На первую страницу сервера "Русское Воскресение"
Разделы обозрения:

Колонка комментатора

Информация

Статьи

Интервью

Правило веры
Православное миросозерцание

Богословие, святоотеческое наследие

Подвижники благочестия

Галерея
Виктор ГРИЦЮК

Георгий КОЛОСОВ

Православное воинство
Дух воинский

Публицистика

Церковь и армия

Библиотека

Национальная идея

Лица России

Родная школа

История

Экономика и промышленность
Библиотека промышленно- экономических знаний

Русская Голгофа
Мученики и исповедники

Тайна беззакония

Славянское братство

Православная ойкумена
Мир Православия

Литературная страница
Проза
, Поэзия, Критика,
Библиотека
, Раритет

Архитектура

Православные обители


Проекты портала:

Русская ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
Становление

Государствоустроение

Либеральная смута

Правосознание

Возрождение

Союз писателей России
Новости, объявления

Проза

Поэзия

Вести с мест

Рассылка
Почтовая рассылка портала

Песни русского воскресения
Музыка

Поэзия

Храмы
Святой Руси

Фотогалерея

Патриарх
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Игорь Шафаревич
Персональная страница

Валерий Ганичев
Персональная страница

Владимир Солоухин
Страница памяти

Вадим Кожинов
Страница памяти

Иконы
Преподобного
Андрея Рублева


Дружественные проекты:

Христианство.Ру
каталог православных ресурсов

Русская беседа
Православный форум


Литературная страница - Критика  

Версия для печати

Языком полынным говорить

Непостижимая и, одновременно, постигаемая амплитуда поэтического дара

«Я глубоко убежден,

что единственное противоядие,

способное заставить читателя

позабыть вечные «я» автора,

это полнейшая искренность последнего».

Стендаль. «Воспоминания эгоиста»

 

Конец XX века (80-е, 90-е) не щадил нас не только безжалостным напором массовой культуры, но также и выбросом большого количества псевдо-значительной бардовщины, среди которой отчасти законно, но большей частью спорно, прочно закрепились имена Высоцкого и Окуджавы. Закрепились, образовав своего рода плотину. Эти талые воды поэтической оттепели, казалось, преградили путь всякому инакомыслию, инако-пению, инако-стилию и инако-содержанию. В национально-эстетическом, этическом, поэтическом и просто человеческом смысле гораздо более соответствующие, адекватные времени и народному характеру, песни (стихи-песни) Николая Шипилова, Виктора Верстакова, отца Владимира Сидорова, Михаила Гаврюшина оставались и остались по сей день недоступными для тех, кто больше всего нуждался в них. Скажем иначе – для тех, кто нуждался в них гораздо больше, нежели в Высоцком и Окуджаве. Однако же дело сделано – законы культурной приватизации начали действовать в обществе задолго до чубайсовского ваучера.

Как вдруг (воистину «внимая Божьему веленью») на чаше весов начинает наступать некоторое неожиданное и странное равновесие – являются духовные песнопения иеромонаха Романа. Кассеты с голосом поющего монаха распространяются широко, мгновенно, легко, без ажиотажа и истерик – Россия заслушалась…

Иначе не скажешь – как гром среди ясного неба. Действительно гром (гром покаяния! гром обличения!) для мирской заблудшей души и действительно среди однообразно ясного песенно-поэтического неба с его непререкаемыми фальшивыми светилами.

Имеющий уши да услышал:

«Буду я пресыщенному люду

Языком полынным говорить…

Обличать налево и направо…

Слушайте – у правды нет секретов…

ваша жизнь – греховная услада…

Грех скрывает жало в темноте».

О поэте иеромонахе Романе написано уже достаточно много, хотя скорее описано написанное. И просто об иеромонахе Романе уже тоже кое-что написано – и в том и другом случае с необходимым пиететом, смирением и я бы даже сказала подобострастием – написано, как бы испрашивая благословения. И это так по-человечески и по-христиански понятно – иеромонах же все-таки, а не просто светский поэт! Сам отец Роман с критикою суров – не забалуешь! –

«Он мнит себя российскою лампадой.

Держать его творенья довелось.

Ах, критик мой, панельною помадой

Твои статьи пропитаны насквозь».

Критику женского рода тут и вовсе есть над чем задуматься. Задуматься и попридержать ретивое перо.

Но, видит Бог, не только из человеческого или угодливого страха так непросто говорить о творчестве иеромонаха Романа. Само явление дает слишком много поводов к невероятному жанру в русской критике – многозначительному и глубокомысленному молчаливому раздумью.

Первоначально мы услышали его голос прямо из келии:

«У меня мечта велия –

сделаю себе я келию

и закроюсь в ней…

Келия моя ветхая,

Четки на стене…

О, моя пустынная келия,

Ты – мой Третий Рим…

Келия моя тесная,

Сквозняки от дыр…»

Или:

«Оглянулся я на жизнь свою –

Нерожденным позавидовал…» – это озаряло и очищало особым светом, казалось, он никогда не покинет свою келию, не оставит ее ни на час – ее, нестандартный приют творческого вдохновения, своей поэтической молитвы:

«О Всепетая Мати!…

Только бы Гефсиманской ночью

от Руси не отняла Покров!…

О, Отроковице Мати Света!

Нету силы отступленья зреть.

Что еще просить мне в жизни этой?

Дай лишь православным умереть».

По слабости человеческого эгоизма мы рассчитывали, что звуки эти будут до скончанья нашего общего века доноситься до нас из этой кельи, что ничто не стронет с места нашего молитвенника и поэта, а само присутствие в мире иеромонаха Романа обещает нам в миру недостижимое равновесие и умиротворение.

Сам же иеромонах Роман нам это вовсе не обещал, и себя не пощадил в последующих откровениях:

«Как я стремился к иноческой доле!

Увы, увы! подъять ее не смог.

Попрал обеты вольно иль неволей.

Да судит Бог. Меня всегда влекло уединенье,

Но жил в миру, который не отверг.

И это раздиранье-раздвоенье

Вещало мне: «Ты ветхий человек».

Книги иеромонаха романа (а их теперь уже много, включая избранные, или как правильно называет их сам автор избранные) – это не просто поэтические тетради, не только сложенные песнопения, но, прежде всего, дневники странствующего монаха и поэта. География их – самая обширная: Белоруссия, Украина, Молдавия, Сербия, Литва, Польша. А между ними – одинокой несгораемой свечой стоит главное место обитания – скит Ветрово во Псковских землях.

Итак, география их обширна, а содержание – мучительно, как мучительно тяжело само совмещение двух понятий: монах и поэт.

Это она, поэзия, выводит и вызывает его из кельи в мир, где он, прирожденно верующий, что высшая поэзия – молитва, узнает, что поэзия – также игра, театр, турнир… И что рядом с поэзией уживается еще и критика. Но как же критика может ужиться рядом с молитвой? Вот оно – раздиранье-раздвоенье», которое несет сам поэт иеромонах Роман и которое он неизбежно передает критику.

Верно было бы сказать, что поэт отец Роман составляет абсолютное исключение в русской поэзии, в истории литературы у него нет «братии». И дело не только в том, что монах с гитарою в руках у микрофона – явление неожиданное даже для нашей, видавшей виды культурной цивилизации. Дело в том, что он есть абсолютный антипод этой, так называемой, культурной цивилизации, возвышенный воин, сражающийся против ее законов.

Дело также и в том, что как монах он называет адом земное бытие – стало быть, мирское бытие, в первую очередь, а как поэт не может обойтись без его реалий, без его ритма, без его звука и музыки.

Вот почему столь же верно было бы вычислять или исчислять поэта отца Романа от самых корней традиции древнерусской, средневековой русской и современной русской поэзии. В его дидактике, поучениях и нравоучениях слышен голос одинокого странника Григория Сковороды, а в подлинно народных лирических стихах опыт Некрасова и Сурикова, Есенина и особенно Рубцова. С Рубцовым у поэта особая связь (не важно – осознанная ли). Особенно примечательно, как рубцовская «звезда полей» преображается у иеромонаха Романа в «лампадную звезду».

Кажется, что отчаянная декларация о раздираньи-раздвоеньи несет в себе неразрешимость и безысходность, ибо поэту показан мир, а монаху он – противопоказан. Кажется, что гармония, без которой не наступает момент поэзии, – невозможна. Однако отец Роман, только ему одному доступной художественной молитвой, испрашивает себе эту гармонию – гармонию юродства в миру.

Это его вторая, невидимая келия, его мечта, его крест:

«Сон звон… Виделась в черном

Моя Родина. Виделось диво –

Я юродивый».

Идея юродства выношена, выстрадана, заявлена еще в ранних стихах, написанных много лет назад:

Пробил мой час. Пора настала.

Пойду, забыв отца и мать,

Свое нутро рубашкой белой

В воде юродства полоскать.

Пойду в подряснике потертом,

Скуфью надвинув до бровей,

По бездорожью и потемкам

Прельщенной Родины моей.

В этом программном, как принято говорить, стихотворении есть и ключевое слово, ключевое понятие для всех, кто слушает и читает иеромонаха Романа – «прельщенная Родина» (заметим, что при написании Родина у поэта – всегда с большой буквы!)

Чувство опасности, огромной, надвигающейся беды, которую слышит поэт и молитвенник помогает ему обнаружить в себе, возможно, главное качество – воина. И еще жестче и больней, чем у Есенина («В своей стране я словно иностранец») сказано у поэта-монаха: «На земле родимой – Родина в опале».

Да, он воин Христов, и потому так непримирим к «Нафанаилам», изменившим главному в характере библейского Нафанаила – отсутствию лукавства:

«Одеждой нашей нам не оправдаться,

И годы в этих стенах ни при чем,

Коль можно и служить, и причащаться,

И оставаться злобным существом…

меется враг! Еще б не веселиться!

Кто с горькою подменой не знаком?

Слыть на миру великим прозорливцем,

У Бога быть – лукавым стариком».

Но он не только духовный воин, он еще и солдат, солдат России и православного славянства. И потому он сначала напишет:

«О Сербия – ведомая к проклятью!…

И ложь и зло со славою творится!

Не от кадильниц – от пожарищ дым.

О сербии кричать или молиться?

Братушка сербы, что же мы стоим?»

И он не устоял, – отправился-таки в Сербию – как монах, как поэт и как воин – кричать и молиться одновременно.

Весь духовный, творческий, житейский путь иеромонаха Романа, в конце концов, и доказывает нам, что в его «раздираньи-раздвоеньи», в его крике и молитве – особый, неповторимый, еще не опознанный и неосознанный нами дар. Дар – редкий, дар – новый. Дар нового века и времени. Это дар верных. Дар последних времен.

В раннем песнопении «Колокольный звон», озарившем Россию, особо отмеченной пронзительной простотою, он призывал и вопрошал:

«Твой черед настал,

Молодой звонарь,

Пробуди простор,

Посильней ударь.

– Господи, помилуй.

С музыкой такой

Хоть иди на смерть!

Много ли тебе,

Русь Святая, петь?».

Словно готовил себя к трудному подвигу и звонаря, и поэта, и воина.

Когда он подводит итоги своей личной судьбы, они грустны, противоречивы и печальны, как и положено быть у поэта (юродивого, монаха, воина):

«Я вызвал нарекание в народе

То четками, то лирой на груди.

Но шел, как мог, и при любой погоде

Святошам все равно б не угодил…

Здесь что-то от ущербности? Вы правы.

Но лучше в поношенье пребывать,

Чем смрад и гной тщеславно и лукаво…

Нарядной двадцатого века, то с упоением молодого звонаря (именно с тем самым упоением «в бою у бездны мрачной на краю») пророчит России радость:

«И как бы мир не собирал каменья,

Не призывал идти в последний бой,

Русь устоит и в будущих сраженьях,

Встречая верных в Выси Голубой».

От полынной горечи – к радости – непостижимая и, одновременно, постигаемая амплитуда его сложного поэтического дара, его непростой иноческой и мирской судьбы.

 

Лариса Баранова-Гонченко


 
Поиск Искомое.ru

Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: "Русская беседа"