На первую страницу сервера "Русское Воскресение"
Разделы обозрения:

Колонка комментатора

Информация

Статьи

Интервью

Правило веры
Православное миросозерцание

Богословие, святоотеческое наследие

Подвижники благочестия

Галерея
Виктор ГРИЦЮК

Георгий КОЛОСОВ

Православное воинство
Дух воинский

Публицистика

Церковь и армия

Библиотека

Национальная идея

Лица России

Родная школа

История

Экономика и промышленность
Библиотека промышленно- экономических знаний

Русская Голгофа
Мученики и исповедники

Тайна беззакония

Славянское братство

Православная ойкумена
Мир Православия

Литературная страница
Проза
, Поэзия, Критика,
Библиотека
, Раритет

Архитектура

Православные обители


Проекты портала:

Русская ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
Становление

Государствоустроение

Либеральная смута

Правосознание

Возрождение

Союз писателей России
Новости, объявления

Проза

Поэзия

Вести с мест

Рассылка
Почтовая рассылка портала

Песни русского воскресения
Музыка

Поэзия

Храмы
Святой Руси

Фотогалерея

Патриарх
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Игорь Шафаревич
Персональная страница

Валерий Ганичев
Персональная страница

Владимир Солоухин
Страница памяти

Вадим Кожинов
Страница памяти

Иконы
Преподобного
Андрея Рублева


Дружественные проекты:

Христианство.Ру
каталог православных ресурсов

Русская беседа
Православный форум


Интервью  
Версия для печати

Посох – образ праведного пути

В издательстве «ВЕЧЕ» вышла книга архангельского писателя Михаила Попова «Посох вечного странника»

В издательстве «ВЕЧЕ» вышла книга архангельского писателя Михаила Попова «Посох вечного странника»

           

– Михаил Константинович, в аннотации сказано: “В книге … “Посох вечного странника” прихотливо уместились времена и пространства многих земных эпох, а точнее сказать – более двух тысяч лет истории человечества”. Нет ли тут преувеличения?

– Как посмотреть… Начальное произведение новинки – притча “Путь к началу”. Время действия – строительство Вавилонской башни, Вавилон дохристианской поры. А концовка книги – роман “Час мыши, или Сто лет до рассвета” – уже за пределами истории человечества, потому что действие происходит после вселенской катастрофы, к чему так стремительно подвигает состояние нынешнего мирового общества.

Историкам, чтобы описать лишь одно событие, требуются тома и тома. Литератор обращается к чувствам человеческим, его инструмент – воплощённый в слове образ. Тут достаточно в буквальном смысле одного блика. Начинающим филологам как пример приводят эпизод из пьесы “Чайка”, где Чехов устами своего героя Треплева говорит о приёме беллетриста Тригорина. Он (читай сам Чехов) одним мазком показывает лунную ночь – на плотине отражается бутылочное стекло и мерцает тень мельничного колеса. Но это так, кстати. А вообще, образ – это удивительное явление.

В 90-х годах мне довелось состоять в переписке с Виктором Петровичем Астафьевым. Началась она с его доброго отзыва на мою повесть «Последний патрон», напечатанного в «Литгазете». Слово за слово – так и пошло. В 1993 году я обратился к нему с просьбой прислать что-нибудь для нового альманаха «Белый пароход», который затеял и редактировал. В ответ Астафьев послал главу из романа, над которым в ту пору работал, – “Прокляты и убиты”. Это сцена гибели солдата Финифатьева. Вологодский мужик – я почему-то его представляю братом беловского Ивана Африкановича, – он смертельно ранен. Сердце его сжимается, как слипшиеся капустные листья. Когда дошёл до этого образа, у меня аж горло перехватило, до того явственная и осязаемая картина предстала. Сердце, как слипшийся капустный вилок. Кровь из него почти ушла….Минуту назад Финифатьев вспоминал своих малых детушек, жену, дом… И вот… шепчет последние слова…

Я потому так долго об этом говорю, что надо отличать литературу образа от беллетристики – литературы современной, линейной и поверхностной. Она не исповедует те великие заповеди, которые были заложены нашими предшественниками, усилены до предела в 19 веке и подхвачены в 20 веке такими мастерами как Виктор Астафьев.

Настоящую прозу не будет преувеличением назвать молитвой. Книга Астафьева «Последний поклон», которую он писал всю свою жизнь, – это воистину благодарственная молитва Всевышнему, притом что там немало и драматизма. А роман «Прокляты и убиты» – это молитва поминальная. Писатель не мог уйти, не сотворив её, такую молитву. Это был его долг перед собратьями-окопниками – пропавшими без вести и убитыми, – дабы Господь простил им все согрешения вольные и невольные, ибо они, великие страдальцы, положили жизни свои за Родину.

– А что побудило вас писать свой драматический роман «Час мыши, или Сто лет до рассвета», включённый в эту книгу?

.

– Шла середина 90-х . Всё вокруг катилось на слом – все представления о праведной жизни, о заветах отцов и прадедов, о заветах Господних… Однажды в декабре – это, наверно, 96 год, – роман просто вывалился из моего окна, которое выходило на север, в кромешную тьму. Я заболел видениями этого исхода, это грядущего конца. К тому подвигала история последнего столетия. Я просто продолжил вектор. И вышло то, что вышло. Неразумная, безнравственная жизнь человейника, как определил философ Александр Зиновьев, обернулась вселенской катастрофой. Остатки, горстки выживших людей бродят по выжженной земле среди пепелища и гари. Элита где-то ещё в бункерах, а парии доживают своё в безысходности. Я довёл до конца это произведение, словно получил некое задание. Но до чего же подчас было тяжко об этом думать! Когда я завершил эту работу, мне чудилось, что душа моя насквозь пробита вселенским трезубцем и через эти дыры в меня хлещет ледяной космос.

Что в основе всех человеческих бед и катаклизмов? Всё та же Вавилонская башня. Люди, исполненные гордыни, спеси, чванства по-прежнему строят Вавилонскую башню, стремясь достичь неба, встать на уровне с Богом, а иные – и сместить Его. Таковых не много, но, как мы видим, путь человечества, определённый Господом, ныне гнут именно они, мостя кровавую гать, которая неизменно ведёт к катастрофе. Она уже разверзается, вселенская бездна…

Тяжело об этом думать, даже представить на миг. А каково описывать в

образах и долго жить в этом?! Но иначе никак. Чтобы попытаться хотя бы предупредить людей, которые, кажется, как никогда, похожи на беспечных и беззаботных детей, нужно, образно говоря, самому подержаться за оголённый провод. «Обратному отсчёту» я оставил пятьдесят лет. Двадцать уже минуло. Мало того. Сейчас у меня такое ощущение, что те сроки сдвинулись. Моя футурология всё больше обретает черты реальности. Нынче уже не говорят “Лишь бы не было войны” или “Лишь бы дети пожили”, как вздыхали наши матери и бабушки. Потому что уже перешагнули какую-то черту. Если Карибский кризис – это “пять минут” до войны, так условные стрелки показывали, то теперь одна минута, а может даже меньше. Уже корабли в Чёрном море трутся бортами друг о друга, так что искры летят. Отвратительно! Мало крови пролилось на нашей несчастной земле?! Дьявол жаждет новой…

Однако оптимизма я всё-таки не теряю. Не случайно последнее слово в этом романе “Надежда”, и выделено оно прописными буквами.

– А название книги чем обусловлено?

– Посох – это тоже образ: образ пути, пути вечного, пути одного человека, пути человечества, пути христианского – здесь много «прилагательных». Все произведения – и притчи, и рассказы, и новеллы, и повести, и вот роман – отражают разные стадии пути, ипостаси его. О том свидетельствуют и гнёзда, в которые они находятся: “Обретение пути”, “На росстанях”, “Перекрёсток”… Всё, что связано с дорогой, путём, с земным, с человеческим, с бытийным – прежде всего. Меня именно это интересует – бытийная сторона человека. Уже тот возраст, когда о быте вспоминается только по необходимости. Была бы возможность – жил бы где-нибудь в глуши на берегу озера или реки….

– А если подробнее об одном таком гнезде…

– В разделе “Обретение пути” – три произведения. Главный персонаж повести “Красно солнышко”, наверное, очевиден – креститель Руси Владимир Красно солнышко. Затем небольшая новелла, посвящённая Зосиме Соловецкому, святителю северному. И ещё одна повесть, совсем недавно написанная, – “Смирительная рубаха”. Повесть свежая, не буду раскрывать о ком она, чтобы сохранить интригу для ещё не читавших. Разные времена, разные характеры. Но все эти произведениях объединяет одно – христианский опыт, тот самый незримо-зримый православный посох.

– Вы помянули о новой работе. Она единственная – такая?

– Совсем новых произведений в «Посохе…» несколько. Помимо «Смирительной рубахи», повесть “И приидет день” – это в другом уже гнезде. А ещё – “Обол” – это последняя повесть, написана только-только, и она нигде вообще не печаталась, сразу попала в переплёт. Причём как? Над книгой в издательстве уже шла работа. Я, завершив и дав немножко “отстояться” этой повести, показав корректору, после обратился с просьбой сделать вставку. Редакция издательства пошла навстречу.

– Как, интересно, приходят к вам сюжеты?

– Чаще всего именно через образы. Роману «Свиток» предшествовал образ исполинского древа, несоразмерного с земными представлениями. Так в полусне-полуяви, когда я пережидал дождь, хоронясь под елью, возник образ Михайлы Васильевича Ломоносова. Что характерно – это было в деревне. Этот да и многие другие образы и сюжеты явила родная почва, земля пращуров, с коими существует незримая связь. Убеждён в этом.

И ещё одно хочу отметить. Узловые творческие мгновения приходились на концовки десятилетий. В конце 50-х состоялся главный урок в моей жизни – я написал школьное сочинение, точнее изложение, которое было признано лучшим среди одноклассников. Взрослым умом понимаю, что так Господь наметил мою жизненную планиду. В 69-м меня пригласили в штат Северодвинской городской газеты, и я стал профессиональным журналистом. В 79-м после прочтения тетралогии Фёдора Абрамова «Братья и сёстры» я взялся писать свою деревенскую повесть «Арап – чёрный бык», с которой и началась по-настоящему моя проза. 1989 год – повесть «Последний патрон». На неё обратил внимание Виктор Петрович Астафьев, который сказал доброе слово об этой работе в «Литературной газете». По существу, Астафьев и принял меня в Союз писателей СССР. 1999 год – приступил к роману «Свиток». Писал его семь лет. К концу следующего десятилетия получил за эту этапную для меня книгу ряд наград, в том числе Международную премию имени М.А.Шолохова. 2019 год – несколько важных литературных событий, в том числе предложение из московского издательства «ВЕЧЕ».

– В аннотации упоминается «мистическое послевкусие»…

– В свои 23 года я отправился странствовать по Руси. И вот на Байкале увидел отчаянную ныряльщицу. Среди ночи со скал /она прыгала в темень, /то ли в мифах плескалась, /то ль купалась во времени… Это мои тогдашние стишата. С тех пор, а может, и раньше я тоже люблю плескаться в мифах.

Мифологией пронизана вся отечественная и мировая словесность, именно литература, а не беллетристика. Взять из того, что я читал. Само собой, «Капитанская дочка» Пушкина, предметнее – сказка-притча про орла и ворона, одухотворённо воздымающая это произведение над бытом. А «Тарас Бульба» Гоголя – просто мифологический пир. Далее «Пан» Кнута Гамсуна – роман, который связался в моём восприятии с мистической графикой начала ХХ века, с полотнами Чюрлёниса. А уже в более близких к нам 70-х – «Сто лет одиночества» Маркеса, чудо которого нарекли «магическим реализмом». Далее «Царь-рыба» Астафьева, «Прощание с Матёрой» Распутина, «Другое небо» Кортасара, «Библейские повести» Лагерквиста и, как, может быть, странно в этом ряду, – тетралогия «Братья и сёстры» Абрамова…

Абрамов, мой земляк, наставил меня на памяти детства, деревенское бытие, в котором я обретался первые семь лет жизни. И ту повесть, с которой веду отсчёт своего скромного творчества – «Арап – чёрный бык», я писал под его влиянием, однако же держа на уме и иное. Ещё не ведая о том самом термине «магический реализм», главным персонажем повести я сделал могучего быка Арапа, которого явила на свет в годы войны, словно вытолкнув из своих недр, мать-сыра земля. Живая плоть и одновременно символ народного горя и народных чаяний; надёжа и опора деревни и одновременно жертва беспощадных партийных установок – вот, что такое этот бык, явившийся мне из переживаний и видений моего детства.

Бытописательство – не моя дорога. Обилие бытовых мелочей, чем грешат произведения современников, на мой взгляд, не создают картины бытия, а только дробят, размывают её. Не от любви, любования это зачастую происходит, а от неспособности выбрать точную деталь, точный образ. И если у бытописателей Х1Х века это воспринимается как новаторство, то нынешнее «мелочение» выглядит по меньшей мере архаикой. Диагноз такому восприятию и его словесному отражению поставил большой русский прозаик, наш земляк Владимир Личутин – «фасеточное зрение». Таким зрительным бредешком не уловить время. Глобальность бытия подвластна только мифу, мифологии. Небольшая притча с мистической недоговорённостью, по-моему, больше скажет о Божием мире, чем многостраничный бытовой роман, ибо она, как линза, концентрирует суть и сводит все житийные лучи в горячую, обжигающую точку.

Да не сочтут это за нескромность, в качестве иллюстрации приведу несколько таких произведений из новой книги: «Встречный марш», «Ячея», «Прогон»… И, конечно, уже упомянутые новые повести.

– Несколько слов о литературном языке…

– За всех отвечать не стану. Тут можно впасть в уныние. Скажу о себе. Для меня язык очень важен. Каждое произведение, каждую повесть и даже рассказ я стараюсь писать особым языком, своим, органичным тому месту, тому времени, о котором идёт речь. Не всегда, наверно, это получается, тем не менее, старания прилагаю.

Возьмём историческую прозу. Не могу читать исторических произведений, написанных современным языком. Мне они кажутся ходульными, неискренними, они не передают духа эпохи. Только язык соответствующей эпохи может погрузить читателя в то время, в то житие.

Вот повесть «Красно солнышко». Образ князя Владимира меня увлёк прежде всего тем, что совсем в юные лета он был отправлен своим батюшкой Святославом править на Новгородчину – материнскую землю Русского Севера. Как передать дух, самобытность вотчины? Прежде всего языком, близким той эпохе. Я писал без словаря. Это тот случай, когда ты, словно пловец среди стихии: воздымет она на гребне волны или утопит? Я обратился к своему детству, к памятям деревенским, к языку матери, бабушки, деда, то есть к генетическим сокровищам. Писал без натуги, не вымучивая слово за словом, словно оседлал ту попутную волну. И что важно подчеркнуть – без словаря. Уже в конце озаботился и обратился к древним словарям. И что на поверку оказалось? Я допустил одну принципиальную ошибку и две незначительные погрешности. О чём это говорит? О том, что, видимо, мне удалось войти в воды того времени.

 Недавно эта повесть была напечатана в иркутском журнале “Сибирь”. Прочитав рукопись, главный редактор мне написал, излагая мнение редколлегии, дескать, надо бы словарик представить. Я возразил: ведь я-то работал без словаря, и всё делал, чтобы подсобить читателю: перед тем, как в тексте появится какое-то «тёмное» слово, это образ высвечивается предшествующей сценкой. Читатель не идёт вслепую, без брода. А потом, войдя в эту стихию, и сам уже вполне свободно плывёт, потому что срабатывает генетическая родовая память. Сами читатели таким опытом делились. И благодарили. Ведь открыли в себе то, о чём и не догадывались…

– Бывают ли в вашей прозе эксперименты?

– В «Посохе…» есть рассказ “Прогон” – его действие происходит в театре. Но эксперимент ли это? Скорее, форма, органичная поставленной задаче. Две группы артистов с обоих крыльев сцены, и ещё одна группа – в зале. И вот идёт перекличка разных эпох – пушкинской, современной – 21 века, а в центре заседает партийная комиссия 20-го века, которая принимает новую пьесу. Мне было так интересно с этим материалом, что иногда хохотал, представляя, как всё это можно разыграть. Но возьмётся ли какой режиссёр, чтобы действие шло одновременно в трёх точках? И где посадить тогда зрителей? Сверху, снизу, сбоку? Притом перед нами не комедия, речь идёт о вещах драматических, даже трагических по-своему. Пушкинские времена – это 1829-й год, здесь проходит мысль о том, что сюжет “Ревизора”, который Пушкин предложил Гоголю, по свидетельству самого Гоголя, имеет начало в Архангельске, ни больше, ни меньше. А Пушкин получил его от своего приятеля, стихотворца Филимонова, который служил тогда в Архангельске гражданским генерал-губернатором. Такой вот закручивается сюжет. А поскольку тема “Ревизора” остаётся актуальной во все времена, как тогда, так и ныне, это особенно меня увлекло. Вообще, об этой вещи трудно говорить, потому что лучше её читать, а ещё хорошо бы поставить. Но поставят ли когда – не представляю.

– И тут, отталкиваясь от эксперимента, логично спросить про тенденции в современной литературе, про постмодернизм, про «новый реализм», про другие поиски в литературе.

– Что касается постмодернизма, мне кажется, это мёртворождённое дитя. Он зачах, едва народившись. К тому же явление сие вовсе не новое. И в 19 веке и в начале 20-го были смехачи и пересмешники, которые ёрничали над святоотеческим и классическим словом. Многие из них плохо кончили. Глумление над словом не проходит бесследно. Ибо это материя Бога.

 На книжных полках сейчас много всего. Есть модерн, оккультная литература, фэнтэзи. Меня это не интересует. Я по-прежнему предпочитаю Пушкина, Гоголя, Чехова…Раз в год, а то и чаще мне необходимо перечитать «Капитанскую дочку», «Тараса Бульбу», чтобы воскрылить русским духом. А открою чеховскую «Степь» и опять не оторвусь, пока не перечитаю, такая магия исходит от этого творения.

            Что касается современных литературных тенденций, то многое, увы, происходит со знаком «минус». Расплодилось неимоверное количество графоманов, которые мнят себя классиками и плодят себе подобных. Наши края, увы, не исключение.

 Радует то, что по-настоящему талантливая молодёжь появляется – земля поморская, внешне скудная, по-прежнему рождает талантливое слово. Чтобы познакомиться с нашими молодыми поэтами и прозаиками, надо обратиться к журналу «Двина», который вот уже два десятка лет я редактирую, – третий номер каждого года мы традиционно посвящаем произведениям молодых.

 – А у вас дело к юбилею… Как думаете встречать?

– Юбилей через год… Мне грех жаловаться на свою творческую судьбу. Пусть малыми тиражами, но вышли практически все мои произведения. Полдюжины Всероссийских премий, четыре Международные премии. Пора подводить итоги. Я подготовил и даже сверстал и переплёл, несколько томов своих сочинений. Хотелось бы, чтобы к юбилею они вышли, я бы охотно подарил их библиотекам области. Кстати, когда готовился к выходу роман «Свиток», областная администрация той поры проплатила половину тиража, и книги эти я передал нашей главной библиотеке, которая распространила их по области. Потом чуть не год ездил с по районам с презентациями. 

Беседу вела Анна Калиниченко (Архангельск)


 
Поиск Искомое.ru

Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: "Русская беседа"