На первую страницу сервера "Русское Воскресение"
Разделы обозрения:

Колонка комментатора

Информация

Статьи

Интервью

Правило веры
Православное миросозерцание

Богословие, святоотеческое наследие

Подвижники благочестия

Галерея
Виктор ГРИЦЮК

Георгий КОЛОСОВ

Православное воинство
Дух воинский

Публицистика

Церковь и армия

Библиотека

Национальная идея

Лица России

Родная школа

История

Экономика и промышленность
Библиотека промышленно- экономических знаний

Русская Голгофа
Мученики и исповедники

Тайна беззакония

Славянское братство

Православная ойкумена
Мир Православия

Литературная страница
Проза
, Поэзия, Критика,
Библиотека
, Раритет

Архитектура

Православные обители


Проекты портала:

Русская ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
Становление

Государствоустроение

Либеральная смута

Правосознание

Возрождение

Союз писателей России
Новости, объявления

Проза

Поэзия

Вести с мест

Рассылка
Почтовая рассылка портала

Песни русского воскресения
Музыка

Поэзия

Храмы
Святой Руси

Фотогалерея

Патриарх
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Игорь Шафаревич
Персональная страница

Валерий Ганичев
Персональная страница

Владимир Солоухин
Страница памяти

Вадим Кожинов
Страница памяти

Иконы
Преподобного
Андрея Рублева


Дружественные проекты:

Христианство.Ру
каталог православных ресурсов

Русская беседа
Православный форум


Подписка на рассылку
Русское Воскресение
(обновления сервера, избранные материалы, информация)



Расширенный поиск

Портал
"Русское Воскресение"



Искомое.Ру. Полнотекстовая православная поисковая система
Каталог Православное Христианство.Ру

Литературная страница - Критика  

Версия для печати

Созидательный человек

К 80-летию Леонида Кокоулина

Словосочетание «сибирская литература» прочно укрепилось в современном лексиконе филологов и литературоведов, став термином столь же расхожим и общепринятым, как и пресловутые определения «деревенской», «городской» или   «военной» поэзии и прозы. Определение общности литературных произведений по географическому признаку, конечно, допустимо с известной натяжкой, но как иначе объять то необъятное, что привнесли в русскую литературу конца двадцатого века талантливые дети земли сибирской. Такие разные, и такие похожие в своем стремлении отразить и представить бескрайний и сказочный мир, раскинувшийся до самого океана за мощными перевалами уральских гор.  

Мир поистине героический, хотя героика его лишена скучного пафоса, мир живых людей в живой природе – будь-то несгибаемые и величественные старицы, живущие в рубленых избах у синих байкальских вод, пронзительно и пронизывающе трогательно глядящие из-под платочка со страниц романов и повестей Валентина Распутина, обитающие, словно в песне, единой дружною семьей на полярных заставах воины-пограничники и замерзающие в палатках косматые геологи Альберта Мифтахутдинова или трогательные советские пионеры и труженики Заполярья Анатолия Соболева.   Этот художественный пласт огромен и   всеобъемлющ, как и сама Сибирь, и задел, оставленный писателями этой земли будет, наверное, по праву назван «вторым дыханием» русской литературы.  

И все же эту, величественную и прекрасную, трогательную и суровую, добрую и жестокую землю «сибирской литературы» нельзя до конца понять и осмыслить без творчества подлинного сибиряка, Леонида Леонтьевича Кокоулина.   Начать разговор о нем, стоит наверное, с жизненных обстоятельств этого   удивительного человека.

Поэт Станислав Куняев и в беседах и на страницах недавно опубликованного своего дневника любит рассказывать о Леониде Леонтьевиче, как о герое-фронтовике, за свои подвиги на землях Восточной Пруссии получившего после войны уникальный автомобиль-амфибию. На котором, оставив с носом незадачливых своих преследователей спокойно переплывал на другой берег широкой сибирской реки в годы веселой и бесшабашной своей молодости.

Эпизод, разумеется, очень забавный и для поэта особенно притягательный, тем более что он очень точно передает сущность одной из ипостасей Кокоулина-друга или близкого товарища, всегда готового к веселому розыгрышу и остроумному замечанию.   Однако литературные воспоминания нередко играют дурную шутку. Не стоит по подобным этому, многочисленным рассказам о веселых проделках писателя-сибиряка, пытаться понять его окончательно. Достаточно бегло взглянуть на основные этапы жизни Леонида Леонтьевича, задуматься, как и чем жил и живет этот человек, чтобы разглядеть за присущим ему покровом лукавой   улыбки шутника скрывается мощная и целостная, поистине героическая натура.  

Восточная Пруссия – это только фрагмент тяжелой, по-настоящему мужской и мужицкой жизни, которая отложила столь явственный отпечаток на кокоулинскую прозу. Гироэлектростанции в Якутии и на Колыме, Иркутская ГЭС и знаменитая ЛЭП на Алдане – на всех этих стройках знали и любили крепкого сибиряка с окладистой бородой, сопровождаемого двумя сибирскими лайками. Вспоминают, что эти собаки хорошо знали, куда заходит их хозяин, и нередко искали его в редакциях многотиражек, в штат которых, кстати сказать, Кокоулин отказывался быть зачисленным, предпочитая независимое, но регулярное и исправное сотрудничество.

Говорят, что талантливый человек талантлив во всем. Леонид Леонтьевич прославился не только как отважный солдат и прекрасный писатель. На величайших сибирских стройках он   в полной мере проявил организаторские способности и человеческие умения.   Его запомнили и   сварщиком, и кузнецом, и прорабом, и бригадиром и начальником строительно-монатжного участка. Он знает эту жизнь не понаслышке – а потому первые его произведения посвящены гидростроителям.   Это сегодня, по прошествии времени притупилась острота ощущения сложности и героизма этой профессии.

Зачастую рядовой обыватель вспоминает о величественных ГЭС советской эпохи,   лишь взглянув на банкноту с изображением этих поистине циклопических сооружений. И труд этот был, выражаясь современными формулировками «нечеловеческим», а условия – тем более. Писатель Анатолий Суздальцев приводит такое воспоминание о Кокоулине, принадлежащее Вячеславу Шугаеву: «…Он тонул в ледоход, спеша на помощь заболевшему товарищу. Выплыл. С одним сухарем, с покалеченной в тайге ногой добирался до лэповского стана несколько суток. Добрался. Сотню верст тащил на себе обессилевшего товарища. Дотащил. Ни разу и в молодости не нарушил законов товарищества». Ведь строительство это шло в глубокой тайге, там, куда как в песенке «только самолетом можно долететь». А обуздание мощных сибирских рек, точное и своевременное воплощение в жизнь сложнейших инженерных расчетов – это ли не подвиг в мирное время, это ли не эпическая задача, выполненная им и его современниками.   Именно рассказ о них, простых рабочих, и положил начало литературной славе и широкому признанию таланта Леонида Леонтьевича.

Двадцатый век преподнес и запечатлел в литературной памяти образ человека-машины, человека-винтика, воспел биомеханическую псевдоромантику массовых строек, и вымученное самоотречение во имя труда, равносильного в сознании героев и авторов невыносимой каторге. Таким был типичный литературный герой двадцатых, и ренессансных для космополитического коммунизма шестидесятых. Обобщенный литературный герой тридцатых и пятидесятых тоже воспринимал работу как некоторое насилие над личностью, но отношение его к труду было нередко пронизано очень неубедительным пафосом. Больше того, в сознании современника прочно засел лживый образ русского человека, относящегося к труду так же, как наемный солдат к войне – и тяжело, и мучительно, но «есть такое слово – надо!» Совершенно иначе ведут себя кокоулинские персонажи.   Не пафосная, не нарочитая – искренняя и простая тяга к созиданию, любовь к умению и сноровке в работе, безудержное желание учиться   и познавать новое в труде – все это убедительно раскрывает душу самого автора.

«Пила, словно кость, грызла дерево до звона в ушах, но хватила сердцевину, перешла на шепот, только на выходе звонко зазвенела, будто рассмеялась», «ошкуренные бревна, как пасхальные яички, лежат на подкладках» – а ведь это мальчишка в тайге, без всякой бензопилы или надрывной «болгарки» всего в несколько дней строит с отцом зимовье-избушку. Труд, который изнеженный городской читатель, любящий разок-другой махнуть на даче топориком по купленным у дороги полешкам для камина, сочтет непосильным.   Или вот: «Кузьма любил работу до ломоты, до усталости, когда сон простреливает навылет» – это образ жизни, ее физический смысл и наполнение для настоящего человека, потомка первопроходцев, сумевшего не просто освоить и подчинить обильный сибирский край руками холодного колонизатора, а полюбить и принять его в свое сердце, как часть великой и необъятной своей родины. Только с такой любовью к каждодневному созиданию человек остается по-настоящему человеком. Именно созидание, именно польза, а не простая нажива, для детей, а не для себя – вот один из главных мотивов   всей прозы Леонида Леонтьевича.

***

Особенно четко прослеживается эта идея в романе «Не плачьте, волки», который можно   считать подлинной эпопеей сибирской жизни в двадцатом веке.   Трагический перелом эпохи коллективизации описан здесь удивительно тонко и необычно. Здесь нет свойственных произведениям, посвященным аналогичному историческому периоду, душещипательных сцен   прощания с коровой, или кровавого раскулачивания. Даже некое отдаленное понимание находит идея безликого общего труда у крестьянина-«единоличника», давшего для колхозных работ своего коня. Не жалко для дела – жалко для безделья и неумного и неумелого расточительства. Тяжело не то, что за твоим конем идет другой – тяжко что конь замучен и исполосован бездумной плетью криворукого бездельника.

Отрыв от нормальной жизни начался в этой деревне не с комсомольских агиток, не с вербовки в колхоз – все произошло гораздо проще и потому ужаснее. Над вековым укладом взяла верх не коллективизация и не идеология – а банальная жажда наживы, когда, орудуя топором и пилой на лесоповале можно заработать куда больше, чем размеренным и рачительным крестьянским трудом и разумным охотничьим промыслом.

Словно конец света приходит в деревню – семьи, забросив всё, шаркают по стволам величественных лиственниц стальными зубьями пил, и превращаются из семей – в бригады, из жен и детей – в подчиненных, а уж отношение подчиненных к начальникам редко бывает сыновним. И семья эта рушится, деградирует и распадается вместе с деревней. Безумный лесоповал превращает деревню в заброшенный хутор, светлую   кормилицу-тайгу – в сорный и дремучий бурелом, многоводную реку – в пересыхающий заболоченный ручеек. И как вода из обмелевшей реки, уходит из жителей все человеческое.

Словно одержимый бесовской силой, антигерой романа, найдя неподалеку волчье логово, ослепляет острым шипом беспомощных голых зверенышей, плачущих в его бесчувственных от топора руках. И эта жестокость тоже во имя наживы – «подрастут – сошью себе волчью доху» – приблизительно так размышляет оборотившийся извергом младший брат, навещая каждый день своих изуродованных подопечных.  

Весьма понятный и прозрачный образ. Насилие над природой, над беспомощной и безобидной, по сути, живой ее сущностью, обернется в романе кровавой расправой над братом изверга, расправой, кстати, вполне заслуженной. И не раз еще отомстит живая, природная сущность холодной и расчетливой его душе.

Вся тщета пустой материальной наживы видна в замечательном эпизоде возвращения блудного сына не к матери и отцу, не к родному очагу, а к зарытому в погребе мешку денег. В отличие от библейской притчи, скитания и лишения ничему не научили заблудшую овцу – вернувшись в опустошенную и обезлюдевшую деревню, первое, что пытается предпринять он – не заработать, не создать, не выстрадать скудного, но налаженного хозяйства. Обуреваемой гордыней он рвется купить все, что попадается ему на глаза, купить на те самые, неправедные, добытые убийством деньги, что схоронены, как ему кажется, в недоступном ни для какой напасти глубоком погребе. И запустив в сокровенный мешок руку, нащупывает он только мелкие хлопья бумажной трухи – не отец, не милиция, не пожар – его богатство и самонадеянные мечты сгубили обычные мыши, прогрызшие и растащившие не значащую ничего бумагу для обустройства своих подземных гнезд.

А вот для другого героя романа – считавшегося в безумную пору истребления деревенским дурачком – зарабатывание денег   оборачивается настоящей трагедией. Он умеет наладить хозяйство,   он вспахивает свое маленькое поле на дальнем, заброшенном пустыре, ловит сказочного тайменя в погибшей, казалось навеки, речке. Его кладовые полны орехами и грибами – но он Христом богом просит избавить его от должности заведующего торговой точкой, искренне не понимая циничных намеков отвратительного райкомовского царька на возможность озолотится.   Жирующее начальство балует себя деликатесами из казенных припасов – и он платит за них из собственного кармана, исполненный чувством необъяснимой логически, но понятной душевно, внутренней ответственности.

Мрачный и отвратительный пролетарский маховик, запущенный в деревню руками холодного, фарисейски расчетливого и неуязвимого областного руководителя ломает и мнет справедливый истинно сибирский мир. И в то же время все в этом мире встает на свои места. Душевный деревенский дурачок оборачивается героем, а герой нового времени – расчетливый   и холодный даже в своей любви, превращается в дурачка и предмет насмешек для отребья, жмущегося к пылающей адской топке городской котельной. Персонажи, собравшиеся здесь похожи на бесов – вкрадчивый и коварный интеллигент с тонкими пальцами, как искуситель калечит своими рассказами еще    чистую, но уже безвозвратно погибшую душу.  

Образ города и городской жизни, начисто оторванной от живого, природного и естественного мира ярок и выразителен, порой гротескный, но все равно узнаваемый и предсказуемый. Он словно воплощает ад на земле, а его обитатели представляют земные пороки и искушения. Ведьма-блудница и отец ее, в восточных чертах которого угадываются традиционный образ диавола, бесы-обитатели душной и жаркой котельной, воры и убийцы – все они либо пришли из города, либо нашли там достойное для себя место и тоскуют о нем всю оставшуюся жизнь, срывая свою свирепую злобу на традиционном и светлом природном мире.

«Не плачьте, волки» – тяжелый роман. В отличие от многих произведений, посвященных эпохе коллективизации, в нем нет ярко выраженной политической линии. Говоря проще, писатель не делит мир «на плохую советскую власть» и «хороших крестьян». Роман по-настоящему, по-жизненному сложен. В нем нет общественного пафоса шолоховской «Поднятой целины» и трагической безысходности можаевских «Мужиков и баб».   На его страницах сталкиваются вечные противники – бескорыстие и жажда наживы, добросердечие и жестокость, любовь и похоть, великодушие и цинизм. И победитель в этом сражении для автора предопределен и очевиден, в соответствии с вечной и незыблемой народной мудростью, когда добро всегда побеждает зло.

***

В своем отношении к живой природе писатели словно бы поделились на два лагеря. Одни, словно Бианки, полностью одушевили жизнь лесных обитателей, наделили их человеческими свойствами и убежали от реальности в лесную сказку, став хорошем смысле этого слова, эдакими литературными   лешими, видящими родственную душу в каждой птичке, ежике или мышонке, но не в своем ближнем. Другие, как Паустовский, устремились к природе с любопытством стороннего наблюдателя, искренне и неподдельно наслаждаясь природной жизнью с упоением горожанина, запалившего в лесу костер до небес и забывшего потушить его после ухода, с восторгом европейского туриста в Китае, пусть и досконально знающего все окружащие достопримечательности, но остающегося бесконечно чуждым пришельцем. В их описаниях птички, мышата и белочки подобны хитроумным мыслящим механизмам, а лесную жизнь так и тянет назвать «экосистемой». И в том и в другом случае человек как таковой выпадает из этого сложного круга жизни – он должен либо загадочным образом «слиться с природой» либо «рационально беречь и приумножать лесное богатство».   И сюжет «ребенок в лесу» кажется в обширной природоведческой литературе общим и избитым местом.

Кажется, не было во всем мире   книжки на эту тему, более популярной на протяжении минувшего столетия, чем «Маленькие дикари» американского писателя и натуралиста Э. Сетон-Томпсона. Сюжет ее прост – городской мальчик и сын фермера получают от родителей нечто вроде короткого отпуска, с тем, чтобы пожить в лесу как индейцы. При этом очень забавно проявляются сюжетные схемы, ставшие впоследствии общепринятыми литературными штампами, а именно: городской мальчик любит птичек, белочек и зверушек, знает их повадки по книгам и поражает воображение деревенского паренька мудреными названиями пернатых и рассказами об их повадках. Зато он не умеет пользоваться топором и рубанком, не может завалить в нужную сторону сосну и не знает, как правильно развести огонь. Естественно, что всеми этими умениями в избытке наделен сельский мальчик, лишенный в свою очередь, знания природы. Нисколько не умаляя достоинств этого произведения, отметим разницу   в подходе и к живому миру и к жизни вообще, бросающуюся в глаза при прочтении и невольном сопоставлении с упомянутой книгой повести Леонида Кокоулина «Затески к дому своему».

Не в отпуск, и не с другом, а на охотничий промысел с отцом отправляется в тайгу сибирский паренек Гриша Смолянинов.   И это не «экскурсия в лес» – это часть жизни двух настоящих природных людей, для которых тайга и кормилица, и дом родной. Конечно, опытный охотник Анисим преподнесет сыну немало уроков, но и сын не уступит отцу в смекалке и знании таежных законов.  

И в том, как обстоятельно, по-домашнему, расположились отец и сын в глухой тайге, очевидно и их последующее отношение к лесу, как к дому, а не к предмету исследования или объекту необъяснимого обожания.    Они не отрицают его величественной красоты, они понимают ее гораздо глубже и сердечнее любого заезжего исследователя.

«Синим морем перед ними лежала тайга. А скалы, словно корабли на якорях, проступали в этом море. На дне распадка, из которого они только что поднялись, виднелись пролежины смятой осоки и коросты перестоявшего хвоща. А по опушке, у подножия скалы, полыхала рябина, выступы горели шиповником.

– Благодать-то какая, встань-ка рядом. – Анисим поклонился Создателю и широко перекрестился, раскланиваясь на все четыре стороны…

– На такую красоту с усердием молись, сын, – заметил Анисим».   Не в праздных описаниях, не в восторженных сказках и диковинных сравнениях – в молитве выражают свое восхищение красотой окружающего мира отец и сын, и вряд ли что-то может быть более искренним, чем такое проявление чувств.

В части практически-познавательной «Затески к дому своему» можно смело назвать настоящей энциклопедией таежной жизни.   Но не скучной и монотонной, а живой и яркой, такой, что дух захватывает при чтении описаний, подобных этому: «Гриша выпотрошил хариусов, сбегал прополоскал их, посыпал перцем и солью. Пока вырезал талиновые прутья, рыба дала сок. Рожень готовить недолго: один конец прута заострил кинжалом, другой – шилом. На кинжал нанизал со спинки хариуса, а другим – шилом – воткнул в землю на таком расстоянии, чтобы огонь только теплым дымом окутывал. На этот случай под рукой и еловые шишки. По мере того, как на рожне рыба проваривалась, Гриша укорачивал рожень. И уже в конце держал он хариуса на углях, пока он не взялся золотистой корочкой».   И с такой же любовью и глубоким внутренним пониманием описано в повести каждое действие: будь то ловля хариуса припасенными за козырьком гришиной шапки крючками, обустройство рубленого зимовья, с окошком, вытесанным из речной льдины, прокладка «железной дороги» из сухостоя для доставки срубленного леса к месту строительства – каждое поступок героев словно вживую встает перед глазами читателя, зримо, почти физически ощущается при чтении повести. Вся эта книга словно пропитана запахом свежего дерева, хвои и морозного сибирского воздуха.

Отец преподносит сыну уроки не только практического свойства:

«Анисим тесал бревно, неподалеку стоял шалаш, как копна, бревно выходило из под топора гладенькое и белое, как яичко.

– Ты чего, папань, его так оглаживаешь? Кто тут его увидит? – Гриша пытался вопросом скрыть неловкость.

– Работай, сынок, всегда с душой, сердцем, и самому будет благостно…»

К слову сказать, книга эта обрела заслуженное признание не только у простого читателя, но и у государственных чиновников от образования, которые наконец-то открыли глаза на книжку, впервые изданную Леонидом Леонтьевичем за свой счет, и все-таки рекомендовали «Затески к дому своему» для внеклассного чтения. Будем надеяться, что хотя бы фрагменты этого произведения войдут в обязательную программу по литературе, ведь при всех «вкусных» реалиях таежной жизни в ней есть место глубоким и пронзительным откровениям и сильным образам: «Лес стоял, не шелохнувшись, и ждал восхода солнца. Не вспомнить, какой по счету встречает он восход солнца, и каждый раз волнуется. Сердце замирает и переполняется радостью, как бывает лишь при желанной встрече с любимой. Весь мир с тобой, и ты со всем миром. И нет, и не может быть в эту минуту душевного разлада. Единение. Анисим не мог оторвать взгляда от восходящего солнца».

«Затески к дому своему» – это не только ориентиры, метки на стволах таежных деревьев, оставленные предусмотрительным дедом Витюхой. Это тот путь домой, к истокам и корням, который, помимо всего прочего узнает в тайге в час испытаний и юный Гриша Смолянинов, и открывает для себя в часы долгих ночных раздумий и размышлений его отец Анисим.

Это и путь органичной жизни в окружающем мире – будь то глухая тайга, деревня или стройка века – верность традиционным ценностям русского человека в его органичности и парадоксальной деятельной созерцательности – пожалуй, это можно считать основной   идеей всего многогранного творчества Леонида Леонтьевича. Конечно, в сжатой статье невозможно охватить и проанализировать не то что все, а хотя бы самые главные произведения этого замечательного писателя. Бесспорно, что упомянутые выше «Не плачьте, волки» и «Затески к дому своему», можно считать своего рода ориентирами в творчестве Кокоулина, способного драматизмом событий, динамичным сюжетом и глубокой психологической достоверностью завоевать   внимание взрослого, а неспешным повествованием, яркими и сочными образами и романтикой приключений увлечь даже самого юного читателя. Не менее обстоятельны, интересны и захватывающи и «Огненная кобылица», и «Баргузин», повествующий о нелегкой, но честной и правильной жизни простой семьи на берегах Байкала. Здесь и   яркие детские впечатления сына Сережи, и острое восприятие всякой несправедливости его матерью, Ульяной, и любимый, доставляющий подлинное счастье в работе, труд главы семейства Кузьмы,   и та же неправедная нажива нечистого на руку начальства. Нельзя не упомянуть замечательную повесть «Андриан и Кешка», в которой со всей отчетливостью проявились все те впечатления и переживания, что, очевидно, накоплены были Леонидом Леонтьевичем в период работы на ЛЭП.

И уж никак нельзя обойти вниманием замечательный, только выпущенный ИИПК "ИХТИОС" роман «Красноярский волок» (часть I) – своего рода квинтэссенцию художественного творчества Кокоулина. Герои этой книги – сибирские первопроходцы, должно быть особенно близки автору, и не только лишь потому, что сам он происходит из родовитых сибиряков, чьи предки, возможно, вместе с Дежнёвым осваивали величественные берега могучих сибирских рек. Он сам им во многом близок – в своем бесконечном стремлении вперед, в готовности достойно встретить   любые, даже самые тяжкие испытания, в бескорыстном мужестве и любви ко всему окружающему миру.

Совсем недавно признание творчества Леонида Леонтьевича получило еще одно, вполне заслуженное, подтверждение.   Союз писателей России и Администрация Архангельской области присудили ему премию имени замечательного русского писателя Федора Абрамова. И трудно сказать слова лучше, чем сказаны были по этому поводу сопредседателем Союза писателей России Сергеем Лыкошиным: «В произведениях Л. Кокоулина, подкупает хорошее знание жизни. Герои его произведений – мастеровые люди, пришли в мир не временщиками, но чтобы оставить свой, пусть малый, след в жизни умением очень естественно, через мастерство, через ревностное отношение к созиданию слиться с этой жизнью, несмотря на беды и лихолетье. Именно эта естественная созидательная жизнь позволяет человеку всегда оставаться человеком».

Иван Лыкошин


 
Поиск Искомое.ru

Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: "Русская беседа"