На первую страницу сервера "Русское Воскресение"
Разделы обозрения:

Колонка комментатора

Информация

Статьи

Интервью

Правило веры
Православное миросозерцание

Богословие, святоотеческое наследие

Подвижники благочестия

Галерея
Виктор ГРИЦЮК

Георгий КОЛОСОВ

Православное воинство
Дух воинский

Публицистика

Церковь и армия

Библиотека

Национальная идея

Лица России

Родная школа

История

Экономика и промышленность
Библиотека промышленно- экономических знаний

Русская Голгофа
Мученики и исповедники

Тайна беззакония

Славянское братство

Православная ойкумена
Мир Православия

Литературная страница
Проза
, Поэзия, Критика,
Библиотека
, Раритет

Архитектура

Православные обители


Проекты портала:

Русская ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
Становление

Государствоустроение

Либеральная смута

Правосознание

Возрождение

Союз писателей России
Новости, объявления

Проза

Поэзия

Вести с мест

Рассылка
Почтовая рассылка портала

Песни русского воскресения
Музыка

Поэзия

Храмы
Святой Руси

Фотогалерея

Патриарх
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Игорь Шафаревич
Персональная страница

Валерий Ганичев
Персональная страница

Владимир Солоухин
Страница памяти

Вадим Кожинов
Страница памяти

Иконы
Преподобного
Андрея Рублева


Дружественные проекты:

Христианство.Ру
каталог православных ресурсов

Русская беседа
Православный форум


Подписка на рассылку
Русское Воскресение
(обновления сервера, избранные материалы, информация)



Расширенный поиск

Портал
"Русское Воскресение"



Искомое.Ру. Полнотекстовая православная поисковая система
Каталог Православное Христианство.Ру

Литературная страница - Критика  

Версия для печати

Архетипический образ реки

в художественном мире Валентина Распутина

В размышлениях критиков и литературоведов о творчестве Валентина Распутина слова «интуиция», «интуитивно» встречаются нередко, причём применительно и к автору, и к его персонажам. При этом в 70-е – 80-е годы писателя зачастую упрекали в недостаточности аналитического начала, в преобладании художественности над мыслью, в нечёткости, непроявленности, а точнее – в несформулированности авторской позиции. Критикам порой казалось, что Распутин слишком многое передоверяет своим героям, не уточняя и не поправляя их взгляд на мир.

Однако спустя десятилетия большинству читателей Распутина стало очевидно: «повести В.Распутина носят пророческий характер» [4, с. 5], что говорит о необычайно развитой художественной интуиции писателя.

Культуролог Т.Б. Любимова, определяя художественную интуицию как «непосредственное усмотрение истины без участия рассудка или разума», отмечает, что она «имеет в процессе художественного творчества и восприятия исключительное значение» и «по своей сущности сходна с духовным откровением в религии, имеет тот же источник, который в богословии назван сердечным умом. Интуиция художественная как чувство истины есть основание совершенства эстетических суждений» [6].

По сути дела, можно говорить о том, что талант художника если и не сводится исключительно к интуиции, то определяется ею, невозможен без неё. Если сама природа таланта (и интуиции как его основы) – не постигаемая человеческим рассудком тайна, то о чём можно размышлять, говоря о роли интуиции в творчестве того или иного большого писателя? Вероятно, о том, куда ведёт этого писателя его художественная интуиция, куда именно направлен её вектор, какие цели преследует писатель, владеющий столь мощным инструментом познания жизни.

В случае с Валентином Распутиным очевидно, что его художественная интуиция ведёт писателя вглубь сущности русского космоса, к самым основам национальной жизни, и не только национальной – вглубь природы человека, сущности мира в целом. Его интуиция – это умение расслышать голос родовой памяти, многовековой памяти нации, и дать возможность услышать его читателю, узнать, распознать в себе, в своём воспринимающем сознании, в глубинах своей души.

Об этом писал Г.А. Цветов: «Мнится, что боль, сострадание, сопереживание героям “Денег для Марии”, “Последнего срока”, “Живи и помни”, “Прощания с Матёрой”, “Пожара”, “В ту же землю”… достались мне по наследству, перешли ко мне из глубины веков, вошли в кровь мою, по которой легко устанавливается сопричастность роду, родной природе, Родине…» [17, с. 114].

В основе художественной интуиции Валентина Распутина – любовь. Г.А. Цветов говорит о «щемящей любовью к человеку пронзённых повестях и рассказах» писателя [17, с. 116]. Добавим – не только к человеку. К миру. К жизни. К её таинственной, непостижимой и прекрасной сути, которая сама есть Любовь. Любовь становится инструментом познания мира, даёт возможность проникнуть в глубины жизни. Взгляд без любви видит искажённую картину, порой – карикатуру.

А.А. Митрофанова, обращаясь к мотиву любви в творчестве Распутина, приходит к выводу о том, что любовь в его художественном мире «получает высокий статус силы, способной остановить мир в его катастрофическом нравственном падении. Публицистические выступления (например, «Мой манифест», 1996) отражают рефлексию писателя о главенствующей роли любви, без которой слово художника и дело искусства теряют смысл и цену» [7, с. 150].

Об Анне – героине «Последнего срока» – один из критиков сказал, что это «какая-то чистая эманация доброты и одухотворяющей все вокруг любви» [14, с. 7]. Те же слова можно с полным правом отнести и к её создателю.

При доверии к художественной интуиции, ведомой любовью, естествен тот язык образов, та сгущённость, метафоричность, символическая насыщенность образной ткани повествования, которые характерны для прозы Распутина. Ощущение ценности, значимости, неповторимости каждого явления жизни, благоговейно-бережное, трепетное отношение к каждому малому её проявлению сближают поэтику Распутина с традициями феноменологической прозы (ее ярчайший образец – «Жизнь Арсеньева» И.А. Бунина). Но при этом символический, мифопоэтический характер образной системы его произведений, сообщающий им «вертикальное» измерение, позволяющий заглянуть далеко в прошлое и провидеть отдалённое будущее, роднят его с «магическим реализмом» Габриеля Маркеса и др. и переводят осмысление мира из событийной плоскости на бытийный уровень.

Интуитивное познание мира в художественном тексте воплощается, прежде всего, в образной системе и мотивной структуре, обеспечивающих полноту, неисчерпаемость и цельность художественного мира произведения. Эта художественная интуиция, ведущая к постижению жизни в ее неизреченной полноте, сложности и вместе с тем цельности, определяет и природу образной системы прозы Валентина Распутина, природу его художественного мира в целом. Все образы и мотивы в художественном мире писателя взаимосвязаны. Перекликаясь, переплетаясь, отражаясь друг в друге, они взаимообогащаются, и потому выделение какого-то одного образа или мотива этого целостного мира заведомо обедняет его смыслы, однако при этом позволяет увидеть главное, основное в нем, особенно если речь идёт о ключевых образах. К их числу в художественном мире Валентина Распутина наряду с образами земли, избы, дороги принадлежит архетипический образ реки.

Смыслы и функции образа реки в творчестве того или иного писателя не раз оказывались в центре внимания исследователей, что и неудивительно, поскольку значимость этого образа в мировой литературе велика и восходит к глубинным мифологическим смыслам. Что касается русской литературы, то, начиная с образа Невы в «Медном всаднике» Пушкина, он, обогащаясь новыми образно-смысловыми оттенками, развивается на протяжении всего ХIХ столетия и играет важную роль в «Преступлении и наказании» Достоевского, «Истории одного города» Салтыкова-Щедрина», «Воскресении» Толстого. В творчестве писателей ХХ века этот образ насыщается всё новыми значениями – мифопоэтическими, символическими, психологическими, лирическими – и становится одним из самых смыслоёмких.

Базовые мифологические смыслы архетипического образа реки в творчестве разных авторов не могут не перекликаться и не совпадать, что закономерно и неизбежно. Однако в художественном мире каждого большого писателя актуализируются те смыслы, которые особенно важны именно для него и соотносятся со всей образной системой этого художественного мира. Нередко в современной литературе речной пейзаж, особенно лирический, отражает авторское, индивидуально-личностное восприятие мира, наполняется субъективными значениями и смыслами, вызывает сложные и прихотливые ассоциации. Что касается Валентина Распутина, то он скорее обнажает, извлекает те смыслы, которые связаны с рекой в русском национальном сознании (и в целом – в традиционном сознании человечества), нежели привносит в этот образ что-то субъективное.

При том что в разных произведениях Валентина Распутина на первый план выходят различные значения образа реки, мы будем рассматривать художественный мир прозы писателя в целом как сверхтекстовое единство, поскольку на этом уровне образ обретает свою максимальную полноту.

В ландшафте художественного мира Распутина река занимает центральное место, являясь одной из его констант. Иногда она имеет имя (чаще – Ангара), но нередко называется просто «рекой», что придает образу универсальный характер. При этом важно и наличие у реки ее единственного, только ей данного имени, единственного, неповторимого облика, и то, что она воплощает собой реку как таковую.

В прозе Распутина главное значение архетипа реки, вбирающее в себя множество частных значений, – это река-жизнь, не в метафорическом (точнее, не только в метафорическом), а в буквальном смысле: река есть воплощение полноты живой жизни, ее красоты, тайны, чуда, изменчивости и вечности; она соотносится с рождением, смертью и бессмертием.

В повести «Последний срок» река в повествовании о трех последних днях жизни Анны не описывается, но ее присутствие ощутимо и обязательно: река связывает деревню с остальным миром, на пароходе приезжают к Анне дети; дыхание реки укутывает деревню густым и непроглядным туманом; выбравшаяся на крыльцо старуха чувствует, как «с реки доносило настоявшейся за ночь сыростью» [9, с. 169]. Характерно, что самое светлое из тех воспоминаний, которые яркими картинами встают перед мысленным взором Анны, прощающейся со своей долгой и многотрудной жизнью, связано именно с рекой. Процитирую этот фрагмент с небольшими сокращениями:

«Она не старуха – нет, она еще в девках, и все вокруг нее молодо, ярко, красиво. Она бредет вдоль берега по теплой, парной после дождя реке, загребая ногами воду и оставляя за собой волну, на которой качаются и лопаются пузырьки. <…> Она все бредет и бредет, не спрашивая себя, куда, зачем, для какого удовольствия, потом все-таки выходит на берег, ставит свои упругие босые ноги в песок, выдавливая следы, и долго с удивлением смотрит на них, уверяя себя, что она не знает, откуда они взялись. Длинная юбка на ней вымокла и липнет к телу, тогда она весело задирает ее, подтыкает низ за пояс и снова лезет в воду, тихонько смеясь и жалея, что никто ее сейчас не видит. И до того хорошо, счастливо ей жить в эту минуту на свете, смотреть своими глазами на его красоту, находиться среди бурного и радостного, согласного во всем действа вечной жизни, что у нее кружится голова и сладко, взволнованно ноет в груди.

Еще и теперь при воспоминании о том дне у старухи замерло сердце – было, и правда было. Бог свидетель» [9, 162].

Почему именно это воспоминание становится самым важным для Анны? Казалось бы, ничего особенного не происходит, обычный летний деревенский день, привычный родной пейзаж. Но в этом, по сути, бессобытийном воспоминании главное, конечно, – ощущение жизни как чуда, чувство своей причастности огромному, вечному миру, своей таинственной неслучайности в нем, переживание всем существом полноты бытия.

Известно, что река – «важный мифологический символ, элемент сакральной топографии. В ряде мифологий… в качестве некоего “стержня “ вселенной, мирового пути, пронизывающего верхний, средний и нижний миры, выступает т.н. космическая (или мировая) река. Она обычно является и родовой…» [16, с. 376]. Очевидно, что в народном сознании реальная река коррелировала с мировой рекой. По представлениям северных народов, чтобы попасть в мир предков, нужно было плыть вниз по реке, на север, к Ледовитому океану [15, с. 137].

На детский вопрос героини повести «Дочь Ивана, мать Ивана» о том, как Бог может знать всех людей, отец ответил так: «А мы все ходим воду пить на реку… Без реки, без Ангары нашей, никто не проживет. А все реки мимо Бога протекают. Он в них смотрит и, как в зеркало, каждого из нас видит» [11, с. 44-45].

Реки соотносятся с горним миром («мимо Бога протекают»), и это древнейшее мифологическое значение интуитивно прозревается героями Распутина. Усиливает восприятие реки как бессмертного и вечного начала и мотив отражения: и в приведённом выше фрагменте, и в финале повести «Живи и помни», когда Настёна, заглядывая в реку перед последним своим страшным шагом, видит, как «далеко-далеко изнутри шло мерцание… в нем струилось и трепетало небо» [12, с. 392]. В «Прощании с Матёрой» также встречается этот мотив: «Там, где течение было чистым, высокое яркое небо уходило глубоко под воду, и Ангара, позванивая, как бы летела в воздухе» [12, с. 67].

Характерно, что небо, отражающееся в водах, – излюбленный мотив русской литературы. Он получает развитие в элегиях В. Жуковского, в лирике А. Фета, часто встречается в жанре пасхального рассказа и восходит к сакральным – религиозным и мифологическим смыслам. Не случайно в некоторых мифологических системах Млечный Путь – это небесная река, «река душ» или отражение реки в небе [1]. А название озера Дерлиг-Холь в Восточных Саянах переводится как «отражение неба» или «глаза в небо».

Универсальный, всеобъемлющий смысл реки как жизни в ее полноте вбирает в себя множество более частных, также имеющих глубинные мифологические истоки. Один из таких смыслов – река как зримое воплощение течения времени: «Текла в солнечном сиянии Ангара… текло под слабый верховик с легким шуршанием время»; «…течет Ангара, и течет время», – размышляет Дарья в «Прощании с Матёрой» [12, с. 131]. А Тамара Ивановна из повести «Дочь Ивана, мать Ивана» вспоминает: «”Все Ангарой пронесет – и детство, и старость, и радость, и горе”, – философски изрекалось у них в деревне. И жизнь проносила, и долю намывала новую…» [11, с. 44]. Представление о реке как о времени характерно для мифологического мышления: оно встречается в мифах многих народов мира, в философии с космогонии античных авторов. Х.Л. Борхес, размышляя о времени, говорит о точности знаменитой субстанциональной метафоры Гераклита, развивая её: «Время – река, текущая к нам от своего непостижимого начала, из прошлого в будущее – и это нам понятно»; «В нашем жизненном опыте время всегда подобно реке Гераклита [3, с. 544]. В русской литературной традиции образ реки-времени восходит к Г.Р. Державину («Река времен в своем стремленьи / Уносит все дела людей / И топит в пропасти забвенья / Народы, царства и царей»).

Еще одно традиционное мифологическое осмысление реки – как границы между мирами – встречается у В.Г. Распутина не только в повести «Живи и помни», о чем писали многие исследователи, но и в других произведениях. Так, в «Прощании с Матёрой» Павел, переправляясь через Ангару на остров, «всякий раз поражался тому, с какой готовностью смыкалось вслед за ним время: будто не было никакого нового поселка, откуда он только что приплыл, будто никуда он из Матеры не отлучался. <…> Приплыл – и невидимая дверка за спиной захлопывалась…» [12, с. 76-77]. Символичен ответ Егора на вопрос растерянной Настасьи, в последний раз закрывающей за собой дверь родной избы и покидающей Матёру, куда ей деть ключ: «В Ангару», – говорит он [12, с. 67].

Если в повести «Живи и помни» Ангара становится границей, отделяющей общность деревни, правый берег, от полузвериного существования Андрея Гуськова, хоронящегося на левом берегу, то в «Прощании с Матёрой» река разделяет мир традиционный, свой, обжитый, с веками складывавшимся, привычным укладом, и мир новый, чужой, который жителям затопляемых деревень придется осваивать заново. Метафорически в «Прощании…» Ангара предстает в своем древнейшем мифологическом значении – как граница между жизнью и смертью: жителей Матеры и других затопляемых деревень в городе зовут «утопленниками» [12, с. 174].

При этом в каждой из повестей основные мотивы, связанные с образом реки, различны. В «Живи и помни» на первый план выходит мотив невозможности для Настёны соединить два берега – две правды: «Та человеческая общность, неотъемлемой частью которой ощущает себя героиня, обитает в деревне Атамановке, стоящей на правом берегу Ангары. Оборотень Андрей в одиночестве мыкается на левом. Жизнь же Настёны обрывается между двумя берегами: отлученная отступничеством мужа от живительного правого, правильного берега человеческой нравственности, великомученица Настена не может найти приют на противоположном неправом, оборотническом берегу одиночества, эгоизма, себялюбия, обид, волчьей злобы, тоски, неприкаянности, мстительности… А другого, третьего берега ни у Ангары, ни у жизни отродясь не бывало» [17, с. 132]. Героиня, пытавшаяся соединить собой, «сшить» цепочкой своих следов по заснеженной Ангаре или скользящей по воде лодкой эти два берега, погибает на границе между ними – выбор для нее невозможен.

В «Прощании с Матерой» главным становится мотив потопа. А.Г. Лысов отмечает, что в повести наблюдается «сращение» библейского ветхозаветного сюжета с легендой о граде Китеже, прочитывая повесть как «реквием по праведной Руси, затопляемой не Светлояр-озером, а мутными хлябями очередных ГЭС». [5, с. 128, 130]. В размышлениях А.Ю. Большаковой Матёра предстает как «утопическая (образная) версия имперской, царско-крестьянской Руси-Деревни, Атлантиды ХХ в., которой суждено навеки погрузиться в воды исторического безвременья» [2, с. 92].

Живая река прекрасна и величава, но при этом стихия воды опасна. Мощь реки восхищает, пугает, требует уважительного к себе отношения. Это чувствует юный герой повести «Вниз и вверх по течению», которому  «доставляло неустанное удовольствие бывать на реке, заглядывать в ее жуткую заманчивую глубину, в сильный вал, испытывая свое счастье, сталкивать лодку и грести от берега все дальше и дальше, взлетая и проваливаясь в волнах, а затем, удачно вернувшись, считать себя победителем и думать, что река после этого сразу стала спокойней» [10, с. 254].

Амбивалентность водной стихии как дающего жизнь и одновременно таинственного и опасного начала заключается в самой ее природе, и эта двойственность, полярность ее сути также закреплена в мифологическом знании: в космогонии многих народов вода есть начало и конец всего сущего.

Боялась воды мать Дарьи Пинегиной, опасалась Ангары Настёна. Не случайно именно в этих двух повестях, где река оказывается отнимающим жизнь началом, героиням дано это предощущение грядущей беды. «Предвестием развязки, дурной приметой в начале повести звучит фраза “Настена кинулась в замужество, как в воду…”. Затем, в середине повествования, фраза эта аукается замечанием: “Не умея плавать, Настена, правда, боялась работы на воде…” и наконец горьким эхом отзывается на последней странице: “Только на четвертый день прибило Настену к берегу недалеко от Карды”» [17 с. 131]. В народном сознании сохранялись отголоски древних славянских мифологических представлений, согласно которым люди, умершие неестественной смертью, становились «заложными покойниками», вызывавшими опасение. «Человек в постели, на ходу ли, случайной, поспевшей ли смертью, но должен умирать непременно на земле, когда под ногами привычная твердь, а в легкие просится воздух», – думает Настена, отправляясь на лодке ставить бакены [12, с. 356].

Создавая развернутые пейзажные картины или изображая состояние реки отдельными лаконичными деталями, Валентин Распутин неизменно показывает ее живой. И этот способ изображения едва ли правильно называть олицетворением, ибо олицетворяется неживое, которому приписываются свойства живого; у Распутина же река не нуждается в уподоблении ее живому существу, она сама – в прямом смысле – живая.

Приведем лишь несколько цитат из различных произведений писателя.

Вот начало «Прощания с Матёрой»: «Опять с грохотом и страстью пронесло лед, нагромоздив на берега торосы, и Ангара освобожденно открылась, вытянувшись в могучую сверкающую течь» [12, с. 15]; и упоминание летней реки: «…ласково булькала под близким берегом вода» [12, с. 92]. При этом река соотносится с женским началом: «Это уже шел август, месяц-поспень. Поспевало в огородах, в полях, в лесах, поспела, по-бабьи вызрев и отгуляв, Ангара…» [12, с. 127]. А это – Ангара в «Живи и помни»: «Полреки было покрыто тенью, светлой еще и легкой, но течение там казалось много сильней и туже, чем на освещенной половине. А на солнце вода ярко, слепя глаза, играла блестками, словно отвлекаясь, кружась и задерживаясь в движении» [12, с. 353]; в очерковой повести «Вниз и вверх по течению»: «…за кормой удивленно и неохотно вскипала вода и, подобравшись, катила на две стороны волна. Река позади, казалось, легонько раскачивалась то влево, то вправо…» [10, с. 250]; «Скоро река выправлялась, освободившись от всего лишнего, чужого, снесенного в нее с гор шалыми весенними речками и ручьями; вода в ней становилась темно-голубой, прозрачной, так что далеко было видно дно; течение натягивалось, находило свою неторопливую, спокойную силу, которую могло сбить только долгое ненастье» [10, с. 254].

Самый развернутый речной пейзаж создан Распутиным в повести «Вниз и вверх по течению», и здесь же впервые возникает оппозиция, которую в мифопоэтическом ключе можно обозначить как «вода живая» – «вода мертвая». В этой очерковой повести выделяются две характеристики «живой» реки, ощутимые и в других произведениях, но не столь прямо выраженные: мощь реки и ее уязвимость, беззащитность. Могучая сила реки проявляется наиболее зримо во время ледохода; герой-повествователь, который «вырос на этой реке, каждый божий день пропадал на ней с утра до ночи», вспоминает, как он, ребенком, с «восторгом и страхом, не помня себя, смотрел на дикую, безудержную силу, сталкивающую лед вниз, вздыбливая и кроша неповоротливые, отливающие глубокой синевой глыбы; какой многоголосый и протяжный, со стоном и отчаяньем стоял вокруг гул» [10, с. 250].

В сцене ледохода на первый план вновь выступает главный мотив художественного мира Распутина: таинственная, необъяснимая, но непреложная взаимосвязь реалий и явлений природного мира и человеческой жизни, и шире – взаимосвязь всех и вся, всего сущего. Небо объединяется с рекой, а река – с чуткой душой ребенка: «Бешеной, небывалой силы грохот сразу же охватил все небо, раздирая его на части, – оно треснуло и обвалилось.

Мальчишка закричал и упал, не смог устоять, но сразу же опять вскочил на ноги. Он услышал, хотя не в состоянии был ни слышать и ни видеть, каким-то чудом он услышал, как звук раздираемого неба, слабей и легче, но тот, тот самый звук повторился где-то неподалеку от него. В жутком и неожиданно-радостном предчувствии он вскинул голову и увидел, как, ломая лед, выносит середину реки. Ее только-только сорвало, ее полоса была совсем неширокой.

И сразу же упал дождь. <…>

А мальчишка все плакал, не утирая слез, и все смотрел, смотрел на реку, на ее шумное праздничное освобождение, начавшееся ночью, среди грозы, подальше от людских глаз» [10, с. 253].

Взаимосвязь всего сущего постигается и героями Распутина, и автором интуитивно и безошибочно. В повести «дочь Ивана, мать Ивана» героиня осознаёт, «что от того, какой Ангара полнится водой, чистой и говорливой, или тяжелой, стоящей неподвижной запрудой, зависит и наполненность ее поселенцев» [11, с. 34]. Именно поэтому насилие, совершаемое человеком над рекой, неминуемо оборачивается и бедой для человека, катастрофой – для человечества. Губя реку, человек делает и ее губительницей, и это не «месть» по закону бумеранга, а именно проявление органического единства человека и мира, неизбежное следствие нарушения изначальной, богоданной гармонии мироустройства.

Живая природа реки делает ее не безличной неодухотворенной стихией, а ранимым, могущим быть погубленным, как и всё живое, существом. Это осознание дается в художественном мире Распутина ребенку: маленький Витя боялся, что с его родной рекой может случиться что-то непоправимое: «…река могла исчезнуть, уплыть, кончиться, обнажив на память о себе голое каменистое русло, по которому будут бегать собаки. По утрам, боясь признаться в этом даже самому себе, он осторожно шел проверять, не случилось ли что-нибудь с рекой, и не понимал, почему это больше никого не тревожит, почему все спокойны, что река и завтра будет течь так же, как текла вчера и позавчера» [10, с. 254-255].

Превращение воды из живой в мертвую связано с мотивом насилия над рекой: «От реки тут, конечно, ничего не осталось… река захлебнулась и утонула во встретившем ее равнодушном разливе. <…> Вода казалась неподвижной и серой. …солнце не могло проникнуть внутрь, освещая лишь мутное и блеклое колыхание. В ней уже не было причудливой игры синей и зеленой красок, живой и волнующей неустанности в красоте и радости свершающегося движения, омутного, темно-бутылочного сияния глубины, и чистой, со стеклянным звоном, музыки на перекатах, и волнистых поперечных дорожек от впадающих с силой горных речек, и гордого, манящего к себе вида островов – всего того, что еще только вчера несла с собой река. Из края в край вода лежала покорно и глухо…» [10, с. 268-269].

Река, над которой совершено насилие, теряет свойства органического, живого, светлого начала. Когда реку, что «тихо и ровно текла… не зная за собой ни вины, ни беды» [10, с. 263], перегораживают, заставляют разлиться, она становится разрушительной силой, начинается ужас потопа: «Поднялась вода, выше любого, самого страшного наводнения, какое видывали на своем долгом веку острова, и захлестнула, подмяла их, изо всей силы старавшихся сжаться и закаменеть, чтобы выстоять до солнца, но вода все прибывала и прибывала, скрыла под собой деревья и ушла выше. Теперь она давно уже вымыла и разнесла по сторонам всю землю, на которой росли хлеба и травы, и сравняла острова с дном» [10, с. 260].

Одной из главных особенностей художественного мира Валентина Распутина является нерасторжимое единство, сплав всех его элементов, их взаимосвязь. Эта слитость всего со всем и всех со всеми, отмеченная многими писавшими о Распутине, отражает те представления о мире, которые характерны для самого писателя, для его любимых героев и для исчезающего сегодня традиционного восприятия мира человеком (человечеством), живущим (жившим) в единстве с этим миром.

«С пронзительной ясностью Анна ощущает себя частицей огромной вселенской жизни, которая владеет ею, пульсирует в ней и пока еще держит возле себя, чтобы потом отпустить на вечный отдых», – это чувство единения распутинских героев с миром осознавали уже первые его читатели [14, с. 7].

Размышляя о повести Евгения Носова «Усвятские шлемоносцы», Валентин Распутин говорит о характере этого восприятия мира героями повести – уходящими на фронт крестьянами – так: «Деревенскому человеку уходить ещё труднее, нежели заводскому или конторскому, он врос в родную землю так крепко, такое у него богатство вокруг и в таком родстве он со всем, со всем, что живёт рядом, что это не объяснить даже в самой малой доле. И представить нам это прощание сегодня уже нельзя: не 64 года прошло с той поры (Распутин писал это в2005 году– Е.Г.), а сотни лет – так изменился человек и так оторвался он от пуповины породившего его природного мира» [13, с. 14].

Пророческий характер произведений Распутина осознаётся сегодня особенно ясно. Уход из жизни Анны, исчезновение Матёры, смертельная усталость Ивана Петровича, отчаянное сопротивление Тамары Ивановны свидетельствуют об уходе того драгоценного многовекового мироуклада, в котором человек ощущал себя частью рода, народа, природы, всего мира, с которыми он был связан теснейшими и крепчайшими связями.

Мир воспринимался как драгоценный дар Божий человеку, и естественность этого живого, сотворённого и дарованного человеку мира, его органическое родство с человеком, их взаимная предназначенность друг другу обеспечивали ощущение своей неслучайности в этом мире, единства с ним.

Смерть Анны, гибель Настёны – это не просто онтологические события индивидуальной человеческой жизни, затопление Матёры – это не только уход под воду русской крестьянской Атлантиды, но нечто большее. Это уход – в масштабах Земли и человечества в целом – традиционного уклада жизни народов, прощание с миром и друг с другом, знамение наступления эры взаимоотчуждения всего и всех, утверждение господства «Его Величества Индивида, суверенного и независимого от всех религиозных, нравственных и общенациональных ценностей», для которого мир – «не более чем гигантское хозяйственное предприятие для удовлетворения плоти» [8, с. 186, 192].

Художественная интуиция Валентина Распутина, воплотившаяся в мотивно-образной системе его произведений, определяющая глубинные смыслы мира его прозы, ведет писателя и его читателей к постижению изначальных законов мироустройства и фатальных последствий их безумного нарушения.

 

Список литературы

 

1. Березкин, Ю.Е. Тематическая классификация и распределение фольклорно-мифологических мотивов по ареалам: Аналитический каталог http://www.ruthenia.ru/folklore/berezkin/146_26.htm

2. Большакова, А.Ю. Духовная география России: поэтика В.Г. Распутина  // Писатели русской традиционной школы второй половины ХХ века в контексте современности: Сб. статей. Сургут: РИО СурГПУ, 2009. – С. 89-94.

3. Борхес, Х.Л. Время // Борхес Х.Л. Собр. соч.: в 4-х тт. Т.3. С. 544.

4. Кузнецов, Ф. Знающий слово // Лит. газета. – 2007. – № 10. – С. 5.

5. Лысов, А.Г. «Прощание с Матёрой» В.Г. Распутина в контексте произведений о «втором всемирном потопе» в русской литературе ХХ века // Писатели русской традиционной школы второй половины ХХ века в контексте современности: Сб. статей. Сургут: РИО СурГПУ, 2009. – С. 122-131.

6. Любимова, Т. Б. Интуиция художественная // http://dic.academic.ru/dic.nsf/enc_culture/381/ИНТУИЦИЯ

7. Митрофанова А.А. «Любовь никогда не перестанет, хотя и пророчества прекратятся…» (Художественная парадигма творчества В.Г.Распутина) // Писатели русской традиционной школы второй половины ХХ века в контексте современности: Сб. статей. Сургут: РИО СурГПУ, 2009. – С. 146-151.

8. Нарочницкая, Н. Река вселенской истории // Наш современник. – 2008. – № 4. – С.186-193.

9. Распутин, В.Г. В ту же землю. М.: Вагриус, 2001.

10. Распутин, В.Г. Вниз и вверх по течению (Очерк одной поездки / Распутин В.Г. Вниз и вверх по течению: повести. – М.: Сов. Россия, 1972 – с. 246-299.

11. Распутин, В.Г. Дочь Ивана, мать Ивана. – М.: Мол. гвардия, 2005.

12. Распутин, В.Г. Повести. 2-е изд., М.: Мол. гвардия, 1978.

13. Распутин, В.Г. Шлемоносцы // Роман-журнал ХХI век. – 2005. – № 2. – С. 13-14.

14. Салынский, О. Дом и дороги // Вопросы литературы. – 1977. – № 2. – С. 4-34.

15. Семёнов, В.А. Топонимы и гидронимы Европейского Северо-Востока в сакральном и обыденном контексте // Поморские чтения по семиотике культуры: Вып. 2: Сакральная география и традиционные этнокультурные ландшафты народов Европейского Севера России: сб. науч. статей. Архангельск: поморский университет, 2006. – С. 136-140.

16. Топоров, В.Н. Река // Мифы народов мира. Т. 2. С. 374-376.

17. Цветов, Г.А. Слово «Для попечения о запущенной русской душе» // Цветов, Г.А. Время собирать камни. Б.м., Б.д. С. 113-148.

Елена Галимова (г. Архангельск)


 
Поиск Искомое.ru

Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: "Русская беседа"