На первую страницу сервера "Русское Воскресение"
Разделы обозрения:

Колонка комментатора

Информация

Статьи

Интервью

Правило веры
Православное миросозерцание

Богословие, святоотеческое наследие

Подвижники благочестия

Галерея
Виктор ГРИЦЮК

Георгий КОЛОСОВ

Православное воинство
Дух воинский

Публицистика

Церковь и армия

Библиотека

Национальная идея

Лица России

Родная школа

История

Экономика и промышленность
Библиотека промышленно- экономических знаний

Русская Голгофа
Мученики и исповедники

Тайна беззакония

Славянское братство

Православная ойкумена
Мир Православия

Литературная страница
Проза
, Поэзия, Критика,
Библиотека
, Раритет

Архитектура

Православные обители


Проекты портала:

Русская ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
Становление

Государствоустроение

Либеральная смута

Правосознание

Возрождение

Союз писателей России
Новости, объявления

Проза

Поэзия

Вести с мест

Рассылка
Почтовая рассылка портала

Песни русского воскресения
Музыка

Поэзия

Храмы
Святой Руси

Фотогалерея

Патриарх
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Игорь Шафаревич
Персональная страница

Валерий Ганичев
Персональная страница

Владимир Солоухин
Страница памяти

Вадим Кожинов
Страница памяти

Иконы
Преподобного
Андрея Рублева


Дружественные проекты:

Христианство.Ру
каталог православных ресурсов

Русская беседа
Православный форум


Подписка на рассылку
Русское Воскресение
(обновления сервера, избранные материалы, информация)



Расширенный поиск

Портал
"Русское Воскресение"



Искомое.Ру. Полнотекстовая православная поисковая система
Каталог Православное Христианство.Ру

Интервью  
Версия для печати

Необходимое предисловие

к интервью с Петром Проскуриным

Эта беседа происходила в октябре 1987 года в кабинете секретаря Союза писателей СССР, известного писателя Петра Лукича Проскурина по просьбе еженедельника «Литературная Россия». Но, к сожалению, публикацию эту ожидало двадцать пять лет забвения...

Распечатанные экземпляры нашего разговора я отдал: лично Проскурину, отнёс в «Литературную Россию» и оставил один в своём архиве. Еженедельник в течение полугода никак не среагировал на беседу, а я не стал более беспокоить, ибо понял, что материал оказался слишком злободневным...

Прошло более двух десятков лет. Я жил уже в иной стране с иными заботами. Подводя итоги своей жизни к 70-летию, я решил собрать мои беседы с выдающимися людьми (а их было немало) в один томик. И вспомнил о давнем разговоре с Петром Лукичём. Но своего экземпляра я так и не нашёл. Проскуринский же экземпляр, по словам Лилианы Рустамовны, вдовы его, затерялся в большой квартире. Но мысль об утере чего-то важного постоянно тревожила меня.

И, наконец-то недавно, разбирая дальний архив свой, неожиданно обнаружил среди своих рукописей пожелтевшие страницы беседы с Проскуриным.

22 января 2013 исполняется 85 лет со дня рождения мастера отечественной прозы и, мне кажется, что давняя беседа наша для читателей интересна и сейчас. А необычные наблюдения Петра Лукича над природой славянства, родного языка, над творчеством Льва Толстого, Леонида Леонова, Михаила Шолохова подчёркивают неординарность его размышлений о судьбе русской словесности. Также, как его мысли о политике, – не только не утратили своего значения, но и приобрели новые оттенки смысла. Итак, – интервью с Петром Проскуриным от 24 октября 1987 года.

 

 

«Мы должны задуматься над тем, что происходит вокруг нас»

 

Мне близко многое в творческом поведении Петра Лукича Проскурина: и несуетность его поисков писательских, и обеспокоенность судьбами родного народа, и долгое, углубляющееся с годам, исследование русского характера во всём его разнообразии, и редкое для писателей умение сразу отличить наносное от настоящего, и обостренное чувство современности, и тревога за судьбу планеты... Далеко не всё о чем мы с  ним неоднократно говорили, зафиксировано в этой беседе, но главное на сегодня, по-моему, всё же присутствует.

 

В последнее время наша пресса остро и справедливо выступает в защиту памятников истории и культуры. И это радует. Правда, писатели давно  обеспокоены плачевным состоянием охраны народного достояния и показывают примеры  патриотического отношения к нему. В частности, у вас в романе «Судьба» смолянин Белавин не даёт осквернить знаменитый храм в Смоленске…

Как вы относитесь к сегодняшней компании в защиту памятников? Не кажется ли вам, что это может превратиться в некий журналистский бум, который вскоре схлынет? Нет ли такой опасности?

– Вопрос-то интересный сам по себе.  Шумим много, а делаем мало. Я действительно давно интересуюсь историей. И не просто для развлечения, а пытаюсь проследить какие исторические силы повлияли на формирование нашего настоящего. А связи эти, конечно,  есть. Вот почему этот вопрос интересен и болезнен одновременно. Почему болезнен? Потому что в течение длительного периода кое-кто силится переделать историю на потребу ежеминутным нуждам в политике, экономике и т.д. Конечно, всё это со временем очистится, потому что саму историю никакими постановлениями невозможно изменить, никакими переделками не перестроить...

Но приглушить, видимо, всё-таки можно...

– Не только приглушить, но и на определённое время можно исказить,  сфальсифицировать даже очень важные исторические события. Ныне много говорят и много пишут о том, что происходят  некоторые перемены. И в то же время в  определённых слоях общества, в районном, городском, областном и даже центральном руководстве даёт о себе знать нигилистическое отношение к истории, а наш голос, писательский, остаётся гласом вопиющего в пустыне, таким, каким он был два десятка лет тому назад (помните очерк В. Чивилихина «Земля в беде»?). Таким же он был, когда тревожились Леонид Леонов, Валентин Иванов, Владимир Солоухин и другие. Продолжается инерция разрушения, инерция  небрежности, непонимания исторической перспективы. Особенно это ярко видно по очерку Нины Молевой в октябрьском номере журнала «Москва» за этот год. В городе Орле за последние десять лет были разрушены почти все архитектурные памятники истории – дом Ермолова, многие церкви. Покушаются даже на беседку Лизы,  описанную в «Дворянском гнезде» И. Тургенева. Причём такие строения разрушаются с санкции, понятное дело, начальства,  чаще  по ночам. Поэтому я  полагаю, что нужны совсем другие, более действенные средства влияния на этот процесс, а не только выступления в печати, по телевидению и радио.

Нужно прививать молодежи глубокое уважение к достоянию своих предков. Чтобы у ребенка сызмала было  ощущение истории. Потому начинать необходимо с детского сада, со школы, то есть с самого начала.

– Начинать, возможно, нужно и со школы, однако самим энтузиазмом здесь ничего не сделаешь. Необходима последовательная законодательная политика, которая действовала бы во всех без исключения общественных институтах. Иначе всё забудется, а останутся только потоки слов, в которых захлебнётся энтузиазм одиночек.

В одном из своих выступлений по телевидению вы высказали мысль, очень меня поразившую своей трагической правдой: «Славянские народы уменьшаются числом». Я сам  также много лет изучаю историю. И помню, какой жестокой платой досталась русскому народу победа нашего оружия на Куликовом поле:  ценою гибели многих тысяч воинов. России пришлось почти  столетие восстанавливать свои потери после этой, в буквальном смысле пирровой победы, чтобы полностью сбросить с себя ордынское иго. Ваше детство прошло на временно оккупированной территории, впрочем, как и моё. Вы видели, как гибло мирное население, как медленно поднимались из руин деревни и сёла, и это ощущение невосполнимости потерь, безусловно, сильно повлияло на вашу юношескую психологию и отразилось в вашем творчестве. Это беспокойство...

– Это беспокойство вызвано, во-первых, тем, что территория, на которой вырастали племена, сложившиеся потом в определённых исторических обстоятельствах в русский народ, сформировала единый характер и единый язык, который мы называем старославянским. Меня давно интересует вопрос присутствия славян в этом мире. Он важен не только для Западной Европы. Славянством интересуются представители многих философий. Через славянство  в мир вышли многие новые социальные идеи. Что-то, видимо, заложено в самой природе славянства  то ли редкостная самоотверженность, то ли обострённое чувство справедливости – однако к ним приковано внимание многих и ученых, и политиков, и  художников, и философов. Видимо, привлекает и то, что славянство испокон веков несёт  огромные потери ради достижения справедливости, что оно всегда рискует...

За последние пятьсот лет на территории России было такое количество нашествий и войн, больших и малых, которого не знает никакая другая страна мира.

– Вот и  ныне много социальных преобразований, ещё незавершённых или только начавшихся, требуют от советского народа большого напряжения творческих сил. И в первую очередь, от корневой части его, несущей на своих плечах основные тяготы экспериментов и  преобразований. И это не гладкое шоссе – взял да и поехал по нему без остановок, без особенных  потерь, – где всё расписано по минутам. Государственные реформы характерны ведь и страшными ошибками, тупиками, и большими потерями, и бог знает чем ещё. Приходится и возвращаться назад, искать новый подход, новый взгляд на происходящее. Тому пример – наше время. И резкие социальные колебания, полярные зачастую от сложившихся тысячелетиями норм жизни к совершенно неизведанному, необычному, крайне сложному вызывают, на мой взгляд, генетическую усталость. И это может закончиться для славянства не совсем хорошо.

– Когда вы почувствовали, что вы – писатель, что вы можете и обязаны сказать честное и достойное слово о своём народе? Когда к вам пришло такое понимание?

– Я почувствовал это поздно, к началу своей работы над романом «Судьба», годам к сорока.

В повести «Порог любви» вы, мне кажется, решили подвести некоторые итоги своей жизни, попытались понять, что же происходит в вас самом.

– Действительно происходящее во мне, совсем не просто. Что-то заставляет человека осмысливать какие-то моменты в своей жизни, в жизни своего народа, смотреть под разным углом зрения на происходящее. И как-то неожиданно приходит к человеку большая идея, которая обязательно появляется в душе истинного художника. Мне кажется, что эта идея приходит в больших трудах и нелёгких муках.

Когда же к вам пришла мысль приступить к созданию дилогии «Судьба» и «Имя твое»?

– Я задумался над этой идеей в начале шестидесятых, когда мне было уже за тридцать.

Это было после написания «Горьких трав»?

– Да! Я жил тогда в Хабаровске. И ко мне пришёл замысел написания большого романа под названием «Тень». Почему такое название пришло, я и сам не знаю, но наброски и большие куски в моём архиве сохранились. Почему  произошло именно тогда? Видимо, наступила та мера зрелости и информативности, которая стронула что-то в самом организме, заложенное средой, биографией, самой жизнью.

А не могла война быть катализатором происшедшего?

–  Я думаю, что война стронула многое… Может быть, война и заставила писать. Ещё мальчишкой я начинал писать стихи, пытался что-то выразить, уйти от того, что творилось кругом в оккупации, – было мне тринадцать-четырнадцать лет, – пытался сотворить свой мир. Иначе бы мне не выдержать. Именно в этом искусственном мире и уцелела душа. Если же  брать судьбу  всего народа, то его  положение и  заставило задуматься о многом. Почему всё время так плохо? Этот вопрос возникает, наверное, когда человек овладевает определенным уровнем культуры, философии осмысления. И появляется тогда желание понять, что такое народ, куда он идет? Как говорится, зачем и откуда?

— Но вам удалось не только задумать дилогию, а также осуществить её. Это не каждому дано.

– Я не думаю, что так уж осуществил её. Если бы можно вернуться, я бы  многое переделал, но вернуться назад нельзя, и снова пройти все эти страдания над чистым листом также нельзя...

После  дилогии, я смотрю,  вы разрабатываете жанр небольших повестей. Что это? Тяжесть стопудовая романа, после которого необходимо отдохнуть, но, не теряя мастерства, копить силы...

– Я и сам не знаю. Когда ты молод, имеешь много сил, то кажется, что тебе по плечу и «Братья Карамазовы», и «Война и мир», ведь впереди бесконечность. А когда проживёшь  определенный отрезок времени, то видишь, что  следует делать избирательные вещи, решать в них конкретные, болевые для твоего времени вопросы.

Так, в повести «Чёрные птицы» я пытался разрешить с наибольшей отдачей нравственные проблемы, встающие перед  художником. Ведь, честно говоря, в искусстве последнего десятилетия было столько ложного, столько приблизительного, что  поневоле можно засомневаться в  самом святом, в том, зачем оно существует, искусство.

– Но, к счастью, у нас есть Леонид Леонов, а до недавнего времени жил и Шолохов – глубокие мыслители, основательные писатели. Повлияло ли на вас их подвижничество в жизни, в литературе?

– Для меня «Тихий Дон» является примером того, что может создавать талант даже в самых тяжелейших условиях, среди разлива неискренних, фальшивых произведений, среди которых, как бы странно это не звучало, бывают шедевры эпигонства. Талант же не может идти иным путём, как дорогой истины.

– Значит, когда вы работали над дилогией, то в критериях честности и справедливости сверяли себя с «Тихим Доном» как с эталоном?

 Для меня это произведение является эталоном смелости. А Леонид Максимович Леонов научил меня ценить слово, этот гибкий материал, из которого можно сделать всё: и никому не нужные поделки, и полновесное золото образов. Я очень люблю Леонова, хотя современному читателю трудно осваивать его прозу из-за большой художественной информации, вложенной в непростое слово. Он ни разу не отошёл от истины жизни, ни в первом сочинении своём, ни в последнем. А какой провидец! Ещё в его романе «Скутаревский» уже явна мысль о развитии техники, которая может поработить человека. Он, конечно, классик.

– Классиком он стал уже в двадцать пять лет...

Нет молодых писателей и нет старых. Всё определяет степень таланта. Молодой Толстой сразу стал заметен своим «Детством». Талант поднял его на высочайшую ступень литературы. Так же было и с Леоновым, и Шолоховым. А досужие разговоры о возрасте писателей необязательны.

– И всё же, чтобы вы посоветовали начинающим писателям, которые только подходят к тому, чтобы честно решать жизненные проблемы, чтобы вы посоветовали, опираясь на ошибки молодости?

Без ошибок не прожить. Всё поверяется собственным опытом. Каждый должен пройти свой путь обретений и свой путь ошибок, которые могут привести и к прозрениям, и к победам. Одно можно посоветовать точно: не останавливаться в своём самовыражении истины ни перед чем, избегая в самом себе внутреннего цензора. Надо быть раскованным и совершенно свободным от всего, кроме того, что жаждет сказать талант, и так как он жаждет сказать. Многие талантливые писатели погибли именно оттого, что  заранее ставили себе пределы, через которые не разрешали себе перешагивать. А с  этим неразрешением погибало в них, в природе их таланта что-то поистине божеское, заложенное изначально. Именно  большие таланты не могут удержаться ни в каких пределах.

– Потому большой талант и не удобен современному ему чиновничеству?

Так, он никогда не был удобным. Вспомним, кому  был удобен Пушкин? А Толстой, Есенин... Большой талант всегда великое искушение для спокойного, серого окружения. Он всегда взрыв, всегда революция, которую надо осознать и привыкнуть к ней. К сожалению, нередко привыкание происходит уже тогда, когда таланта нет в живых.

– Я иногда жалею, что родился в Москве. Столица знаменита своим произношением, говором, а вот язык ветвится только на сельщине. У вас была Брянщина. Какую роль в вашей писательской судьбе играет ваша малая родина?

Первую свою вещь я написал об Орловщине. Это был мой роман «Глубокие раны», который здесь малоизвестен. Написан он на Дальнем Востоке, на Камчатке. Там и остался. Роман об оккупации, о борьбе подпольщиков, с детективным сюжетом. Но язык был, конечно, орловский. Моя родина раньше входила в Орловскую область. Это тот орловский языковой куст, из которого вышла вся наша великая литература.

– Как писал Н. Лесков, «…орловская земля на своих неглубоких водах вспоила всю великую русскую литературу...»

Да, Орёл, Брянск, Смоленск, Тула, Калуга это огромный языковой заповедник. И сейчас так, хотя всё больше сосредотачивается на редких базарах, в глубинке, в Брянских лесах, которые также, к несчастью, начинают усыхать. Но язык сам по себе  удивителен! Когда я замыслил писать свою эпопею… Почему эпопею?  Да потому что хотел проследить в ней, что  произошло с русским народным характером, что дала ему революция и к чему привела в последствии. И я понял, что на Дальнем Востоке об этом не напишу, поскольку мне не хватает языка. Пришлось вернуться в Орел и опуститься там в  речевой океан. Никто не говорит так, как народ. Мы здесь ведём дискуссии о том, что гибнет язык... Но язык не может ни погибнуть, ни возродиться. Он постоянно в развитии. Конечно, язык это народ, а он расселён на большой территории и имеет свои географические особенности.

– Свою физиономию.

Мы иногда употребляем горы слов, чтобы вылепить карликовую игрушку. А народ говорит так, что, употребив минимальное количество слов покажет тебе и быт, и характер самого человека, и исторические реалии. Такое умение совершенно  удивительно.

– Фиксируется ли тот язык современной литературой?

К сожалению, с языком в нашей литературе плохо. Плохо, потому что так идёт жизнь, её развитие, направление. Всё концентрируется в городах. Всё меньше общение с природой, с её неисчерпаемым богатством,  которое выражалось в языке, требовало своего выражения в языке. А в городе всё унифицируется. И писатели приходят всё больше из города. Но всё реже приходят к нам оттуда, из глубинок. По разным причинам.

– Кто, на ваш взгляд, из современных зрелых писателей отличается самобытным языком?

Евгений Носов. Прекрасно воссоздаёт курскую речевую стихию. Причём стремится использовать её на всю языковую глубину, народную глубину. Чуть постарше меня. Фронтовик. Поскитался по стране и вернулся на родину: язык требует  постоянного обновления. А ещё мне близок язык Сергея Алексеева. Этот пришёл с севера. Очень интересный молодой писатель. У него язык богатейший, однако, с городскими вкраплениями. С. Алексеев одаренный и многообещающий писатель.

– Мне кажется, он обладает эпическим мышлением.

Да, с эпическим мышлением и добрым запасом народного языка. Сейчас в литературу приходит поколение тридцатилетних. Они скажут своё веское слово. Нынешним пятидесятилетним пришлось многое отстаивать, многое ломать в себе и вокруг, а эти идут с более спокойным взглядом на окружающее.

– В «Пороге любви» вы опубликовали большой поэтический цикл, лишний раз подтвердив ту истину, что все серьёзные прозаики начинали со стихов.

В молодости что кажется красивым? Стихи. На улицах девки песни поют стихи, частушки звучат стихи. Есть всё-таки в человеке, хотя он  и наполовину чёрт или зверь, а наполовину бог, стремление к гармонии, пусть и не осознанное. Есть такие состояния, которые прозой не выразишь. Эмоциональная напряжённость такова, что подчиниться может только стихам. И даже такой совершенный человек, как художник, мастер слова и то внутренний ритм, неожиданную музыку может выразить только через поэзию. Вот я пишу прозу двадцать, тридцать лет, и вдруг у меня такое состояние, такое ощущение действительности, что не могу передать иначе как через стихи.

 – Значит, вы до сих пор их пишете?

Я сейчас не пишу. Но был такой период до тридцати лет, когда писал увлечённо.

– Что же вам мешало  издать книгу стихов?

Просто нежелание. Я не считаю вправе издавать книгу стихов. Когда я включил в «Порог любви» поэтический цикл, то через него  показывал состояние своего героя. Это – одно. А когда выпускать под своей фамилией совсем другое. Писание стихов только факт моей биографии. И, хотя  я писал не очень удачно стихи, они организовывали моё мышление, упорядочивали мой ритм, заставляли работать над образами, искать аллегории...

– Это ощутимо  повлияло на вашу прозу. В том же «Пороге любви» меня очень поразило описание хода горбуши.  Обессиленная долгим странствием, рыба  рвётся исполнить извечный долг перед природой — продолжить свой род, а затем погибнуть. И как же зримо показали вы гибель той рыбы. Или описание смерти младшего брата, подорвавшегося на мине. Несколько раз я потрясался страшной правдой, переданной вами: мать  держит руку мальчика, а его жизнь медленно оставляет эту руку...

Это, наверное, потому, что и на меня самого смерть брата произвела чрезвычайное впечатление. Хотя до этого на моих глазах было немало смертей. Ведь война прошла через нашу Брянщину дважды. И случались часто ситуации, случаи, которые невозможно передать, ведь это будет уже и не литература и не сама жизнь. Это будет нечто такое, что разлагает человеческое сознание.

– Я вам рассказывал уже, что тоже был в оккупации, правда, мне было тогда только полтора года. И вот  однажды меня, бесчувственного, посиневшего, схоронили, то есть положили в гроб, но мать успела оттуда вынуть, хотя ей и не давали близкие, убеждённые в моей смерти. Трагедийная ситуация. И  потому я не мог без волнения читать ваш рассказ о смерти мальчика. Такая проза потрясает.

В «Пороге любви» как-то по-особому резко прозвучала ваша боль за судьбу народа. Вы едва ли не впервые в своём творчестве задумались над теми силами, которые мешают ему.

Все мы на определенном этапе своей жизни должны задуматься над тем, что происходит вокруг нас.

– Писатель, словно мать за своего ребенка, кожей ощущает беспокойство за народ.

Да, несомненно. Если быть честным и объективным, то, несмотря на все тяготы, которые испытывала наша литература в сталинские времена, во время всяческих компаний, пытавшихся вытравить всё национальное и навязать совсем иное, приручить народ  к убогому духовному пайку, как цыган приручал кобылу голодать и в то же время работать. И всё-таки, несмотря на мощное давление, в нашей литературе сохранялась сыновья тревога за судьбу народа. От есенинского жеребенка и «Я последний поэт деревни» до сегодняшних дней. Особенно она, эта тревога, усилилась в последние два десятилетия, когда сформировалась так называемая «деревенская проза». Она разная и по-разному поставила вопрос о народе. Куда он идёт, что с ним происходит, отчего ему плохо, почему возникли тревожные признаки увядания его и обнищания душой. Кто-то должен сказать всю правду. Почему такой большой, такой талантливый народ должен бороться за своё существование чуть ли не на грани исчезновения? Что за силы, противоборствуют ему в стремление идти своим путём? А в литературе всегда были тысячи шелкопёров, но были и  писатели, несущие тревогу, как Пушкин. Помните, в «Борисе Годунове» сидит монах и пишет: «...ещё одно, последнее сказанье...» И ведь он был убеждён, что грядущее разберётся в Годунове и  воздаст ему за всё. И у нас так  быть должно.

– Для меня до сих пор критерием правды служит пушкинская замета в его дневнике «Праздников (по поводу рождения царского наследника. А.А.П.) будет на полмиллиона. Что скажет народ, умирающий с голода?»

Да, нужно задумываться над тем, что происходит сегодня. Не хотелось бы, чтобы всё вылилось только в слова, в шумиху. На жизнь нужно смотреть с трезвой точки зрения. Я человек поживший. Я видел многие реформы. И сводили со двора, и вырубали сады, и ликвидировали сёла, и объединяли колхозы... И множество других вещей, в  которых нужно сегодня трезво разобраться. Очень хорошо, что перемены начались. Считаю, хорошо, что начали всерьёз задумываться над тем, почему страна наша с таким работящим, талантливым народом не может сама себя прокормить, не может  обеспечить себя хлебом. И если стали задумываться это уже неплохо, это уже ключ к дальнейшему движению, к новым поискам и новым переменам.  А задуматься есть над чем. Такая огромная страна, а планируем только лишь до двухтысячного года дать всем отдельные квартиры. А почему бы не поставить вопрос проще: стройте! И я уверен, через два-три года все были бы в своих квартирах и имели бы свои дома. Нужно только помочь с материалами. Почему бы не использовать неисчерпаемую народную энергию, которая иначе снова понапрасну пропадет? Ведь главное в том, что имеется желание...

– Значит, нужно искать точки приложения гигантских сил, внутреннего резерва каждого из нас и народа в целом.

Цель у нас хорошая. Цель у нас, может, самая прогрессивная: чтобы человек стал человеком. И к этой цели можно идти разными путями. Не получится одним — пойдем другим... Попробуем сразу несколько, не надо направлять в какое-то лимитирование, загонять в какие-то шоры.

– Мешает инерция мысли?

Человек! Кто его познает? Все наши доктрины, все наши постулаты основываются на экономике, и редко учитывается фактор самого человека, его загадочная природа. Если мы не придём к ещё большей сдержанности в использовании ресурсов самого человека, к  выявлению его тёмных сторон, нас будут ждать ещё большие трудности. И, возможно, необратимые.

– И  здесь писатели могут сыграть свою важную роль исследователей и провозвестников.

Могут сыграть такую роль. И они играют, наверное. Но ведь истинных так мало.

– О современниках говорить непросто.

Мы ведь тоже не знаем, кто мы: ложные или нет. Только время покажет, а не награды, лауреатство, звания.

– Михаил Михайлович Пришвин не имел  ни одной литературной премии.

А сколько облауреатченных, либо наивысшими наградами освящённых ложились в могилу и сразу же исчезали из литературы...

– Они никому не прибавили энергии мысли, энергии духовной, энергии моральной, которая и создаёт подвижников.

Настоящий писатель духовный учитель народа. И всё  же, вопреки всему, остальные – тоже нужны. Для нашей страны у нас не так много писателей. Без культурного слоя, без перегноя высокая сосна не поднимется.

– А вам не мешает работать ваша известность?

Я не реагирую на это. Даже не знаю, так ли уж известен, чтобы говорить б этом. Дело в том, что в моей душе осталось много не высказанного полностью, более того  не высказано главное. И это знаю только я и могу сделать только я. Отсюда постоянное желание реализовать это  самое главное, что в тебе осталось, и чего ты не успел высказать по житейским причинам. Потому вся внутренняя жизнь направлена на эту работу. А внешней моей жизни для меня не существует. Я даже не люблю, когда мне об этом говорят.

– А как вы относитесь к тому, что пишут критики о ваших произведениях?

У меня довольно сложное отношение к тому, что написали  критики обо мне. Если серьёзно проанализировать, станет понятно, что всё это скольжение по поверхности. Время ещё не поспособствовало созреванию. Возможно, имеются другие, не зависимые от критиков, весомые причины, которые не позволили им достичь глубины осмысления...

– Знаю, что  вы долгое время работаете над новым романом. Завершен ли  окончательно ваш «Гонец»?

— Это вопрос опять связан с  окружающей жизнью, с тем, что происходит вокруг. Мы этого касались в недавнем разговоре. В нашей действительности что-то уже поменялось, что-то меняется, что-то будет ломаться. До какой степени дойдут эти перемены, пока что не понятно. Никто не может что-либо твёрдо утверждать, ведь это зависит от многих причин. Человечество подошло к какому-то очень опасному порогу не любви, а ненависти.  Мы не можем быть индивидуалистами, не можем сами по себе чувствовать, мыслить, двигаться. И потому это состояние неединства мира, изменение окружающей среды очень влияет и на то, что ты ещё вчера считал незыблемым. Пошли какие-то трещины, и  они уходят всё дальше в новых направлениях с новыми изломами. И это мешает поставить точку. И это заставляет моё сердце тревожиться за будущее...

Анатолий Парпара


 
Поиск Искомое.ru

Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: "Русская беседа"