На первую страницу сервера "Русское Воскресение"
Разделы обозрения:

Колонка комментатора

Информация

Статьи

Интервью

Правило веры
Православное миросозерцание

Богословие, святоотеческое наследие

Подвижники благочестия

Галерея
Виктор ГРИЦЮК

Георгий КОЛОСОВ

Православное воинство
Дух воинский

Публицистика

Церковь и армия

Библиотека

Национальная идея

Лица России

Родная школа

История

Экономика и промышленность
Библиотека промышленно- экономических знаний

Русская Голгофа
Мученики и исповедники

Тайна беззакония

Славянское братство

Православная ойкумена
Мир Православия

Литературная страница
Проза
, Поэзия, Критика,
Библиотека
, Раритет

Архитектура

Православные обители


Проекты портала:

Русская ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
Становление

Государствоустроение

Либеральная смута

Правосознание

Возрождение

Союз писателей России
Новости, объявления

Проза

Поэзия

Вести с мест

Рассылка
Почтовая рассылка портала

Песни русского воскресения
Музыка

Поэзия

Храмы
Святой Руси

Фотогалерея

Патриарх
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Игорь Шафаревич
Персональная страница

Валерий Ганичев
Персональная страница

Владимир Солоухин
Страница памяти

Вадим Кожинов
Страница памяти

Иконы
Преподобного
Андрея Рублева


Дружественные проекты:

Христианство.Ру
каталог православных ресурсов

Русская беседа
Православный форум


Подписка на рассылку
Русское Воскресение
(обновления сервера, избранные материалы, информация)



Расширенный поиск

Портал
"Русское Воскресение"



Искомое.Ру. Полнотекстовая православная поисковая система
Каталог Православное Христианство.Ру

Литературная страница - Критика  

Версия для печати

«Братья» Валерия Чубара

Эссе

Талантливым писателям, живущим в провинции, и раньше было не очень просто, но сегодня их доля особенно тяжела. Если они не лукавят, не продаются, не пишут на потребу, следуя рыночной конъюнктуре и держа нос по ветру, то они неизбежно обречены на: а) невозможность издаваться серьезными тиражами, б) малоизвестность (что следует из пункта «а», поскольку их произведения остаются непрочитанными, неведомыми большинству их потенциальных читателей), в) почти полное отсутствие возможности заниматься тем главным, к чему они призваны, ради чего им дарован талант, – творчеством: книги им приходится издавать за свой счёт, а чтобы заработать на эту «прихоть» да ещё и прокормить себя, а часто – и семью, они, конечно, работают. Не писателями. Профессия «писатель» отсутствует в российском реестре профессий.

Больно, тяжело, горько об этом писать. Страшно, что такое положение многим уже кажется нормальным.

…Наш земляк, литературный критик Александр Алексеевич Михайлов, передал мне часть своей переписки с известными писателями. Среди этих писем – и переписка 1970-х – 1980-х годов с одним ленинградским поэтом, который, в частности, просит неустанно помогавшего талантливым авторам Михайлова помочь ему с изданием «Избранного» – сборника стихов к юбилею, массовым тиражом. Поэт этот был почти опальным, не очень охотно издававшимся, поэтому речь он вёл о «небольшом» тираже – «всего» 50 тысяч. И добавлял, что гонорар, который он получит за этот сборник, позволит ему жить и заниматься творчеством… два года, не заботясь о заработке (!).

Сегодня такая возможность – жить на гонорары и заниматься тем, к чему ты призван, – писателям недоступна (о «книггерах», выдающих на гора по договорам с крупнейшими издательскими холдингами по книжице-стряпне каждый квартал, не говорю).

Известный критик Сергей Чупринин, главный редактор литературного журнала «Знамя» (тоже, кстати, наш земляк, уроженец Вельска), вспоминает: «Когда я начинал, минимальный тираж книги, выходящей в московском издательстве, для прозы был 30 тысяч экземпляров, для поэзии – 10 тысяч. “Злобная” советская власть не разрешала выпускать книжки меньшим тиражом. А теперь 30 тысяч – это уже бестселлер! А обычный тираж поэтического сборника – 1 тысяча. Бывает 500, 200, 100 экземпляров. Но 100 экземпляров – это тираж, который даже не попадает в книготорговые сети: книги просто раздариваются. Авторы, которые появились на литературной арене в 2000-е годы, считают, что это нормально. Это новая реальность. Я к ней не привык. Я помню еще те богатырские времена, когда литературное слово разносилось по всей стране – и влияло на какие-то события, на мнения, влияло на людей».

И то, что эта «новая реальность» не истребила до конца хорошую литературу, не убила в современных писателях – нет, даже не стремление писать (такое, сродни зуду, стремление больше присуще графоманам, для которых нынешнее время – райское), а осознание их художнического, гражданского, человеческого долга, возлагаемого на них талантом, – восхищает и поражает меня. И высоких слов, чтобы выразить своё отношение к таким писателям, я не боюсь: их творчество, – творчество несмотря ни на что и вопреки всему, – есть служение и подвиг. Не преувеличиваю – подвиг. Но невольно думаешь и о том, скольким же произведениям эта «новая реальность» не дала появиться на свет…

На Архангельском Севере талантливые писатели, к счастью, есть и сегодня. И каждое новое яркое произведение, публикуемое ими, радует особо: жива в нашем крае большая литература, продолжается достойная литературная жизнь.

Среди современных авторов, живущих и работающих на Архангелогородчине, один из самых ярких и интересных – Валерий Чубар. О нём нужно писать большие рецензии, аналитические работы, развёрнутые исследования: многогранность его таланта позволяет ему каждым новым произведением открывать какие-то новые стороны его дарования и показывать новые срезы изображаемой им жизни. Валерию Чубару подвластны разные литературные жанры, он создаёт и рассказы, и прозу больших жанровых форм, и поэмы, и стихи, и драмы. Произведение «Братья», которое он опубликовал в первом номере журнала «Двина» за 2017 год, принадлежит к очень редкому и очень трудному жанру – это драматическая поэма. Жанр этот труден потому, что требует от автора и большого поэтического дарования, и драматургического мышления, но это и очень интересный жанр, позволяющий предельно ёмко, сжато показать события эпического масштаба, и при этом придать им достоверность происходящего здесь и сейчас – за счёт драматургической подачи, монологов и диалогов героев. Обращение к жанру драматической поэмы (или поэтической драмы) – свидетельство творческой зрелости автора, по-настоящему высокого уровня его мастерства. И не только творческой, но и человеческой состоятельности, развитого национального самосознания, ощущения себя внутри потока национальной жизни. И ещё: это жанр, имеющий свою «память», то есть обращение к нему современного автора сразу связывает его с давней и очень значимой традицией, прежде всего – с фольклорными героическими поэмами, с драмами на исторические сюжеты, показывающими важные события отечественной истории. И это всегда насыщенные авторским, лирическим началом произведения. Автор обращается к тем или иным событиям давнего или не очень давнего прошлого, потому что они волнуют его, чаще всего – связью с современностью. Достаточно сказать, что именно в этом жанре написан «Пугачёв» Сергея Есенина.

Время, к которому обращается в своей драматической поэме Валерий Чубар, отстоит от нас на тысячу с лишним лет. События, о которых он рассказывает, происходили очень давно, в 970 – 980 годы. Но при этом они показаны так, что читатель, ощущая эту огромную временную дистанцию, одновременно и легко преодолевает её, погружаясь в созданный автором художественный мир и словно становясь очевидцем этих событий.

Валерию Чубару удалось этого добиться прежде всего потому, что эта давняя страница истории переживается им очень глубоко и личностно, словно то, что произошло с детьми князя Святослава – Ярополком, Олегом и Владимиром, – имеет к нему самое непосредственное отношение, важно для него. Не отвлечённо – важно вообще как часть нашего исторического прошлого, а именно лично для него, автора, исключительно важно. Впрочем, почему – «словно»? Действительно – исключительно важно и лично касается. И не только автора, но и всех нас.

Именно это и хочет сказать нам и дать сполна прочувствовать Валерий Чубар. Притчевость, в целом свойственная его художественному мышлению, при обращении к летописным текстам о первой братоубийственной розни на Руси (о том, что это именно первая такая страшная распря, известная из летописей, напоминает автор, приводя в качестве своего рода приложения к поэме выписки из «Повести временных лет»), оказывается столь естественной, органичной, даже – неизбежной, что ни малейшей искусственности, никакого авторского «нажима» в «Братьях» не ощущается.

О том, что имена князей и названия мест, о которых говорят летописи, для него с детства – не пустой звук, Чубар рассказывает в небольшом предисловии к поэме: отец часто привозил его, ещё маленького, в древний Овруч, и Валерий видел и ров, «в котором погиб древлянский князь Олег», и чёрный гранитный камень с надписью: «Здесь похоронен в 977 году удельный князь древлянской земли Олег Святославович» и словами, выбитыми на другой стороне: «Се повесть временных лет, откуда есть пошла Русская земля, кто в Киеве начал первее княжити и откуда Русская земля стала есть».

Даже когда только читаешь об этом, представляешь этот ров, место, где стоял княжеский замок, надгробный камень, – словно ощущаешь в крови ток времени, гул истории. А что же чувствовал мальчик, видевший это воочию?! Спустя многие годы это детское переживание, соединившись с размышлениями взрослого человека, которому довелось стать современником другой – страшнейшей – братоубийственной войны, окрасило строки поэмы истинностью сильного чувства, не только боли, страдания, но и сопричастности всей долгой истории восточного славянства, личной, кровной связи со всем происходившим тысячелетие тому назад и происходящем сейчас на древних землях полян, древлян, новгородцев…

Рассказывая о том, как разгорелась вражда между Ярополком и Олегом, как убит был сначала Олег воинами брата, а потом – Ярополк воинами Владимира, автор стремится показать не только (и не столько) эти кровавые сечи, в которых отвага и мужество князей щедро были приправлены хитростью и коварством их приспешников, но и жизнь – обычную жизнь людей того времени. Мастерски, ярким полилогом – многоголосьем реплик – нарисована и битва в Овруче, и торжище в Киеве, звучат в поэме голоса византийских купцов, обсуждающих «дикий» славянский край и его обитателей, песни пахарей-полян и викингов-воинов. Удивительно, насколько эта относительно небольшая по объёму поэма оказывается ёмкой по содержанию. Она показывает жизнь в её полноте, жизнь яркую, сложную, интенсивную. Она в брожении: славяне в поисках Бога, в поисках форм государственности, в поисках своих форм культуры. Поэма пронизана ощущением молодости – это, наверное, молодость становящейся нации, полной кипящих сил.

Князья-братья, какими их показывает автор, вовсе не одномерные кровожадные воины, они, получив в наследство от своего воинственного отца Святослава завет: «Власть ваша – на острие копья!» нередко сомневаются в универсальности этого девиза. «Где мой брат?» – взывает Ярополк, уже понимающий, что его дружина расправилась с Олегом. И, стремясь примириться с Владимиром, размышляет:

 

Отец свою власть нам передал на острие копья,

Словно мясо зверёнышам, а не хлеб сыновьям.

 

Власть эта пахла кровью. И мы вцепились в неё

И рвали её на части.  И каждый твердил: «Моё!».

 

«Моё!» А про слово «наше» не вспомнил никто из нас.

Ждала Русь единства нашего, но так и не дождалась.

 

Отец был один. Нас трое. Но мы не втрое сильней,

А втрое слабей оказались в гордыне слепой своей.

 

Послы речь ведут учтиво, но мне в глаза не глядят.

С запада, иль с востока стервятники налетят?

 

Откуда придёт расплата за то, что ослабла Русь?

Поймёт ли меня Владимир, когда пред ним преклонюсь?

 

Но сказать в лицо Владимиру: «Довольно крови», – он не успевает, и гибнет от рук убийц, повторяя «одно лишь слово»: «Брат!».

Автор делает акцент на том, что князей – и Ярополка, и Владимира – толкали на расправу с братьями алчные и корыстные воеводы, что междоусобные войны князей были на руку окружавшим славянские княжества племенам, что единства Руси боялись и византийцы. Проводить аналогию с сегодняшним положением нашей страны (а по сути – с положением России в любую историческую эпоху) даже нет необходимости: эта аналогия возникает с объективной неизбежностью.

…Впереди – вторая половина жизни князя Владимира, о которой не рассказывается в поэме. Ему предстоит стать крестителем Руси, отказаться самому от языческой дикости и зверства жертвоприношений и начать просвещение и освящение Русской земли, определив её будущее. Не случись этого, не стань наша страна христианской, судьбу её и представить себе трудно. О подвиге святого равноапостольного князя Владимира, во святом крещении Василия, написано много, и это закономерно. Но в поэме речь идёт о другом. О том, что братоубийство оказалось положено в основу истории восточных славян. Как об этом забудешь, если это братоубийство аукается до сих пор?

Наряду с историческими личностями, которые упомянуты в летописях, Валерий Чубар вводит в действие и вымышленных героев. Кроме безымянных, но получивших в поэме право голоса дружинников, купцов, гонца, кузнеца и др., это и два выписанных крупно персонажа – Ждан и Весняна. Впрочем, Ждана вымышленным можно назвать с большой долей условности: это во многом лирический герой, авторское «ролевое» воплощение. Мне кажется, что автор попытался представить себя в то время и в тех условиях, попытался понять, как бы он там, в этой среде, думал и чувствовал, какой могла бы быть его участь, и потому, благодаря образу Ждана, поэма приобрела особую лиричность, и при этом расширился её тематический спектр. Ждан – по натуре своей художник, побывав в плену у ромеев, он потрясён красотой византийских мозаик, и эти мозаичные изображения – храмовые, конечно, – влекут его и к вере византийцев-ромеев, которая говорит о бессмертии души. Он ищет себя не в рядах войска того или иного князя и не в торговых рядах, а в любви к Весняне, в красоте природного мира и творений мастеров-художников, в мироздании. Но жестокая кровавая смута выталкивает его из мирного русла жизни, он – пылинка, крупинка, которую век сей и мир сей не видят и не хотят замечать. «Я – Ждан! Я – человек!» – повторяет он. И горестно убеждается и на пустынных путях древлянской земли, и перед лицом летящей навстречу смерти – нацеленных на него вражеских копий: «Никто не слышит…».

Ждан – воплощение, конечно, не только авторского «я», но и человека вообще, человека как такового («Я – человек!»), человека-личности, перетираемого жерновами истории.

Авторское начало, уже не индивидуально-личностное, но обобщённое, как воплощение именно Автора – летописца, бояна, певца, поэта, носителя и хранителя Слова, заключено и в открывающей поэму песне полян, сеющих пшеницу: кроха-зерно, летящее в землю, станет хлебом, жизнью и словом: «Станет расти / Речью оно. / Слово в горсти – / Словно зерно». Это и о том слове, которое донесла до нас «Повесть временных лет», и об авторском слове, обращённом к современникам и потомкам. И о Слове – Логосе. О разумной и доброплодной основе жизни. Не случайно земля – её тёмные тайные недра – один их ключевых образов поэмы. Она же, мощная сила земли, власть её над славянами, обусловлена и их языческим мироощущением. Давила эта сила наших дохристианских предков…

Завершает свою драматическую поэму Валерий Чубар авторским монологом – единственным прямым авторским словом во всей поэме. Характерно, что этот монолог выдержан в том же размере и имеет тот же ритмико-мелодический рисунок, что и монолог Ждана, идущего по тропе в осеннем тумане. И авторское слово тоже звучит «в осенней тишине», в которой так далеко – и в пространстве, и во времени – разносятся звуки, а слова «меч» и «Смерч» (не природное явление, а установка залпового огня) так страшно созвучны:

И снова весть к нам горькая придёт

о том, что Полю Дикому на радость

на брата брат славянский восстаёт:

опять князья не поделили малость

какую-то… Осина на ветру

взметнётся, словно красный плащ пред строем,

и снег густой повалит поутру

и скроет всё – и ничего не скроет.

Обнажено движение планет,

нет тайны в сочлененьях микромира.

Зачем же людям нужен ты, поэт?

Затем, что, взяв вина и хлеба с сыром,

ты сядешь на закате у Оки,

иль у Днепра, иль овручской Желони,

и отразятся в зеркале реки

сквозь жизнь и смерть несущиеся кони.

Никто не видит их – но видишь ты,

поэт, братоубийства ненавистник.

О вечном мире все твои мечты,

О вечных войнах сумрачные мысли.

Зима всё ближе… Лебеди летят

Над Поонежьем, Ладогой, Полесьем,

И в голосах их отзвук слова «брат»

Чуть уловим в осеннем поднебесье.

 

В предисловии автор предуведомляет читателя о том, что поэма его написана современным языком, поскольку «она о драме обычных людей, а не “исторических персонажей”, хотя волей судьбы некоторые из них такими персонажами стали», и замечает, что использует лишь отдельные старославянские слова и обороты речи.

Мне представляется, что это очень верное художественное решение, парадоксальным образом не отдалившее от нас, читателей, те давние времена, о которых рассказывается в «Братьях», а приблизившее нас к ним. Использование архаизмов в произведениях об историческом прошлом часто бывает оправдано, но это зависит от авторской задачи, от специфики произведения. Не всегда они помогают почувствовать эпоху, погрузиться в неё. Иногда – напротив. Читаешь – и будто ходишь по залам музея: реконструкции, артефакты, иллюстрации, инсталляции. А жизнь, живая жизнь не ощущается. Архаизмы, историзмы, старославянизмы могут выстраиваться плотным частоколом, приковывая взгляд к себе, к самим словам, их непривычной фактуре, а не к тому, о чём они говорят. А в поэме Валерия Чубара ничто не становится помехой, затрудняющей погружение в эпоху и понимание того, что люди, живущие сегодня по берегам Оки, Днепра, Желони, в главном, в сути своей – те же, что и жившие на берегах этих рек тысячелетие тому назад.

Я – человек. Мы – люди. Братья и сёстры.

 

7 мая 2017 года

Елена Галимова


 
Поиск Искомое.ru

Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: "Русская беседа"