказ бригады», «Рассказ председателя колхоза» и другие.

Почему именно эти жанры нашли наибольшее распространение в лирике А. Твардовского первой половины 30-х годов? В эти годы общественная, политическая и трудовая жизнь народа была на подъеме. Страна, словно огромный котел, бурлила от неотложных и важных дел. Люди нуждались в таких стихотворениях, которые были бы занимательны, интересны, легко воспринимались и правдиво рассказывали о трудовых буднях. В этом сюжетно-повествовательные жанры имели преимущество над стихами медитативными, построенными исключительно на эмоционально-чувственном уровне: разве можно передать все богатство   внутреннего мира сельского человека без описания сенокоса и грозового дождя, без запаха свежевспаханной борозды   и густого, кудлатого дыма из печной трубы?

Увлеченность А. Твардовского повествовательными формами – не только его индивидуальная тропа одиночки. Выбор этого направления подтверждает творчество многих других поэтов тех лет – Н. Тихонова, А. Суркова, А. Прокофьева, М. Исаковского. Даже у Б. Пастернака,   В. Луговского и других авторов нередко встречаются   аналогичные изобразительно-выразительные приемы.

Чем же привлекательны, очерки и зарисовки А.Твардовского? В чем их собственно жанровая ценность? Какую роль они сыграли в развитии дальнейшей творческой судьбы поэта? Прежде всего необходимо отметить жанровую динамичность очерков и зарисовок. В одном случае А. Твардовский композицию стихотворения выстраивает так, чтобы показать преодоление лирическим героем старого, частнособственнического сознания путем обретения нового, коллективистского, социалистического по сути. Ведущим жанрообразующим признаком таких стихотворений является социально-психологический портрет. В другом случае А. Твардовский рассказывает смешную историю. Например, в стихотворении «Полет» через анекдотическую ситуацию, в которой оказалась героиня Анна Никаноровна,     раскрывается характер старухи, не пожелавшей отставать от молодежи в приобщении к новому.

Стремление А. Твардовского каждый раз обогащать интересными деталями и сюжетными поворотами форму стихотворных очерков и зарисовок лишний раз доказывает мысль о том, что поэт постоянно находился в поиске новых жанровых образований. А. Твардовский заботился о жанровой завершенности стихотворений. Эта завершенность для поэта заключалась в органичном взаимодействии содержания, формы стихотворения и их соотнесенности с реальной действительностью. Если Твардовский писал очерк, он непременно следил, чтобы внутреннее состояние героя, его мысли, чувства и поступки   соответствовали новым общественным идеалам. Взгляды, творческие и эстетические ориентиры автора четко соответствовали генеральной линии эпохи: от старого – к новому, от темного – к светлому, от нужды – к довольствию, от поражения – к победе. Поэт никогда не изолировал внутренний мир человека (будь он сторож, перевозчик, косарь, печник)   от внешних обстоятельств, утверждая главенствующую роль бытия, материального мира над сознанием.

В какой бы жанровой форме ни были написаны очерки и зарисовки А. Твардовского, их объединяет повышенный интерес   поэта к формированию нового сознания советского человека в период коллективизации. Отсюда – неизбежное столкновение прошлого и настоящего, старого и нового:

Хозяин оглянулся виновато

И подмигнул бедово: - Что, как дождь?.. –

И гостя о места на покос сосватал:

– Для развлеченья малость подгребешь...

Мелькали спины, темные от пота,

Метали люди сено на воза,

Гребли, несли, спорилася работа.

В полях темнело, близилась гроза.

Гость подгребал дорожку вслед за возом,

Сам на воз ношу подавал свою

И на вопрос: какого он колхоза?

Покорно отвечал: – Не состою… (I, с.63)

Картина, нарисованная в стихотворении «Гость», – мужицкий спор между колхозником и единоличником о своем будущем. Картина сенокоса, с деталями и диалогами, последовательность изложения действия Твардовскому нужны, чтобы очерк как жанр не «рассыпался» на отдельные сюжетные куски.

Сопоставление прошлого и настоящего, разумеется, в пользу последнего, в очерках и зарисовках Твардовского решается не только на идейном уровне. Черта разграничения проходит через композиционную ткань стихотворения, языковые особенности, отбор деталей из реальной картины сенокосной поры. Когда поэт рассказывает о жизни своего героя до коллективизации, интонация стихотворения медленная, словно автор с трудом выговаривает слова, подчеркивая тем самым безрадостную и тяжелую долю крестьянина-бедняка, чья доля «неизбывная, темная… тянулась весь век». Но стоит Твардовскому переключить   внимание на насущные деревенские заботы, тон и лад стихотворения меняется, фразы строятся энергично, радостно, как, например, в эпизоде с сенокосом и надвигавшимся дождем.

А туча тихо землю затеняла,

И вдруг короткий прокатился гром ...

Дождь находил, шумел высоко где-то,

Еще не долетая до земли... (I, с.63)   

Использование приема ретроспекции в отражении примет нового мира («Надолго лег венцами лес сосновый, // И лес хорош, и каждый дом хорош…»)   необходимо А. Твардовскому для более зримого, яркого показа разительных перемен в жизни людей. В свою очередь, прием сопоставления обогащает внутреннюю структуру жанровой формы, придает ей почти стереофоническое звучание.

В стихотворении «Бубашка» изображена жизнь батрака в неволе и одновременно дан портрет человека нового исторического периода. Твардовскому в этом коротком поэтическом рисунке удалось одним штрихом схватить глубинную суть духовного мира героя, показать   огромные перемены в нем как личности через формирование   нового   сознания: «В годах старик, но отдыха не знает, – // Пошли   теперь такие старики». Автор ни слова не сказал о сложной внутренней   перенастройке Бубашки, но одно упоминание о том, что «старик… отдыха не знает», наглядно показывает настроение, душевный подъем героя, его вдохновенное, не знающее устали   принятие новой жизни.

В этом стихотворении Бубашка показан не просто сторожем при исполнении служебных обязанностей. Он – прежде всего человек со своим характером, со своей судьбою, пусть даже полной трагичности: « ... прожил жизнь, да так и не женился, – // Не   захотел жениться без сапог». Композиция стихотворения, построенная на противопоставлении прошлого и настоящего, даёт возможность проследить образ лирического героя в развитии: кем был батрак при единоличной жизни и кем стал теперь, когда вступил в колхозную артель и что «… только сам себя зовет Бубашкой, // А все его зовут уже не так».

Нельзя не восхититься способностью А. Твардовского в малой стихотворной форме отразить масштабный процесс обновления человеческой души. Избрав, казалось бы, самый незамысловатый вариант построения стихотворения, А. Твардовский сумел на примере одного селянина проследить судьбу русского крестьянства, зарождения новых социальных, нравственных, духовных отношений между деревенскими людьми. Сопоставляя жизнь Бубашки до коллективизации с его жизнью после вступления в колхоз, автор ненавязчиво, но с большой художественной убедительностью   показывает, в силу каких причин так круто происходят изменения в сознании батрака. Тридцать лет он «прослужил» хозяину, гордился его лошадьми, стерег его двор, носил воду и был для того не более,   чем животным. Перемены, пришедшие в село, «перековали» душу Бубашки. Он впервые взглянул на мир своими глазами и немало был удивлен, потому что в людях увидел самого себя: «И странно старику, что к жизни этой   // Большой у всех открылся интерес».

Многожанровость достигалась А. Твардовским благодаря тщательному и продуманному отбору материала, умелому «стыкованию» различных жанровых и стилистических элементов стихотворения, поэтому не всегда заметны у него авторские «стяжки». Каждым стихотворением как бы движут сразу несколько жанровых сил: хроника (факт или событие действительности в соотнесенности с исторической эпохой), психологический либо социальный портрет (внутренний мир человека и его активная гражданская позиция), пейзаж (изображение деталей внешнего мира), лирический репортаж (факт или событие в сиюминутном освещении). Их соединение в одной стихотворной форме выражало настроение времени, намечало пути жанрового движения лирики в целом.

1936 год – переломный в творческой судьбе А. Твардовского: с выходом в свет поэмы «Страна Муравия» состоялось рождение нового крупного советского поэта с индивидуальным почерком. О Твардовском заговорили серьезно и обстоятельно, подчеркивая в нем вполне сложившегося мастера самобытного поэтического слова. В определенной степени «Страна Муравия» явилась кульминационной вершиной, завершающим аккордом, итогом пройденного пути. Вторая половина 30-х годов станет для А. Твардовского качественно новым этапом в поиске индивидуального поэтического почерка.

Ведущее место в стихотворениях А.Твардовского второй половины 30-х годов заняли лирические, а не повествовательные формы, большей частью населявшие творческое пространство поэта в первой половине десятилетия. Думается, главной причиной жанровой трансформации явилась смена лирического героя стихотворений, изменение социальных условий и морально-нравственных отношений в обществе, в том числе и на селе. До «Страны Муравии» А. Твардовский изображал людей – выходцев из старого мира, испытывающих жажду приобщения к новой жизни. Им приходилось преодолевать немалые трудности, буквально силой переделывать себя, чтобы стать со-творцами преобразований, а не сторонними наблюдателями. Все это необходимо было показывать на конкретных примерах из жизни, подробно изображать события, курьезный случай, шутку соединять с серьезными, насущными проблемами текущего момента, под воздействием которых человек менял свое отношение к миру.

В середине 30-х годов в деревне появился новый тип крестьянина, сформированного коллективной формой ведения хозяйства. Это было поколение молодых парней и девушек, с энтузиазмом принимавших эстафету нового мироустройства. Молодежь горячо бралась за дело, упрямо преодолевала трудности, с воодушевлением выстраивала новые взаимоотношения. Это было здоровое, жизнерадостное и дееспособное поколение, о котором А. Твардовский (один из его представителей) не без гордости писал в стихотворении «Сверстники»:

Нам сеять хлеб, рубить леса

И в ход пускать машины.

И резать плугом целину,

И в океанах плавать,

И охранять свою страну

На всех ее заставах. (I, с.159)

Разумеется, такие жанровые формы, пронизанные историческим оптимизмом и юношеской восторженностью, по жизнеутверждающей энергетике отдаленно напоминали торжественно-высокопарное звучание од Ломоносова, Державина, Пушкина. Только наполнены они были иным содержанием, более свободным обращением с языковым стилем и оттенками лексического рисунка. Иными были и герои произведений. У классиков в одах непременно присутствовали цари либо сановные вельможи, в элегиях – «рыцари печального образа». У Твардовского и у его поэтических сверстников стихотворное пространство осваивали простые деревенские люди, они попадали впросак и выходили из трудных ситуаций легко, с улыбкой, показывая высокую степень адаптивности к внешним обстоятельствам. Это в их честь звучали торжественные одические песнопения, прославлявшие трудовые достижения и веру в новую счастливую жизнь. А если парням и девчатам приходилось грустить, влюбляться и расставаться с любимым человеком, элегически нежное, с шуткой-прибауткой лирическое повествование автора все равно настроит своих героев на счастливое преодоление душевных мук, потому как иначе было нельзя: при новом, социалистическом строе коллективистская психология, интересы страны обязательно должны главенствовать над индивидуальными проявлениями личности. Нередко в одном стихотворении у Твардовского смешиваются одические (торжественные) и элегические (грустные) потоки, рождая непривычно скомбинированную жанровую конструкцию, не укладывающуюся в классически устоявшиеся схемы.

Рассматривая жанровое движение стихотворений А.Твардовского второй половины 30-х годов, мы должны учитывать, что поэт как лирик, в традиционном понимании этого слова, только начинал формироваться. Немногочисленность стихотворений «непосредственного самовыражения» объясняется отчасти общими тенденциями развития русской лирики того периода, но и лишний раз подчеркивает относительную слабость «исследовательского» стиха А.Твардовского. Даже в стихотворениях, наиболее близко стоящих по своему композиционному строению к собственно лирическим формам, наблюдается вытеснение личности автора частным фактом жизни, деталями внешнего мира. Глубокого проникновения в тайники человеческой души нет. «Поэт открывает - действительно открывает - и с неотразимой убедительностью лепит привлекшие его характеры (старый печник Ивушка, плотник дед Данила), - пишет в предисловии   к 6-томному собранию сочинений поэта Ю.Г. Буртин, - высвечивает новое во взаимоотношениях молодых людей колхозной деревни, но, судя по всему, еще не ставит перед собой задач более широких и трудных, не обнаруживает тяги к целостному художественному   познанию окружающей жизни во всем ее богатстве и противоречиях» (I, с.387-397).

После написания поэмы «Страна Муравия» поэт создает прекрасный цикл рассказов в стихах про деда Данилу, «Ивушка», «Ленин и печник». Встречается в его творчестве и стихотворный очерк. И все-таки уже не рассказы и очерки делают жанровую «погоду» и определяют выбор поэта. Творческий поиск обогащается новыми жанровыми образованиями. Существенное влияние   на предпочтения оказывает перераспределение сюжетно-повествовательных функций и композиции. Так, сюжет и повествовательность в стихотворениях «Друзьям», «На хуторе Загорье», «Поездка в Загорье» используется Твардовским по традиции в качестве отработанного авторского приема, потому что чистую лирическую форму как способ самовыражения   поэт не признавал, считая обязательным присутствие в стихотворениях гражданского начала. Обилие диалогов, наличие конкретных персонажей и элементы действия употреблены автором с единственной целью: подчеркнуть прочную связь со временем, страной, с окружающей действительностью.

– Что ж мы, добрые люди, –

Ахнул Лазарь в конце, –

Что ж мы так-таки будем

И стоять на крыльце?

И к Петровне, соседке,

В хату просит народ.

И уже на загнетке

Сковородка поет.

Чайник звякает крышкой,

Настежь хата сама.

Две литровки под мышкой

Молча вносит Кузьма. (I, с.209)

При внимательном разборе композиции упомянутых выше   стихотворений открывается одно общее, стержневое свойство:   связующим звеном их жанрового синкретизма является авторское настроение. Именно в нем за внешней описательностью, прямой речью персонажей спрятан главный авторский расчет – заставить довериться, стать соучастником эмоционального состояния, испытываемого поэтом при свидании с малой родиной, с земляками. Авторское настроение, представляющее собой по форме развернутое путешествие-воспоминание, становится мощнейшим жанрообразующим элементом. Если ранее Твардовскому не удавалось с такой органичностью достигать художественной правды и гармонии, то возросшее к середине 30-х годов поэтическое мастерство позволяло ему быть более свободным, вольным при выборе лирической формы.

Во второй половине 30-х годов мотивы детства, дружбы, любви к большой и малой родине в лирическом творчестве поэта зазвучали с новой силой. И что самое неожиданное – Твардовский вдруг отказался в них от жанровых форм, которыми он пользовался несколькими годами ранее. Однако, как уже отмечалось, парадокс состоит в том, что эта форма стиха как бы превратилась в свою противоположность: в нем личных переживаний, т.е. собственно лирического, куда больше, чем в торжественных гимнах и песнях новой советской деревне или в стихотворных зарисовках и портретах. Самое удивительное состоит в том, что А. Твардовский нашел «золотую середину». Личное, пережитое становится внутренним, глубинным течением, и, не вырываясь наружу, не выпячиваясь, оно одновременно проявляет себя как мощная компонента   в гражданском звучании творчества поэта.

Все дело в том, что на исходе третьего десятилетия А. Твардовский претерпевает значительные изменения в мироощущении. Эпически-поверхностное, репортажно-хроникальное   освоение бытия отступает перед более глубоким лирическим познанием   жизни и стремлением к выражению собственных чувств и мыслей, самых разных, противоречивых, драматичных, которые переполняли душу автора и требовали выплеска во внешние сферы бытия:

И первый куст листвы еще неполной,

И след зеленый по росе зернистой,

И одинокий стук валька на речке,

И грустный запах молодого сена,

И отголосок поздней бабьей песни,

И просто небо, голубое небо, –      

Мне всякий раз тебя напоминают. (I, с.149)

Так пронзительно и грустно поэт до этого не писал! Он вообще старался избегать личной, семейной темы, и вдруг прорвалось, не удержалось и вылилось не о ком-то, о самом дорогом на свете человеке – о матери.

Балладный, одический характер отношений с действительностью   постепенно дополняется элегическим осмыслением процессов, происходивших в стране, в частности в деревне. И хотя сюжетные и композиционные особенности многих стихотворений Твардовского в общих чертах напоминают произведения прежних лет, их внутреннее жанровое наполнение существенно обогащается и часто представляет собой сложное лирическое повествование.

Типичную модель многожанрового произведения тех лет представляет стихотворение «3а тысячу верст». По форме это развернутое воспоминание. Поэт, находясь за тысячи верст от родного дома, мысленно переносится в смоленские края, в своем воображении рисует подробную картину предосенней поры. Однако по мере движения переживаний жанровая форма все более обретает черты и признаки сложного, многопланового лирического повествования. На смену пейзажу, созданному по воле автора как бы попутно, произвольно, незаметно приходит реальный пейзаж «поры августовской», так же органично сменяющийся зарисовкой о   земляках («Поют трактористы, // На зябь выезжая…»). Кажется, автор только наметил новый жанрово-сюжетный поворот, и вдруг он обрывает его («Страда отошла…») и переключает свое внимание на вяжущего веники старика Данилу («Он прутик до прутика // Ровно кладет: // Полдня провозиться, // А париться – год»). Но уже в следующей строфе поэт восклицает: «Привет мой сыновий // Далекому краю...»

Повествовательный рисунок автора в стихотворении таков, что совершенно теряется ощущение виртуального времени. Создается иллюзия сиюминутного протекания действия, хотя на самом деле А. Твардовский вспоминает.

Подобная разновидность жанровой формы стала возможна благодаря тому, что поэт в стихотворении «За тысячу верст» мастерски соединил элегическое и одическое начала в восприятии действительности. Кстати сказать, эта двуединая форма эмоционального контакта А. Твардовского с миром в конце 30-х годов стала ведущим жанрообразующим элементом. В каждом стихотворении, связанном с личной жизнью поэта, в обязательном порядке представляла причудливую палитру настроений: радость сменялась грустью, восторженность – разочарованием, непоколебимость – сомнением. Происходило это в зависимости от того, о чем рассказывал Твардовский в конкретном случае.

Оценивая общий жизнеутверждающий строй стихотворения «За тысячу верст», можно предположить, что это ода. В принципе, мы не   ошибемся, если его жанр так и определим. Но обилие обращений,   восклицательных предложений, легкий, прозрачный синтаксис не до конца идентифицируют жанровую особенность этого произведения. Оду, даже если она – явление первой трети ХХ столетия, логично было бы начать со строк: «Привет мой сыновий // Далекому краю…» или «Родная страна! // Признаю, понимаю: // Есть много других, // Кроме этого края…» (I, с.192)

Однако А. Твардовскому потребовалось одиннадцать первоначальных строф, чтобы затем только высказать свой «поклон – пожеланье» родной смоленской земле, старику Даниле, «всем старикам богатырской породы», чудакам и балагурам, мастерам и мастерицам, одногодкам, даже березе, которая когда-то привлекала своей красотой внимание будущего поэта.

Сорок четыре строки были необходимы автору, чтобы его песня, наполнившись лесным шумом, птичьим говором, пастушеским ветром, спустя много лет донесла до родины привет бывшего «загорьевского парня», а ныне знаменитого советского поэта.

Эти зачинные строки далеки от одических мотивов по своему пафосу. Для А. Твардовского они – своеобразная стартовая площадка в душевных переживаниях, только оттолкнувшись от которых, можно набрать нужную высоту голоса. Вчитываясь в их замедленный ритм, сразу проникаешься легкой грустью позднего лета, когда еще вроде и лист пропылен, и отава зелена, но уже плывут над жнивьем паутинки, и «краснеют рябины под каждым окном», и не жарко греет августовское солнце, а по утрам хрипло кричат молодые петушки.

А. Твардовскому важно вызвать у читателя очарование ушедшим     детством, пробудить в нас забытые ощущения.

За тысячу верст

От родимого дома

Вдруг ветер повеет

Знакомо-знакомо.

За тысячу верст

От родного порога

Проселочной, белой

Запахнет дорогой;

Ольховой, лозовой  

Листвой запыленной,

3апаханным паром,

Отавой зеленой;

Картофельным цветом,

Желтеющим льном

И теплым зерном

На току земляном... (I, с.190)

Одическое и элегическое состояния – это как бы одновременный и неразрывный процесс познания поэтом действительности. Т.е. слияние этих двух начал выходит за рамки жанрового уровня (как способ связи поэта с внешним миром) и переходит на уровень мировоззрений. Элегическое у Твардовского непременно связано с воспоминаниями о прошлом, о детстве да и о затаившейся в сердце вины и боли от глубокой семейной драмы, где и идейный разрыв с отцом, и высылка семьи на поселение. Прошлое для него живет в настоящем в качестве светлых воспоминаний, как свет далекой звезды, которая погасла миллионы лет назад, a мы до сих   пор видим   на небосклоне реальные признаки её существования. Прошлое – это прежде всего память. А её не перестроишь, не разломаешь по кирпичику, как печку из стихотворения «На старом дворище», не перепашешь плугом. Она всегда и в любой момент может дать о себе знать: «И хоть вокруг ни сошки нету //   От печки той одной – нет-нет, // Повеет деревом согретым, //   Прокопченным за много лет». Даже если «кирка и лом» покончат с приметами прошлого, память все равно напомнит о них: «И только гуще и темнее // Здесь всходы выбегут весной» (I, с.198).

Начало стихотворения «За тысячу верст» звучит явно элегически. Лексически это состояние авторской души подкреплено двукратным повторением слова «знакомо»:

Вдруг ветер повеет

Знакомо-знакомо...

Но чем дальше вспоминает поэт, тем бодрее звучит его голос. Он   словно переносится в свой смоленский край, но не образами, хранящимися в   памяти, не фотографически, а как бы воочию:

Хрипят по утрам

Петушки молодые,

Дожди налегке

Выпадают грибные.

Поют трактористы,

На зябь выезжая,

Готовятся свадьбы

Ко Дню урожая.

С каждой   новой строфой меняется интонация. Звучит ода во славу человека – творца, народа – богатыря, льется песня величия родной земли.

Живите, красуйтесь

И будьте здоровы

От веников новых

До веников новых.

Поэт ощутил потребность вновь обратиться к событиям минувших лет, но уже в центр их поставить «я» лирического героя и через его настроение, внутреннее состояние соприкоснуться с новым миром, с огромными переменами, происходившими на его глазах и при его активном участии. Оказывается, в великом марше преобразований звучали и такие ритмы, о существовании которых Твардовский не подозревал. Они были заглушены победной музыкой всенародного шествия. В этих ритмах угадывалось очень знакомое, одновременно радостное, горделивое чувство за свой народ и страну, за его созидательный труд   на общее благо и грустное ощущение неминуемой потери, бесповоротного прощания с чем-то дорогим и близким, неповторимо прекрасным и необъяснимо важным:

Я смотрю, вспоминаю

Близ родного угла,

Где тут что: где какая

В поле стежка была,

Где дорожка...

    А ныне

Тут на каждой версте

И дороги иные,

И приметы не те.   

Что земли перерыто,

Что лесов полегло,

Что границ позабыто,

Что воды утекло! (I, с.206)

После таких строк не сразу угадаешь, чего в них больше – гордости советского поэта и гражданина или горечи обманутого сына, обескураженного поспешным сломом всего и вся, что хоть и напоминало старый, но не до такой уж степени негодный мир. Оказывается, сколько всего перерыто, перелопачено, а вот всегда ли с пользой для людей – большой вопрос. Сразу вспоминается есенинское: «Наследили кругом, накопытили…» Или платоновский «Котлован»... Почти десятилетие активного творческого присутствия в советской литературе привело Твардовского к тем же   ощущениям, что и его чуть более старших великих современников.

Одним словом, жанровое движение стихотворений А. Твардовского в 30-е годы проходило по двум творческим магистралям: поэт постоянно стремился к жанровой раскрепощенности, к полифонии в отражении действительности и всегда заботился о завершенности жанровых форм стихотворений. Многие лирические произведения А. Твардовского многожанровы как по форме, так и по содержанию, в них стираются границы взаимодействия эпического и лирического, явно прослеживается трансформация традиционной жанровой системы.   Выбор поэтом того или иного жанра строго подчинен идейной и творческой задачам, специфике поэтического материала, а также индивидуальным особенностям таланта.

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

Абрамов А.М. Лирика и эпос Великой Отечественной войны. Проблематика. Стиль. Поэтика. – М., 1972.

Абрамов А.М. Неизбежность новаторства. (Об А.Т. Твардовском). – в кн.: Революция, Жизнь. Писатель. – Воронеж, 1979.

Александров В. Автор и его герой. – Лит. газ, 1946, 6 апреля.

Акаткин В.М. Александр Твардовский. Стих и проза. – Воронеж, 1977.

Беседина Т.А. О некрасовских традициях в творчестве М.Исаковского и А. Твардовского. – Учен. зап. Волгодск. пед. института, 1950, №7.

Буртин Ю.Г. Примечания. – В кн.: Твардовский А.Т. Собр. соч. в 6-ти т. – М., 1976, т.1.

Буртин Ю.Г. Из наблюдений над стихом А. Твардовского. – Вопросы литературы, 1960, №6.

Васильев И.Е. Своеобразный сказ в творчестве А. Твардовского 30-40-х годов. – в кн.: Проблемы стиля и жанра в советской литературе. Свердловск, 1976.

Выходцев П.С. А.Т. Твардовский. Семинарий. – Л., 1960.

Гринберг И.Л. Три грани лирики (Современная баллада, ода и элегия). – М., 1975.

Зелинский К.Л. О лирике. – Знамя, 1946, №8-9.

Кедрина З.С. Законы жанра. – Лит. газ., 1952, 19 июля.

Павловский А.И. Уроки А. Твардовского. – в кн.: Русская советская поэзия. Традиции и новаторство. 1946-1975. – Л., 1978.

Паперный З.С. Поэтическое слово у А. Твардовского. – Вопросы литературы, 1979, №7.

Скатов Н.Н. Поэты некрасовской школы. – Л., 1968.

Сквозников В.Д. Лирика. – В кн.: Теория литературы. Основные проблемы в историческом освещении. Роды и жанры литературы. – М., 1964.

Тарасенков А.К. Борьба за простоту (О творчестве Александра Твардовского). – Молодая гвардия, 1933, №11.

Твардовский А.Т. Собр. соч. в 6-ти т. – М., 1976, т.1.

Твардовский А.Т. О литературе. – М., 1973.

Тарханова Э.И. Слово и образ в поэзии А.Т. Твардовского. Автореф. Канд. дис. – М., 1977.

Турков А.М. Александр Твардовский. 2-е изд., испр. и доп. – М., 1970.

Чепчахов Ф.А. В плену «крайних взглядов». – В кн.: Чапчахов Ф.А. Время и слово. – М., 1979.

Иван Щёлоков


 
Поиск Искомое.ru

Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: "Русская беседа"