На первую страницу сервера "Русское Воскресение"
Разделы обозрения:

Колонка комментатора

Информация

Статьи

Интервью

Правило веры
Православное миросозерцание

Богословие, святоотеческое наследие

Подвижники благочестия

Галерея
Виктор ГРИЦЮК

Георгий КОЛОСОВ

Православное воинство
Дух воинский

Публицистика

Церковь и армия

Библиотека

Национальная идея

Лица России

Родная школа

История

Экономика и промышленность
Библиотека промышленно- экономических знаний

Русская Голгофа
Мученики и исповедники

Тайна беззакония

Славянское братство

Православная ойкумена
Мир Православия

Литературная страница
Проза
, Поэзия, Критика,
Библиотека
, Раритет

Архитектура

Православные обители


Проекты портала:

Русская ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
Становление

Государствоустроение

Либеральная смута

Правосознание

Возрождение

Союз писателей России
Новости, объявления

Проза

Поэзия

Вести с мест

Рассылка
Почтовая рассылка портала

Песни русского воскресения
Музыка

Поэзия

Храмы
Святой Руси

Фотогалерея

Патриарх
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Игорь Шафаревич
Персональная страница

Валерий Ганичев
Персональная страница

Владимир Солоухин
Страница памяти

Вадим Кожинов
Страница памяти

Иконы
Преподобного
Андрея Рублева


Дружественные проекты:

Христианство.Ру
каталог православных ресурсов

Русская беседа
Православный форум


Подписка на рассылку
Русское Воскресение
(обновления сервера, избранные материалы, информация)



Расширенный поиск

Портал
"Русское Воскресение"



Искомое.Ру. Полнотекстовая православная поисковая система
Каталог Православное Христианство.Ру

Литературная страница - Критика  

Версия для печати

Воин Александр

Помни: зав­тра может его не быть

Главная тема всего творчества Александра Яшина – любовь!

«Какая Вами двигала любовь!» – сказал о его стихах поэт Анатолий Передреев.

Яшин и до войны преданно любил родную землю, особенно свою ма­лую родину – вологодскую. Он уже служил ей своей любовью и предан­нос­тью, но ещё не был вои­ном. К военным дням относится такая запись: «…Ве­ли­кая любовь к родной земле, к её ле­сам, полям, де­ре­в­­­ням, к русским со­ба­кам, к русским медведям и великая ненависть к вра­гу рождается на вой­не».

Воином он стал с самого начала войны, на которую ушёл добро­воль­цем в 28 лет. Дневник Яши­на: «22 июня 1941г. День нападения Германии на Со­вет­ский Союз. (…) Надо приго­то­вить­ся ко всему. Я всё ещё нахожусь под оба­янием «Войны и мира» Л. Толстого. Решил быть на войне, всё видеть, во всём участвовать. Сейчас будет делаться новая история ми­ра, и тут бояться за свою жизнь стыдно. Надо быть впереди, быть везде, чтоб после, если ос­та­­нусь жив, не было стыдно за себя и жалко, что в такое время я что-либо упустил. Ни­ко­­лай и Петя Ростовы и Пьер Безухов – образцы для меня. Я их вижу как живых…»

Но уже через три месяца он пишет:

«Всё шло не так, как пред­став­ля­лось,

Как в книгах вычитал, –

Не так. Всё было ново: дождь, усталость,

Разрывы мин и гул атак».

А через десять лет по-другому: «Трудом опасным и тяжёлым /Война бы­ла для нас для всех». Отныне вся жизнь его идёт в сопоставлении мира и вой­ны: на войне он видит перед собой родные с детства места, чтобы пом­нить за что сражаются, за что жизни свои отдают. Раненный солдат вспо­ми­на­­­ет родную довоенную деревню:

«Что я припомнил в этот миг?

Леса, Де­рев­ни, в палисадниках рябину,

Под солнцем поле спелого овса

И матери нат­ру­жен­ную спину…

Просторны тёсом крытые дворы,

В холмистом поле широки загоны.

Как многолюдны свадьбы и пиры,

Как сарафаны девичьи пестры,

Каким достоинством полны поклоны!»

А, вер­нув­шись с войны, картины при­ро­ды, мирной жизни, вы­зы­ва­­ют в памяти об­ра­зы войны, даже, когда поэт пи­шет о птице, о кулике:

«А он один в гнезде своём,

Как в поле воин Перед боем

С противотанковым ружьём».

Как о чуде вспоминает поэт о главных впечатлениях своей жизни:

«Я видел большую воду –

Апрельский разлив и спад…»

«Это и я видел», скажут многие. Но, продолжает поэт, и это уже редко кто видел: «И как журавли в непогоду /Домой под обстрел летят».

Стихотворения военного времени очень разные. И повествовательные, и лирические, и героические, и призывно-плакатные. Конечно, были и ри­то­ри­ка и агитация, необходимые тогда в каждодневной работе, и фиксирование сию­минутных событий. Всё это тоже входит в одну летопись о Великой Оте­чественной войне. Но были и стихотворения-обобщения, размышления – и вез­де – боль и любовь. В очень многих стихотворениях послевоенного вре­ме­ни образы, метафоры, просто строки, пропитаны воспоминанием войны. Осо­бен­но показательно стихотворение «Сопоставления», написанное за год до смер­ти поэта, где он поле подсолнухов видит готовым к бою войском во гла­ве со своим предводителем-маршалом – солнцем. И сам признаётся, глядя уже на мирное поле:

«Мир придёт, но долго сниться

Будет нам военный гром,

Будем звать межу – границей,

Реку – водным рубежом».

В 1961-м году Яшин записывает: «Попробуйте передать на бумаге крик чи­­­биса. Кто слых­ал – поймёт. Так и с войной». Война стала переживанием, не отходившем от него ни на минуту, воспоминанием, ставшим фоном всей пос­­ледующей жизни. Голос войны соп­ро­­­­вож­дает его до конца дней. Лето 1960-го года он прожил на Сладком острове в Бе­ло­зерье, о котором рас­ска­зы­ва­ет в стихах:

«Вот и я побывал в раю…

Многослойная тишина,

Раз­нот­равье и разноцветье…

Да была ль на земле война?

Где, какое оно – лихолетье?»

А цикл рас­­сказов о Сладком острове, самый мирный, семейный, лирический, на­чинается так: «Ни­ка­кая литература, никакие очевидцы, даже отец родной, не могли мне дать пра­виль­но­го пред­ставления о войне, пока я на ней сам не по­бывал. Зато, побывав и в огне, и в ле­дя­ной во­де, я со­вер­шен­но по-новому стал читать Льва Толстого. Он лучше всех передаёт сос­то­яние че­ловека на войне».

В 1964 году поэт пишет о своём долге как участнике войны: «Ле­нин­град в го­ды бло­­ка­­ды – не тема для сочинений. Тут всё пахнет кровью и не тре­­бует домыслов. Более силь­ных картин людского горя и героизма не может представить самое воспалённое вооб­ра­же­ние. В этом случае надо писать ли­бо так, как всё было, как ты видел, либо не писать сов­сем. Я много лет не мог да­же рассказывать о виденном и пережитом в Ленинграде, а так­же первых ме­сяцах войны под Ленинградом, ничего не рассказывал даже своим близ­ким лю­­дям. Всё казалось, что принижу пережитое и перечувствованное. Тем бо­лее, что рас­сказ­­чиков хватало и без меня. Поэтому же и не писал ничего. Но дневники я в Ле­нин­­­граде вёл, и они тревожат меня… Скажу ли я что-ли­бо новое, добавлю ли что-нибудь к тому, что уже написано и опубликовано дру­­ги­ми, не знаю. Но мне это уже необходимо для себя. Тем более что это будут показания ещё од­­ного свидетеля, а они никогда полностью не пов­то­ряют одно другого». К сожалению, не успел…

Когда он говорил о том, что дол­го не мог писать о войне и, что «рассказчиков хватало» и без не­го, он имел в виду, что многие в литературе тогда спекулировали на военной теме. Яшин называл таких «писателей» «литературными промышленниками». И об этом у него есть:

«Как только совести хватило

Писать елейным маслом бой!

Ведь кровь, бывало, стыла в жилах,

Людская кровь лилась рекой…»

Теперь в литературу пробрались промышленники совсем других тематик. Но литература ли это?!

Не успел… И всё-таки военная тема не оставляла его. К этому времени от­носятся и такие стро­ки: «Десяток лет и два десятка Спокойствия и тишины, а я как та вдова солдатка всё не опом­­­­нюсь от войны». Свидетелем он стал сво­им творчеством. Книгами стихов, вышед­ши­­ми за годы войны: «На Бал­ти­ке было», «Город гнева», «Клятва», «Земля богатырей». Поэ­­­­­мами, на­пи­сан­ны­­ми непосредственно в блокадном Ленинграде, и в горящем Сталинграде. «Яшин не писал стихи за линией фронта, – вспо­­минает ко­ман­дир кано­нер­ской лодки «Усы­с­кин»: – Он был с нами в самых опасных схват­­ках с врагом, учас­т­вовал в боях на переправах и в десанте под Латашанкой. Бомбили его на «Усыс­ки­не», обстреливали на КП Северной группы». Обстрел Сталинграда в поэме «Город гнева» описан им, как очевидцем, точно:

«…Сгорал тротуар –

Загоралась грязь,

Кусты дотлевали –

Песок дымился.

В сады словно осень вдруг ворвалась –

Листва пожелтела.

Зола взвилась:

С началом пожара шторм разразился.

  Народ бежал из подвала в подвал,

В овраги, в щели,

Где воздух не жжется.

Казалось, по улицам Волга льется –

Народ за вокзал, пригнувшись, бежал

И, задыхаясь в дыму, ночевал

В водопроводных колодцах.

Была эта полночь светлее дня,

Трещали убежища-катакомбы.

И странная мысль навестила меня,

Что враг ужаснется лавине огня, -

куда уж тут сбрасывать новые бомбы.

Но немец бросал,

Кружил и бросал,

Долбил, поджигал

По часам – аккуратно.

Через четыре немецких часа

Он, нагрузившись, летел обратно».

Надо сказать, что блокадники Ленинграда утверждают: одно из самых силь­ных, достоверных произ­ведений о блокаде – «Ленинградская поэма» Яшина, особенно сце­на толкучки – «блокадного универмага»:

На углу толкучка,

Замедлен шаг, –

Это блокадный

Универмаг.          

                                            

В рваных ватниках матери,

В женских шалях отцы.

Голодные покупатели,

  Голодные продавцы.

 

Нет ни мясных, ни молочных –

Нет рядов никаких.

Всё без весов – с руки,

Но взвешивается точно.

 

(…) Здесь на углу, на народе

Хоть с полчаса побудь

И ничего не забудь.

 

Медленно, медленно ходим,

Чтоб никого не столкнуть.

Боль распирает грудь. (…)

Так же правдиво в этой поэме прославляется ледяная, через Ладогу, Дорога жизни, по которой и сам истощённый поэт был вывезен из блокады:

«…Не летают вороны,

Не летают сороки,

Только в обе стороны

во всю ширину дороги,

в оттепель и в морозы,

В клубах снежной пыли

Идут обозы

И автомобили.

Словно бы неторопко,

Как муравьи по тропкам,

А приглядишься – несутся, –

Льды метровые гнутся.

Идут на виду у врага

Весь день, всю ночь до утра.

В немце все берега,

Идут – нипочём пурга,

Машины как буера.

Слава вам, шофера!

С воздуха как ни бомбят,

С берега как ни бьют –

Этих немытых ребят

Немцы с пути не собьют.

Если вблизи от дороги

По льду хлестнёт снаряд,

Парень свернёт немного

И догоняет отряд.

Если машину под лёд

Бомба, всплеснув, забьёт,

Задняя, прорубь объехав,

Снова вперед идёт.

Что б ни случилось на свете,

Грузовики идут.

Хлеб и тепло везут –

Их ленинградские дети, смерть отгоняя, ждут».

Я родилась в год Победы, но читать эти строки без слёз не могу.

Одна из последних записей писателя в дневнике 1968 года, уже в боль­ни­це, за два ме­сяца до смерти загадочна и символична: «Немцы, услы­шав, что русские яко­бы при­охо­ти­лись кидаться на амбразуры дотов, обза­ве­лись немудрыми ме­тал­лическими пруть­я­ми – ко­чергами, чтобы, оттолкнув ду­рака, про­дол­жать бить умных». За несколько дней до смер­ти его слова и о себе: «Че­ло­век воинственный, воин – изранен пулями. Борется со смертью…»

Свидетелем Яшин стал свои­ми летописно-ис­по­ве­дальными днев­ни­ка­ми, которые он вёл всю войну и после. Да и всей сво­­ей жизнью.

Война стала переломным моментом, водоразделом не только во внеш­ней жизни пи­са­­теля, но и в ста­новлении его внутреннего мира и творчества. Всё его творчество так или ина­­че оттал­ки­валось от переживаний военного времени. И критик Андреев увидел это: «В днев­ни­ках сохранено то нап­ря­же­ние творческого духа, без которого нель­зя себе пред­ста­вить под­лин­ного ху­дож­ника. В эти годы формируется ядро после­во­ен­но­го творчества Яши­­­­на… Эти страницы – великолепная психологическая проза, про­рыв поэ­та в шес­ти­­де­ся­тые годы. Разной оказалась судьба яшинских замыслов, но то, что имен­но в годы вой­ны за­рождались основы яшинской лирической прозы, свет­лых и тре­вожных сти­хот­во­ре­ний, ко­торые вошли в сборники «Совесть» и «День творенья», – это не­­сомне­н­но».

Война по-новому высветила отношение писателя к родной земле. Вот ка­кие чув­ст­ва ис­пы­­­тал в его рассказе «Фронтовой редактор» молодой воин, толь­ко что прибывший на фронт, при виде родной земли в беде: «Некогда рус­ские люди особенно сильно начинали чув­­ствовать свою любовь к Родной зем­ле, когда уезжали за границу, на Запад. Ему не­за­чем было уезжать за гра­ни­цу, чтобы почувствовать любовь к своей Родине. Вот она вся – близ­­кая и неуз­наваемая – в крови, в слезах лежала перед ним и взывала о мести, и серд­це его болело, болело за неё». Это чувство осталось навсегда в душе пи­са­те­ля: боль за род­ную землю. Причём он и само творчество связывает с тем как жи­вёт наша земля и как жи­вут на ней люди. Всё взаимосвязано. В рассказе «Угощаю ря­би­ной» Яшин пишет: «…дело в том, что я не просто выходец из де­рев­ни, из хвойной глухомани, – а я есть сын кресть­я­ни­на. …жизнь моя и по­ны­не целиком зависит от того, как складывается жизнь моей родной де­­рев­ни. Труд­но моим землякам – и мне трудно. Хорошо у них идут дела – и мне легко жи­­вётся и пишется. Меня касается всё, что делается на той земле, на ко­торой я не одну троп­ку босыми пятками выбил; на полях, которые ещё плу­гом пахал; на пожнях, которые ис­ходил с косой и где метал сено в стога».

Именно с военного времени такое отношение проходит через всё твор­чест­во писателя. За­­пись 1946 года: «Удивительное, окрыляющее душу чув­ст­во любви к родной земле, страст­­ное желание ей добра, силы, изобилия, славы по­рой захватывает меня всего. Хочу всем и каждому из нас счастья, успехов в работе, долгих лет жизни. И ещё хочу, чтобы ощу­­щение радости и какого-то полёта души было доступно каждому человеку, чтобы каж­­дый хоть раз в сво­ей жизни испытал это благородное слияние всего себя с Родиной на­шей и уже никогда больше не забывал бы этого животворящего очистительного свя­того чув­ст­ва». Говорят, что «Благодать – есть Бог, ощущаемый сердцем». Как это вос­тор­жен­ное сос­то­яние, похоже именно на Благодать, которой он хо­чет со всеми поделиться. И в са­­мом конце жизни, обращаясь с последним но­вогодним поздравлением к своим зем­ля­кам-вологжанам в 1968году, Яшин ис­­пы­тывает то же чувство любви – благодати: «Земля моя любимая, воло­год­ская! Люди добрые, многотерпеливые, воины верные, трудолюбы из­вечные! Го­ворок родной, окающий, милый сердцу моему! Сосны красностволые, не гну­­щиеся ни перед ка­кой бедой, березы – утешение души че­ловеческой, за­по­вед­ные вязы на Темном мысу, забывчивый Липин Бор, Угор Боб­риш­ный – го­ре и радость мое! Бедные на­ши медведи и зайцы, жаждущие, как все жи­вое, доброты людской и лас­ки!

МИР ВАМ ВСЕМ! Мира и счастья желаю вам в новом году, бодрости и радостей, люб­­ви и согласия! Новой славы и новых свершений! Бог на помощь вам, труд на пользу! Да процветает земля, породившая и вы­растившая нас, а мы – ее надежные и верные сыны на­­­веки!»

Война дала и восхищённо-любовное, бережное отношение не только к род­ной зем­ле - Тво­ре­нию Божьему, но и к людям. «С любым ты мог служить в од­ном полку, делиться на по­хо­де сигаретой… Спеши ему помочь, он не чу­жой…»; «Когда ж мы научимся друг друга бе­речь?» – задаёт поэт один из глав­ных вопросов, соответствующий заповеди о любви к ближнему; «Помни: зав­тра может его не быть. Ты навсегда потеряешь его… Спе­ши любить, жалеть и любить»… – обращается к каждому.

Демобилизовавшись, Яшин не перестал быть воином, он остался им уже и в мир­­ное время до конца своей жизни. В его творчестве – и до­во­ен­ном, и военном, и пос­ле­военном часто встречаются слова «земля», «поле». Впро­чем, это естественно, ведь Алек­сандр Яшин – крестьянин, воин, поэт. «Как заброшенное поле, мой рабочий стол»; «На поле боя моряки трудились как на обмолоте…» – сравнивает он.

Постепенно он понял, что поле боя существует всегда. Виˆдение это не сра­зу приш­ло к не­му. Сра­жения идут и в мирное время про­тив все­го темного, зло­го, что он увидел в жизни. Сражения за правду, против нестроений в об­щест­ве, против теп­­ло­хлад­нос­ти и бездушия, против «чиновного воинства», у ко­торого по его словам «По ран­гу – дос­то­инство, Зарплата – по должности, Ум – по воз­мож­нос­ти». Сра­же­ния идут и в самом се­бе. Большая часть его сти­хотворений 50-60-х годов но­сит исповедальный характер, покая­ние. «И я об­манывал, И мне, бывало, Достоинство мужское изменяло» – для таких стро­чек нужен не только талант, но и мужество. Война объявляется са­мому себе.

  Не случайно одно из первых военных стихотворений Яшина назы­ва­ет­ся «Поле». По­эт видит унич­то­жен­ное вражескими танками, снарядами поле ржи: «По­люш­ко родное! /Светлый воздух. /По­ли­тая потом грудь земли. /Уце­ле­ли радуги да звёзды… /Чистым полем варвары прошли.»

За два года до окончания войны он пишет стихотворение «Поле боя», об­­ращаясь не только к современникам, но и к будущим поколениям о сох­ра­не­нии памяти того, что было на мирных полях, какие сражения, какой ценой да­ётся мир. Побывать на поле боя – это как завещание. В стихотворении есть та­кие строчки:                                                                                                               

Можешь землю не пахать,

Не косить, не жать – ты волен:

Будет цвесть и вызревать

Без тебя родное поле;

 

Ни на чей удел заказ

В нашей жизни не положен,

Но на поле боя должен,

Должен ты побыть хоть раз,

 

Испытать солдатский труд

Да поспать в корнях у ели

И когда потоки льют,

И когда метут метели,

 

Чтоб по-новому любить

Всё, чем с детства мы богаты,

Чтобы жизнью дорожить,

Знать ей цену,

                             Как солдаты.

Эта оценка, вернее переоценка своих чувств, отношения к родине на­ча­лась тоже с вой­ны и проверяется войной:

«Ах, родина, лесная сторона!

Как всё стократ для сердца стало мило –

Брусника в чащах,

Рек го­лу­биз­на, –

Вой­на все чувства наши обострила».

Вот насколько увели­чи­лась его любовь к ро­ди­не: в стократ! Меняется масштаб восприятия и мирной жизни. Об этом го­во­рится в стихотворении 1942 года «Наши нелады»:

«Нынче наши нелады

И не вспоминаются.

Пред лицом большой беды

Мелочи стираются.

Стали мы вдвойне любить

Каждый холмик родины,

Паутины тонкой нить

На кустах смородины».

Поэт-воин пересматривает взаимоотношения с близкими людьми, когда пришла общая беда, общее горе:

Как мало мы дорожили счастьем:

Не всё понимали, – не берегли,

Не представляли, какие напасти

Придут на порог родимой земли.

И нам надо учиться этому у своих отцов, дедов, прадедов. постигших всё на личном опыте участников той Великой, Отечественной.

Война продолжалась в творчестве поэта. Образ земли-поля, связанный с войной сохранился и в последних стихотворе­ни­ях. Сам он назвал их сопоставлениями:

«Эх, полюшко, Поле боя!..

Теперь-то оно другое.

Но мне не уйти от сравнений,

Добытых ценой войны.»(…)

Александр Яшин был верным воином во время внешней опасности для на­шего Оте­чест­ва. Он остался воином, солдатом в строю и после окончания вой­­ны, ведя войну за ду­хов­ное прозрение и со­вер­шенство, во времена по­ли­ти­ки государ­ст­вен­ного атеизма, когда на­до было до­ка­зы­вать о сущест­во­ва­нии души че­ло­века:

Скучный и злой, наверно, был

Тот, кто, надев мундир,            

Мёртвой природою окрестил   

Весь этот добрый мир.

 

Он и в другом убедить спешил,

Чувства и честь глуша,

Будто бы нет у людей души…

Есть у меня душа.

Душа во время опасности получает уроки ускоренным курсом. И главный урок Яшин вынес та­кой: так же, как гнали с родной земли врага, по пяди освобождая территорию, так каждый дол­жен вести сражение в самом себе за чистоту души от всего наносного: «Мне бы душу чистую сохранить», – писал поэт. «Чтобы получить право вос­пи­ты­вать других, надо, прежде всего, воспитывать себя…» – это из статьи «Жизнь требует!»

  «Развивайте свою душу, – писал он, – она может стать зрячей. Это зре­ние нео­бы­чай­но – зрение души, а не глаз…» И это необходимо для писателя, ко­торый идёт вслед за священником, выполняя миссию мирского духовника. Осо­бен­но это важно было во вре­ме­на навязанного ате­из­ма. Но и сейчас, ког­да религия не под запретом, голос писателя, призывающий спешить делать добрые дела, порой бывает решающим. Чи­та­те­ли так и обращались к поэту в письмах: «Поддержи, заступись… Защити… Дай совет… Доб­рый дай совет…»

Даже в стихотворении «Чудо-сабля», где рассказывается о подаренной иг­рушке – сабле маленькому сыну, не увидевшему ничего в ней, кроме «кра­шеной палки», он представляет себя маленьким бойцом, сражающимся за правду. Сказано же, что «Правда – это жертва, которую требует от нас Бог».

«Мне бы в детстве саблю такую,

Чтоб по росту и по руке,

В золочёных ножнах,

Кривую,

С красной кисточкой на шнурке!

                 Неожиданную обнову

                 Как награду бы я берёг,

                 С ней носился бы по Блуднову,

                 Под собою не чуя ног.

И учил бы, пусть неумело,

Босоногих своих друзей,

Как стоять за правое дело,

Вызволять из беды людей.

                 Не давал бы своих в обиду.

                 А друзья у крыльца гурьбой

                 Утром ждали бы:

                 Скоро ль выйду

                 И когда поведу их в бой». (…)

Образ поля – не случаен в поэзии Яшина. Поле, по Евангелию – образ ми­­ра; «доб­рое се­мя, это сыны царствия; и плевелы сыны лукавого». По из­вест­­ным словам Дос­то­ев­с­ко­го – «Диавол с Бо­гом борется, а поле битвы – серд­­ца людей». И очищать душу от вся­кой скверны должна по­могать лите­ра­ту­­ра. Доброе семя должно взращивать не только свя­щен­никам, но и под­лин­ным писателям, получившим свой дар от Бога, пишущих в тра­ди­ци­оном, нрав­­­­ственном, классическом стиле, в русском духе, осуществляющих слу­же­ние сво­ему на­ро­ду через слово. Александр Яшин в своём выступлении на съез­де писателей в 1965 году на­поминал своим собратьям: «Пора вспом­нить, что мы всерьёз являемся про­дол­­жателями луч­ших традиций великой рус­ской литературы, той литературы, которая на­зывалась со­вестью народа, с ко­торой считались все – слабые и сильные мира сего, на ко­торую с на­деж­дой взи­рали униженные и оскорблённые, к которой прислушивался весь чи­таю­щий мир». И Александр Яшин был представителем именно такой ли­те­ра­ту­ры.

Интересно, что в древности был обряд «Исповеди земле», который осуществлялся пе­ред обыкновенной церковной исповедью. В молитве так и читалось: «И тебе, земле-ма­ти, согрешил есмь душою и телом». Достоевский одному из своих героев говорит: «Пок­ло­­нись народу, поцелуй землю, по­тому что ты и перед ней согрешил». Как это важно нам сей­час понимать. И вот Яшин ин­ту­и­тивно понял это. Такое же чувство вины, покаяния пе­ре­живает он в своём твор­чест­ве. Через мать-крестьянку он обращается ко всему наро­ду, рас­ку­лаченному, разорённому, обол­ганному, высланному:

Прости меня, мама,

прости, что пусто в твоей избе,

а я это вовремя не заметил.

Прости, что я не заметил, что ноги твои отекли,

что пальцы на руках скрючило от работы.

И вслед за этим обращается к полю – родной земле:

Прости меня, поле за неурожай, за пустоши.

Прости меня, моя родная земля,

я рождён здесь для того, чтобы видеть

и обо всём рассказать другим,

а я долго на всё закрывал глаза.

Земля ! Вся жизнь русского поэта Александра Яшина, крестьянского сына связана с зем­­­лёй. Он рассказывал как отчим присыпал пахотной землёй ранки, получая быстрое исцеление. Поэтому отношение у него к земле-матушке особое – сыновнее. И, несмотря на то, что, как он говорил, сигналы его там, наверху, силь­ными мира сего не принимались, писатель многое успел ­ска­­­зать. Он сражался за нашу землю и на фронте и после войны, когда на­цио­на­ли­зи­рован­ная земля стала общей – ничьей, когда облагали не­по­силь­ны­ми налогами приуса­деб­ный учас­­­ток, урожаем с которого кормилась вся семья, когда не давали накосить на свою ко­ро­ву, поджигая стожки на живых лю­дях. Об этом рассказано в его повестях «Выс­коч­ка», «Си­­­ро­та»: «Бесхозная земля рожать не будет, надо, чтобы зем­ля не осиротела», «Зем­ля оси­­­­ротела, лежит неухоженная, необ­лас­кан­ная, последние си­лы свои теряет». Си­рот­ство по­­нимается и более широко, как сиротство духовное, когда многие живут без Бо­га, не упо­­вая на Него. Си­рот­ство – разорение семей, междоусобица, разде­ле­ние… А известно, что дом, раз­делившийся сам в себе – погибнет… Всё это напрямую имеет отношение к на­шему времени, принимая другие формы: захват пришлыми хозяевами и продажа земли, отторжение крестьянина от неё, изгнание с неё теперь другими путями… И сегодня не принимаются сигналы там, наверху «чиновным воинством». …Распадаются семьи, делятся, продаются, рушатся дома. Уничтожается понятие родового родительского дома, гнезда.

Защищал Яшин прежде всего русскую деревню. Он считал, что деревня – опора жизни русского государства: «Крестьянин, что Савелий – богатырь святорусский, по­хо­дил на атланта, который держит на себе не просто балкон, дом, а больше – всю страну на­шу, весь шар земной».

«О де­ревне надо думать – в кино, в прозе, в стихах – от этого никуда не уй­дёшь», – говорил он. И первые мысли его о том, как он вернётся в родную де­ревню, поле: «Не ра­зу­чил­ся ль ходить за плугом?» Земля! Он так скучал по ней…

Гибель деревни описал Яшин глазами Устиньи, последней жи­­тельницы деревни, в повести «Баба Яга», созданной в 1960-м году и изданной только через 30 лет после этого. C ам автор так объяснял суть этой повести в рабочих за­пи­сях: “И вот на острове осталась одна Устинья. Одна – одинёшенька. Это председатель назвал её Бабой Ягой. А она любит людей, тоскует по ним. Баба Яга. Мозг работает и душа работает. Баба Яга не может быть плохой во всем и не вы­зы­вать жалости и сочувствия. Это опо­зо­рен­­­ная, раз­­грабленная, неграмотная, но сказочно бо­га­тая са­мо­быт­ностью, одаренная, изна­си­ло­ван­ная, обиженная, многотерпеливая рус­ская деревня. Когда она погибла – тогда поняли ее и пожалели”. Но… не умирает русская деревня. Устинья «уезжает» на печке в сказочный мир памяти… Остывают русские печи… Главное, что­бы не остыли наши сердца, наши ду­ши – об этом заботится писатель.

Войной выковывалась повседневность подвига, войной под­твер­жда­лась и пра­вос­лав­ность русского человека в характере его бранного делания, слу­жения своему Оте­чест­ву. Вот что писал Яшин о людях, благодаря ко­то­рым мы победили: «Он скры­вал от дру­гих то, что не нужно скрывать: Ге­ро­и­чес­кую борьбу с самим собой, со своими сла­бостями. Поз­д­­нее, когда в его вы­держке, упорстве, выносливости и самоот­вер­жен­нос­ти другие уви­де­ли заслугу, он не сразу понял их. Героизм в повседневности, а не в вспыш­ках храб­рос­ти, героизм не в том, в чём он его видел».

На войне по-особому воспринимается и отношение к природе, еди­не­ние с ней: «Когда немцы из окопов были выбиты, комиссар вдруг по­чув­ст­во­вал, что устал. Стрельба стихла. Двигаться дальше с семью бойцами, не дож­давшись подхода группы, было нельзя. Он сел на песчаный выступ ин­ди­ви­дуального окопа и, смахнув ладонью пот со лба, поднял голову. Над ним по­качивались широкие светло-зелёные вершины сосен. Иглы были так длин­ны и на солнце так светились, что каждая ветка сосны, казалось, была ок­ру­жена зеленоватым веерообразным сиянием.

– А сосны – наши! – вдруг подумал, словно догадался, Лебедев. Ему пред­ставилось, что каждое из этих деревьев он с детства знает и любит. Такие они родные все, северные. И как это хорошо, что они снова стали нашими. Это из военного рассказа «Архивариус».

Войной подтверждался характер русского человека: «Он принадлежал к тому типу лю­дей, которые сами всегда держатся в тени, но без которых нель­­зя обойтись ни в каком серь­ёзном деле, потому что они терпеливо и без­ро­­потно тянут любой воз, какой бы на них не взвалили. Обнесут его чаркой вод­­ки на пиру – он не обидится, обделят куском хлеба в го­лодный день – он про­­молчит, и всё равно пойдёт на работу. Какой он был до войны, та­ким ос­тал­­ся и на фронте. Только в мирное время его звали Иваном, а на фронте ста­ли звать Ивановым. Трудно сказать, когда наступает у такого Ивана предел вы­­носливости и до­л­­готерпения, но предел этот, надо полагать, всё-таки, есть», – рассказывается об одном из героев его воен­­ной повести. Похоже, что это русский ха­рактер, воспитанный и выкованный пра­во­с­ла­­вием. Народный об­раз. Тер­пе­ние, кротость, смирение, доброта, скромность и безо­го­во­роч­ная ис­пол­ни­тель­ность. Думается, что и сейчас большая часть русского народа такова.

К этой характеристике примыкает запись 1944 года: «Не одни патриотические и боевые традиции русского народа, но какая-то вечная неизменная стойкость русского человека обеспечили нам победу».

О военных дневниках Александра Яшина можно сказать словами автора из его рас­ска­за «Фронтовой редактор»: «В киоске купил клеенчатую тетрадь для дневника. Без днев­ника сейчас никак не обойдёшься. Ничего не должно быть забыто из со­вер­ша­ю­ще­го­ся. Не уцелеет сам – будет жить его дневник. История соберёт много фронтовых днев­ни­ков, и они помогут понять, чем был велик русский человек в этой Отечественной войне с нем­цами».

Если даже кратко просмотреть его военные дневники от начала и до конца – можно увидеть, как он духовно рос, мужал, стойко держался правды, нес­мотря на то, что как рассказывают очевидцы – его хотели просто унич­то­жить – и не немцы, а свои – штабные чиновники. Война не только здоровье подорвала. Подорвана была вера в правильность того, что он увидел и на войне и после – произвол чиновников-самодуров, тщеславных, корыстных, поставленных у власти. Сначала это было разочарование в отдельных лицах, част­ных случаях, но постепенно переросло в масштаб государственного уст­ройства. Победа всё перекрыла, радость её, когда весь народ не мог усидеть дома, вышел на улицы, обнимая, целуя друг друга, незнакомых доселе. И, несмотря на послепобедное служение тому строю, в котором все жили, утверждению и возве­ли­чиванию его, прославлению так, как он понимал, трезвая оценка всего происходящего началась с войны. Постепенно началось сражение за самого себя, за правду в себе, поиски этой Правды и Истины. И когда что-то удавалось, его за это жестоко наказывали, прорабатывая в прессе, на партийных собраниях.

Сражался воин Александр со всем, что он видел в жизни, говоря его словами «фаль­шивого, гроше­во­го, пошлого…».

Сражался поэт словом. «В несметном нашем богатстве слова драгоценные есть: «Отечество, верность, братство, а есть ещё совесть, честь».

Поднимал вопрос об экологии, о нашем отношении к животным, рас­те­­ниям, птицам. Очень интересно, глубоко прочитал стихотворение Яшина «По­­кормите птиц» писатель Евгений Носов, как он говорит: «Достал меня Яшин» и, взяв за основу как тему-мелодию стихотворение, оркестровал его, соз­­дав замечательный рассказ «Покормите птиц». К сожалению, мы стали по­­верхностными читателями. Мало кого сейчас «достают» простые и одно­вре­менно глубокие строки о птицах и о нашем отношении к Божьему миру…

Поднимал вопрос Яшин и о русском языке, печалясь об исчезновении ко­ренных рус­­­­ских слов и не только отдельных слов: «Слишком беспечны мы в отношении сохранения русского национального духа в современной со­вет­­ской поэзии». Замените слово «советской» другим, соответствующим се­год­няш­нему нашему устройству и увидите, что суть отстаивания своей территории, «наших сосен» остаётся неизменной. И за это тоже надо бороться.

Помогал всем честным писателям, собирая их, сплачивая. Это касалось не толь­­­ко зем­ля­ков-вологжан, но и многих других. Восторженно отзываясь о повести Ку­роч­ки­на «На войне как на вой­не», Яшин писал незнакомому автору: «Если моё имя Вам что-ни­будь говорит, имейте в виду, что отныне я Ваш друг и Ваш пос­тоян­ный читатель. Бу­ду счаст­лив, если смогу ког­да-нибудь быть Вам в чем-нибудь полезным». Про­читав очерк П. Реб­рина: «Головырино, Го­ловырино», он пишет ему: «Мо­ло­дой вы ещё, на­верно. Ру­ку!»… Много ли сейчас таких писателей, которые объединяют, под­держи­ва­ют… «Выс­то­ять, не согнуться учусь у тебя, – пи­сал Ва­си­лий Белов». И многие могли бы под этим под­пи­­саться, не только вологжане. И это уроки вой­ны. А мы не вылезаем из междоусобия, из препирательств, сопер­ни­чества, тщеславия, из ненавистной розни мира сего. И с этими древними врагами нашими и наших дней надо беспощадно сражаться.

Разные записи есть в военных дневниках писателя. «25 мая 1942 года: Хорошие люди идут на фронт, сволочи отсиживаются в интендантах. Хороших много убьют. Дрянь останется вся. Как будем жить после войны?» Он всё время волнуется: что, как будет после победы, в которой он с самого начала войны ни минуты не сомневался. Из выс­туп­ле­ния на молодёжном митинге в Ульяновске 19 апреля 1943 года: «Русские люди снова поднялись на немцев всем миром – фронт и тыл, мужчины и женщины, верующие и неверующие. Велик русский человек в своём патриотизме. (…) Луˆчше работать в тылу. Будьте благородными в отношениях друг с другом, с пост­радавшими от немцев, прибывшими сюда. Нам вместе праздновать победу.» В этом же выступлении он напоминает слова Кузьмы Минина волжанам: «Жён своих заложим, а отечество выручим». Теоретически это возможно, почти легко, а на самом деле как трудно, почти невозможно. Также как читать в учебниках одной строчкой, что в 1612 году было Смутное время и сколько продолжалось оно. Также будут писать и про нынешнюю «Перестройку», а прожить это как? А пережить это как? А назвать-то как?

Вслух о войне Яшин даже в кругу семьи почти не вспоминал. Помню нес­колько эпи­зо­дов, рассказанных отцом: когда они въезжали в блокадный Ле­нинград, навстречу шли грузо­ви­ки, вывозившие трупы с развевающимися по ветру волосами. О голоде… Обо всём этом уже после его смерти я про­чи­та­ла в его военных дневниках. Тогда же он сам себя прерывал, говоря взвол­но­ванно: «Не могу, не улеглось ещё…» Но надо сказать, что­ детей своих Яшин возил на места больших сражений: в Сталинград, в­ Се­­вастополь, В Новороссийск. Помню, как он остановил машину у Курской дуги, объясняя нам, какие здесь были жестокие бои. В 1960 году он посетил Лебяжье под Ленинградом, где начинал службу. Помню его серьёзное, какое-то отре­шён­ное сос­то­яние, когда он ходил по зем­ле, где шли бои. Запись в дневнике 18 июня 1960 года: « Поездка в Петергоф, Ломоносов (Ораниенбаум), Лебяжье, Крас­ная Горка… В Лебяжьем с трудом нашёл место, где служил в 1941-1942 го­дах. Штаб укрепрайона, политотдел, редакция газеты «Боевой залп», гос­пи­таль, в котором я лежал. Вспомнил погибшего Звонкова.

Проехали к Красной Горке до последнего шлагбаума. Дальше нельзя. Мне уже нельзя. И я не настаиваю, не хочу идти доставать пропуск… Но знали бы эти молодые ребята со штыком на поясе – сколько моей жизни осталось здесь, в этих сосновых лесах, на берегу Финского залива!»

Тогда отца не пустили. И через много лет, уже после его смерти я поехала по всем тем местам блокадного Ленинграда, которые указаны в его дневниках. Была и в Лебяжьем. Меня пугали, что и билет на электричку не продадут без удостоверения, пропуска. Но пропуск невидимый был, люди-попутчики, когда я спрашивала, что мне надо и как попасть – сочувственно объясняли мне, даже с очевидным почтением, словно это я воевала здесь. Я была и на Красной Горке – «круче лесной» и на маяке, и на фортах, и на узкоколейке, по которой ходили тогда легендарные бронепоезда, а теперь выросли между рельсами высокие сосны. Удивительно! Сам отец вёл меня по своему полю боя. И даже с вышек меня не заметили, не видели, хотя и собаки отчаянно лаяли. Шла то по круче, то вдоль залива, в который впадали небольшие речушки и удивлялась, что здесь растёт такой же серебристый мох с тёмным брусничником по нему и красными ягодами как и в Чистом Бору на Бобришном Угоре, где он и похоронен.

Кем бы ты ни был, ты должен побывать на Поле боя, если не букваль­но, то душей, чтобы засеять поле своего сердца, души своей, семенами веч­ной памяти, благодарности, любви к своей родине, к её истории, её ге­ро­ическому прош­ло­му, к тем людям, известным и безвестным героям, которые защищали её от врагов, веря в правое дело - Победу своего народа, своего Отечества.

Из середины войны, ещё в 1943 году он завещал будущим поколениям, помнить войну, помнить тех, кто воевал. Не снимать шинели… Как он писал брату:

«И впредь не будем спокойны

Как воины будем жить:

Пока на земле есть войны,

Шинели будем носить».

  А через тринадцать лет после войны он помечает в дневнике: «Для стихотворения об Армии. Мы стали кровь и плоть её – как же нам не любить нашу армию. Любим вдвойне ещё и потому, что случись что, все мы будем в её рядах. Мы встанем все в её ряды. Все до единого». Армия каждой страны – это её земной ангел-хранитель. И сегодня мы должны находится в запасном полку, чтобы в любой момент быть готовыми поддержать её.

Опыт войны, завещанный нам нашими дедами, отцами, нельзя за­бы­вать, нельзя благодушествовать. У Яшина есть такие строки:

«Вспоминаю о войне:

Если б не война!

Сколько бед родной стране

Принесла она».

В шес­ти­де­сятые-семидесятые годы ХХ века старшее поколение часто говорило тогда мо­лодым: «Вам столько не пережить, сколько нам довелось… Война!.. Толь­ко бы не война!» А не так давно, когда я спра­ши­ва­ла в разорённых де­рев­нях на родине Яши­на, по­ки­ну­тых трудоспособными жителями – это 500 км на вос­ток от Вологды: «Когда было тя­же­лее жить сейчас или после вой­ны», лю­ди отвечали коротко: «Сейчас!» «Но ведь тогда в каж­­дом доме была по­хо­ронка, и у многих не одна. Кору ели…» «Сейчас тяжелее!» – пов­то­ряют и поясняют:

«Тогда надежда была.

Сейчас надежды нет».

И, нес­мот­ря на всю не­любовь к советской власти, разорившей самые крепкие хо­зяй­ст­ва, пос­та­вив­шей у прав­ле­ния бобылей, как их звали в народе – нерадивых, ле­нивых хо­зяев, несмотря на всю глу­пость и вредительство директив, спус­ка­е­мых сверху, вроде обязательной кукурузы на Се­ве­ре, добавляли: «Теперь уже нигде правды не найти. Без войны война». И мы все без исключения – участники её. Только кто на какой стороне: с Россией ли, с Богом, с нашим тра­ги­ческим, но и светлым прошлым? Или?.. Без войны война. Вот какое оп­ре­де­ле­ние дал наш мудрый народ в самом на­ча­ле перестройки этому бес­ко­неч­ному смутному вре­мени. Вот, что нам довелось пе­ре­жи­вать. У этой вой­ны, го­ворят, нет лица, только маска… На самом деле есть. Если после той вой­ны бы­ли разбитые сёла и города, братские могилы, то теперь разогнанные деревни, доживающие как дачные поселки, заросшие поля, отравленные ре­ки и моря, отданные за так наши земли и полезные ископаемые, изувеченные души людей про­па­ган­дой насилия, разврата, лжи, просто умершие от отчаяния… И число погибших за «перестройку» превысило потери войны. Многое можно перечислять. Все знают об этом. Земля на­ша сейчас снова в опасности. Она снова стала полем битвы. Нам и нельзя терять чувство опасности, нельзя обманываться временной сытостью импортными чипсами, нельзя снимать свои шинели. Враг задействовал все свои арсеналы…

И всё-таки нельзя терять Веру, Надежду и, главное, Любовь к нашему Отечеству. За­мечательный православный писатель Поселянин так писал в начале ХХ века: «Свято всякий русский человек любит свою родину… Русские чтут Россию как святыню души, молятся на неё. Чудным образом любовь к родной стране переплетается у них с верой в Бога». С этой любовью наши отцы, деды молились, защищая своё Отечество, неи­мо­вер­ны­ми усилиями завоёвывая победу. «На Невском – Все памятники победы, Балконы, мосты и арки ворот – Всё на дыбы от огня встаёт… Когда бы ты знала, какие беды Вы­но­сит железный русский народ…» писал Александр Яшин. Надо твёрдо осознавать, что и новые поколения всё тот же «железный русский народ».

И нам Александр Яшин оставил завет быть воинами всем без исклю­че­ния, учиться вести войну раз­­ными способами: и литературой тоже. Но только нас­тоящей, правдивой, подлинной литературой. Не просто поэт, а только поэт-воин мог написать стихотворение «Я обречён на подвиг…». «Я обречён на подвиг, И некого винить, Что свой удел свободно Не в силах изменить». Так звучит первая строфа. Что значит «Не в силах изменить»? Значит это определено ему, дано свыше, помимо его воли. Поэт избран на подвиг. Больше того, он «этот трудный жребий», доверенный ему, как избранному, принимает, как послушание, «как благодать». Он видит реакцию среды, окружавшей его:

«Как рыцарь старомодный,

Я в их глазах смешон»;

 

«А други смотрят просто,

Какое дело им,

Крещусь я троеперстно

Или крестом иным».

 

Далее спрашивает:

«Что ждёт меня? – не знаю,

Живу не как хочу

И ношу поднимаю себе не по плечу».

Он прямо говорит, что своих бы сил не хватило, но всё-таки ношу поднимает, несмотря на её непосильность. И ясно: поднимает не один, а с Божьей помощью.

  Интересно как соот­носится конец этого стихотворения: «Ползу на ам­бра­­зуру, кли­нок в зубах держа» с его записью военного времени: «Крас­но­фло­­тец заслонил своим те­лом амбразуру немец­ко­го дзота. Он остался жив и его спросили, как он решился на смерть. Он ответил: «Мне тя­же­ло было ви­деть, как падали вокруг мои товарищи». А сколько таких безвестных Мат­ро­со­­вых было. Один Бог ведает. Тут сра­зу приходят Евангельские сло­ва: «Нет боль­ше той любви, как если кто положит душу за друзей своих». Так всегда вое­вал и Александр Яшин. И стихотворение «Я обречён на подвиг…» кончается словами: «Ползу на амбразуру, Клинок в зубах держа». Под­виг сражаться в любых ус­ло­ви­ях, с любыми про­­тив­ни­ка­ми… Уже тогда Яшин по­ни­мал изощрённость, ковар­ность скры­то­го врага и всю тяжесть борь­бы с ним. «Да нужен ли мой подвиг? Ко вре­ме­ни ли он?» – спрашивает поэт. Ко вре­ме­ни и нужен. Подвиг этот пред­сто­ит и всем нам. И мы обречены на подвиг. Подвиг собственного Спасения. Жить и сра­­жаться среди врагов России, «мир­но» окку­пи­ро­вав­шим её. Вести войну с вра­гами на­шей родины другими, неиз­вест­ны­ми нам ранее мудрыми спо­со­ба­ми. Не терять на­деж­ды на Победу... Под­виг Спа­се­ния наших душ и на­ше­го Оте­чества. И это тоже взаи­мосвязано. И одним совершить этот подвиг нам не по плечу. Поднять эту ношу может помочь только Господь при нашем к Нему обращении. Алек­сандр Яшин понимал, что глав­ное – борь­ба нрав­ст­вен­ная, духовная. Ибо без нравственного начала нет и классических произ­ве­де­ний литературы. И понимание этого дала ему так же война. И Победа.

Строки дневника: «24 июня 1945 года: «Парад Победы, посвящённый встрече победителей и демонстрация. Лил дождь, было холодно, и праздник не удался. Демонстрантов рас­пустили, все промокли. Воздушного парада не было.

Мы зашли в одну церквушку. Троицын день. Поют: «Подай, Господи!» И это слилось с приветственными лозунгами: «Слава Красной Армии, водрузившей знамя Победы над Берлином!» «Пода-ай, Господи!»

Удивительно, что уже тогда для Яшина эти слова: духовное прошение молитва и слава победы слились воедино.

Да, он остался воином на всю жизнь и постепенно своим служением, борьбой за со­весть, честь, верность Отечеству перешёл в высший разряд служения Истине, став воином Хрис­товым. Он причастился, соединившись с Господом. Последние его слова бы­ли: «Господи, я иду с Тобой на соединение». Матерь Божия, к Которой он обращался в од­ном из своих стихотворений с мольбой о помощи духовной:

«Дай мне выбиться из тупика,

Из распутья, из бездорожья…», – вывела его.

Отпевали воина Александра в храме святителя Николая Чудотворца, что в Куз­нец­кой слободе. Хоронили в лесу, на Бобришном Угоре, высоко над рекой, где он выстроил из­­бушку для работы и где завещал себя похоронить. Кроме венков, цветов, прощальных слов, множества на­ро­­да, сошедшихся со всех окрестных деревень, были залпы из ружей – воины отдали пос­ледний салют воину.

Константин Леонтьев, говоря о творчестве Достоевского кроме раз­лич­ных эпитетов и определений, сказал просто: оно по­лезно. Вот и творчество Александра Яшина – полезно.

Яшин уверен был, что «Нам и поле поднимать с руки». Поле на­шей родины, на­ших земель и поле наших душ. Русскую пословицу о мужике, который не перекрестится пока гром не грянет, надо полагать, знают все. Гром уже гремит. Пора и перекреститься. «Пода-ай, Господи!» И сей­час на эту войну без войны надо брать в строй и при­зывать на помощь не только сонм на­ших свя­­тых, в земле Российской про­сиявших, но и настоящих наших писателей, ху­дож­ни­ков, му­зы­кан­тов, учёных живущих и ушедших, ко­­­торые помогут своим твор­чеством, при­ме­ром жизни, любовью своей давать вер­ное нап­рав­ление душам люд­с­ким. Учиться у на­ших вои­нов-ветеранов действенной любви к Отечеству, пов­сед­нев­но­му кропотливому под­вигу. И помогут они, как по­мог­ли свя­тые Борис и Глеб сроднику своему, святому благоверному князю Алек­сан­­дру Нев­с­ко­му. Со­е­динить, слить мо­лит­ву с решимостью, действием, каждому поднять свою ношу с Божьей по­мо­щью для общей Победы.

Тем более, что празднование нашей Победы в Великой Отечественной войне всегда приходится на Пасхальные дни – Воскресение Христово.

Наталья Яшина-Попова


 
Поиск Искомое.ru

Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: "Русская беседа"