На первую страницу сервера "Русское Воскресение"
Разделы обозрения:

Колонка комментатора

Информация

Статьи

Интервью

Правило веры
Православное миросозерцание

Богословие, святоотеческое наследие

Подвижники благочестия

Галерея
Виктор ГРИЦЮК

Георгий КОЛОСОВ

Православное воинство
Дух воинский

Публицистика

Церковь и армия

Библиотека

Национальная идея

Лица России

Родная школа

История

Экономика и промышленность
Библиотека промышленно- экономических знаний

Русская Голгофа
Мученики и исповедники

Тайна беззакония

Славянское братство

Православная ойкумена
Мир Православия

Литературная страница
Проза
, Поэзия, Критика,
Библиотека
, Раритет

Архитектура

Православные обители


Проекты портала:

Русская ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
Становление

Государствоустроение

Либеральная смута

Правосознание

Возрождение

Союз писателей России
Новости, объявления

Проза

Поэзия

Вести с мест

Рассылка
Почтовая рассылка портала

Песни русского воскресения
Музыка

Поэзия

Храмы
Святой Руси

Фотогалерея

Патриарх
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Игорь Шафаревич
Персональная страница

Валерий Ганичев
Персональная страница

Владимир Солоухин
Страница памяти

Вадим Кожинов
Страница памяти

Иконы
Преподобного
Андрея Рублева


Дружественные проекты:

Христианство.Ру
каталог православных ресурсов

Русская беседа
Православный форум


Подписка на рассылку
Русское Воскресение
(обновления сервера, избранные материалы, информация)



Расширенный поиск

Портал
"Русское Воскресение"



Искомое.Ру. Полнотекстовая православная поисковая система
Каталог Православное Христианство.Ру

Интервью  
Версия для печати

Путь современного писателя к Истине пролегает через скорби…

На вопросы литературоведа Владимира Педченко (Армавир) отвечает писатель Вера Галактионова (Москва)

Вопрос: Есть мнение, что имя, данное человеку при рождении, во многом определяет его дальнейшую судьбу. Вера Григорьевна, есть ли у Вашего имени своя предыстория и отразилось ли оно как-то на Вашем характере, жизни и поступках?

В.Г.: Мне приходилось читать, что имя и путь человека связаны меж собою отнюдь не случайным образом. О философии имени, о значении имени писали многие − П. Флоренский, А. Лосев. Обращала внимание и на то, что при крещении младенцев в иных случаях предложенное родителями имя «не утверждается», а указывается другое, хотя по Святцам подходят оба. Но для меня это − тайна, расшифровке не подлежащая.

Для литературного героя имя подбирается мною методом проб и ошибок. Определённый образ и определённый характер часто противится тому имени, которым ты обозначаешь героя поначалу.   Пробуешь вести его с другим именем, опять возникает некое внутреннее противоречие, которое говорит о несоответствие имени поступкам героя. Зато когда всё совпадёт, работа движется значительно успешней, и остаётся только удивляться, какие новые ассоциативные связи возникают сами собою, и новые смыслы оказываются в подтексте написанного словно бы не преднамеренно. А почему персонаж Николай не поступает так, как поступил бы персонаж с именем Кирилл − тайна...

Со мной было просто, я сентябрьская, внучка бабушек − Веры и Надежды. Меня окрестили сразу после рожденья в церкви г. Сызрани. Замечала, что у людей раннего крещения верование более спокойное, без того экзальтированного рвения, которое невольно прослеживаешь у знакомых, крещённых в зрелом возрасте. «Ранние» как-то устойчивей, больше полагаются на милость свыше, но иногда это граничит у нас с беспечностью. «Поздние» совершенствуются семимильными шагами, но они оказываются ближе к серьёзным срывам и к тем кривдам, которыми чревато магическое отношение к христианству. Срок крещения влияет на жизненный путь безусловно.  

Меня назвали по имени бабушки умершей − отцовской матери, погибшей молодою в заключении, при репрессиях первой четверти ХХ века. А живая, сельская бабушка, Надежда Александровна, уже меня воспитывала. Она была крестьянского рода, очень богомольна, очень грамотна, очень порядочна. Учила молиться и читать церковно-славянские книги с дошкольного моего возраста − будто спешила вложить необходимые знания, боясь не успеть. У неё было ревматическое сердце. Просыпаясь, ночами я видела горящую лампаду и бабушкино стояние перед иконами, и слышала тихое чтение по старо-отеческим книгам. Я засыпала снова, а   она всё молилась. Мне боязно даже представить, какой бы могла быть моя судьба без её тихих, строгих поучений...  

В отдельном от родителей моём проживании никакой особой интриги не было − мои родители люди весьма достойные, никто от меня не отрекался и не бросал. Но все обстоятельства тогда складывались единственно возможным образом − что жить мне надо было с драгоценной любящей бабушкой моей, а с отцом и с матерью − гораздо в меньшей мере.

Надо сказать, что крестить в церковь меня отнесли украдкой от отца. Он никогда не был коммунистом, скорее наоборот. Но в те времена на словах он решительно отрицал существование Бога: «Если бы Он был, с нами бы всего этого не произошло». И относился к иконам... неприветливо, словно чего-то им не прощая. Невинно пострадавшие родители, сиротское детство − горя ему и его беспризорным братьям   выпало столько, что я до сих пор не могу об этом писать: слишком тяжело...   Для моей глубоко верующей бабушки «безбожные» слова отца моего были страшны и невозможны, хотя в самом   его отрицании Господа настоящего отрицания, думаю, не было. Скорее всего, это было такое выражение очень глубокой и горькой боли за своих потерянных близких, той особой боли, которая располагается далеко за пределами отчаянья. Отцовская душа, раненая с детства, плохо заживала. А он был ещё к тому времени и человек отвоевавший, трижды горевший в танке − и трижды чудом не сгоревший в трёх страшных кострах... Но умер отец мой мирно и не так давно, уже перед смертью исповедовавшись и причастившись. Сам попросил позвать священника... Он старался очень правильно и трудолюбиво жить, мы никогда не видели его пьяным или сквернословящим... Однако бабушка по материнской линии приложила в своё время определённое усилие, чтобы я   жила − при ней. Она меня не отдавала.

А две младшие мои сестры, Света и Марина, вырастали уже при родителях, при воспитании, можно сказать, атеистическом. Но их поступки часто бывали добрее, чем мои, и выглядели иной раз куда более христианскими. Так что, мне трудно судить, что есть имя человека и что есть предопределённость в судьбе его и характере. Очень тонкие связи действуют в мире. Но это − над нами. Тут лучше   наблюдать, воздерживаясь пока от выводов...

Священникам открыто многое из того, что мы не способны постичь, а если станем истолковывать на свой лад, то истолкуем, скорее всего, превратно. Людям чистой жизни открываются наверно некие глубинные смыслы на этот счёт. Но таковые нам ничего не скажут: мы находимся с ними в разных диапазонах понимания...

Вопрос: Владимир Бондаренко относит Вас к писателям-«одиночкам». Как Вы относитесь к такому и подобным определениям?

В.Г.: Имеет право. Все имеют право на своё мнение... Определение, вероятно, не лишено оснований. С моим самоощущением оно в чём-то совпадает. Да и с позицией тоже... Человек клана, человек партии не свободен от задач клана и партии. Художник при этом частично теряет свою самостоятельность. Да, в стае проще жить, особенно в Москве, городе группировок. Но Москва группирует, а затем возносит людей определённых качеств, которых во мне, вероятно, не обнаруживается.

В этом нет нового. Многие писатели не совпадали с городами, с режимом, с временем. Вспомним трагическое несовпадение с Москвою Константина Воробьёва... Марина Цветаева любила Москву неистово, но разбилась именно об этот город. Иван Цветаев оставил Москве великолепный музей. А Москва пожалела каморки − даже не для великого поэтического таланта России, а просто − для дочери его. На мой взгляд, город, особенно столичный, требует от писателя чрезмерно большой душевной гибкости... Но вот Алексей Николаевич Толстой совпал − и с городом, и с эпохой. Многие из Толстых, не зависимо от рода деятельности, в самые разные века удивительно хорошо совпадали с властями и нововведениями. Это − у   кого как...

В Литературном институте имени Горького очень талантливым был наш курс. Но без московских издательств состояться в литературе почти невозможно, а столичная жизнь их не вместила. Из современной литературы выпали самородки. Пропавший курс, за исключением единиц...  

Вопрос: В литературных и окололитературных научных кругах уже в течение довольно долгого времени ведутся серьёзные споры о том, вправе ли художник слова использовать и по-своему интерпретировать библейские темы и сюжеты...

В.Г.: Литература отражает, в той или иной мере, судьбу страны и судьбы людей, живущих именно в данной стране, не в какой-то иной. Литература показывает борьбу идей, смыслов, заблуждений, прозрений, предательств, подвигов, представлений. Так ведь? И Россия − страна религиозная. Как же вы сможете отразить происходящее в ней, изъяв из России − Бога?

Да и говорение души писателя, если она − православная, как с этим быть? Стерилизовать души художников?

Значит, всё дело − в мере: что-то художнику можно, что-то нельзя. Предостережение всем нам дано самое суровое в заключительных строках «Откровения Иоанна Богослова». Это − прежде всего. Во-вторых же − здесь надо бы договориться о том, что считать интерпретацией. Как это мы переводим с латыни? Если как посредничество, в этом опасности для художника меньше: художественная литература − лишь самая низкая и довольно шаткая ступенька к религиозно-философским трудам, созданным великими подвижниками Православия. (Аскетизм их земной жизни при этом − не случайность и не прихоть). А уж вершина всего этого − Библия...   Но вернёмся к художественному посредничеству: да, ступенька, но − шаткая. Да, шаткая, но − ступенька...

А вот интерпретация как истолковывание, то есть толкование − это вообще не предмет литературы. Художественным вольностям здесь, как в иконописи, нет ни малейшего места... Споров будет меньше, если учёные определятся с терминами для начала.

Мои установки крайне просты, они ортодоксальны. Библейские тексты незыблемы, в них даже пробел меж словами несёт свой великий смысл, часто − непостижимый для нас. Здесь ни слова, ни знака менять нельзя − иначе сразу же рушится сама картина мироздания, а великие смыслы бытия искажаются до абсурда. Ну, не величайший ли поэт ХХ века, не замечательный ли мыслитель − Юрий Поликарпович Кузнецов? Мне он представляется поэтом, соответственным самой России. Однако стоило ему сместить в своей поэме «Путь Христа» только очерёдность евангельских событий, и посмотрите, какие искажения пошли по всему этому произведению. У него первыми приходят на поклонение к новорождённому Христу − волхвы. Такого быть решительно не могло.

Волхвы − учёные люди. А люди книжного знания идут к Истине (Богу) путём окольным, крайне утомительным − издалёка, через чтение, вычисления, через мёртвую пустыню, через царский дворец − дворец Ирода, по звезде. Долго, очень долго идут... И лишь пастухи − сельские труженики, люди скромного быта и знания природного, не искажённого научным мудрованием, они изначально находятся рядом с Истиной (Богом). И пред Богом первые − это они. Истина открывает себя гораздо быстрее и вернее пастухам, чем книжникам и мудрецам. И вот, у Юрия Поликарповича всё это поменялось местами, вероятно − невзначай, потому что не в каждом Евангелии эта очередность прописана. Но она чётко проступает при сравнении всех четырёх, канонических... И если бы даже мы высчитали по секундам, по метрам, сколько времени, через какое пространство шли к младенцу Христу те и другие, мы бы увидели с точностью математической это соотношение: витиеватость, огромную геометрическую протяжённость книжного пути к Истине − и, соответственно, краткость пути тех, кто прост сердцем. Здесь же, по тексту поэмы, сразу нарушилась и математика, и хронология, перевернулся философский смысл происшедшего два тысячелетия назад. Исказилась картина бытия от одного лишь краткого невольного смещения: кто пришёл первым...

Это я говорю только к стати − о том, как все мы не убережены от искажений такого рода, если даже у величайших и мудрейших художников случается такое. Мельчайшая неточность в работе с библейскими сюжетами имеет последствия, простирающиеся очень далеко. Но Юрий Поликарпович был человеком огромнейшего дара, великого знания и трудолюбия, тщательного жизненного опыта, колоссальной начитанности. Чего же нам ждать от себя? Или от молодого литератора, который один раз прочёл одно из Евангелий, да и пошёл интерпретировать?

Художник и Истина − тема огромная. Решительно этого не утверждаю, но по некоторым наблюдениям выходит, что если пастухи изначально находятся где-то рядом с Истиной, волхвы бредут к Ней зигзагами, то путь современного писателя к Истине пролегает через скорби. Каждый новый виток скорбных испытаний открывает художнику чуть большее понимание. Очень на это похоже... Если же учесть, что вся полнота Истины пребывала здесь, на Земле, два тысячелетия назад, и во времени человечество удаляется от земной жизни Христа всё дальше и дальше, то как же мы в современности можем браться за такие задачи безбоязненно, бестрепетно?

Издержки этого пространственно-временного всё большего удаления довольно хорошо прослеживаются на произведениях религиозно-философского уровня. Посмотрим на тексты Аввы Дорофея (6 − 7 вв.), сколь они строго содержательны и чеканны, сколь отстранены от «я» автора. И посмотрим тут же на тексты религиозных мыслителей XIX века − В. Розанова, В. Соловьёва, П. Чаадаева. Труды вторых уже изрядно приправлены красотой собственного, человеческого играющего ума, то загромождающего, то размывающего сокровенные смыслы. Крупиц подлинного здесь обнаруживается меньше...

А уж художественная литература, которая, вся, в той или иной мере работает на красивостях − на метафорах, гиперболах, на вымысле, к ней и вовсе применять мерки совершенной достоверности невозможно. Художественность − это преломление. Это всегда − «немного не так, как в жизни». Потому от фотографии нельзя требовать того, что требуется от живописи, и наоборот. Но в слове нам дана сама Библия. Что может добавить к ней писатель − художник слова? Разве что популяризировать одну из тем с большою осторожностью и с большим риском для себя и для читателя...

Но попробуем представим себе живопись без библейских тем. Некоторые ревнители благочестия порадовались бы тому, что в искусстве нет тех работ Карла Брюллова, которые многих из нас раздражают, как излишне плотские. Однако тогда мы не увидели бы «Явление Христа народу» Александра Иванова. Да и картина «Христос в пустыне» Ивана Крамского не была бы создана. Хотя подлинная каноническая иконопись всегда будет   правильней всего, а,   следовательно, выше...  

Общее в литературе и в живописи − смотря кто пишет, и смотря как пишет. Но верное художественное произведение в русской литературе − это то, которое не вступает в противоречие со Священным писанием, а подводит к нему, хотя бы и не явным, опосредованным образом, иногда, возможно, неожиданным...

Вопрос: В начале Вашего первого романа «Зелёное солнце» ( 1989 г .) Вы рискнули изобразить современную Голгофу, в романе «5/4 накануне тишины» Вами дано довольно смелое изображение преисподней.

В.Г.: У меня совсем другое. Событий библейской давности в моей прозе нет, а значит, нет и вышеупомянутой интерпретации как толкования. Я решаю очень узкие задачи − показать переживания обычного, не библейского героя, отразить его представления о происходящем в его жизни, а не в библейском времени. И в романе «Зелёное солнце» лишь обозначен библейский отзвук в современности: если человек несёт в своей жизни свой крест, он может донести его и до своей, современной, Голгофы. В романе прописывается тема бытового, повседневного, мученичества − плохо осознаваемого, а то и не понимаемого нами. Оно, конечно же, совсем иное, чем у   священномучеников. У священномучеников − осознанное, в «Зелёном солнце»   − оно вынужденное и лишь пытается осмыслить само себя в эпоху советской власти. И пафос тех сцен в романе − намеренно, подчёркнуто условный, расплывчатый; его даже можно отнести за счёт разыгравшегося воображения героини... Это мой очень молодой роман. Но и он на пересказ Евангельских, давних, истинных, событий не посягает никак, ни в малейшей даже мере.

А что касается «5/4 накануне тишины» − посмотрите! Там ведь тоже нет «фотографии», описание не подаётся как достоверное. Оно − условно. Герой романа в помрачённом состоянии ума − не в реальности − видит отца в преисподней. И отец − сталинский палач − пытается оттуда указать ему пути исправления жизни! Я-то выписываю не канонический ад, а тот, который привиделся герою. И как выписываю? Намеренно − с приёмами гротеска: бесы там расхаживают все − в фуражках НКВД, и только волосатый огромный бес джаза явлен голым, всё время вихляющимся и с красным галстуком-бабочкой на шее. Таким ад представляется моему герою-меломану, страстному любителю джаза...

Конечно, от библейских давних событий неизбежно падает    некий отсвет и на нашу, современную, жизнь. Мало ли у современного человека ассоциаций с ними? А если эти ассоциации есть в его жизни, значит, они имеют место и в отражении жизни − то есть, в произведении художника. Ведь миропонимание мусульманина одно − и у него свои метафоры, свои сны, свои религиозные ассоциации, связанные, скорее всего, с сурами Корана. А миропонимание православного человека имеет другие особенности. Метафоры у человека с православными корнями будут немного иные, и сны иные, и тревоги. И как можно художнику говорить о душе героя, избегая темы его национальных и религиозных представлений о добре, зле, Истине?

Так можно дойти до крайне нелепого утверждения, что нынешний совершенный литературный герой должен быть человеком без религиозных представлений, ощущений, понятий, заблуждений, преодолений − то есть героем, лишённым религиозного мировоззрения полностью.

Вопрос: Какими религиозными и нравственными критериями должен, по-вашему, руководствоваться в данных случаях писатель, чтобы не впасть в ересь, чтобы его творчество сохранило созидательное, богоугодное начало?

В.Г.: Это знают священники. Писатели в этом никакие не учителя, а только люди с весьма подвижным и даже, бывает, разнузданным воображением. В силу этого каждый, даже самый великий писатель, пребывает пожизненно в зоне повышенного риска для своей души. И каждый вырабатывает свои приёмы самосохранения, другому, может быть, совсем не подходящие, потому что все писатели − очень разные люди. Приёмы же есть следствие личного, собственного духовного опыта, более удачного или менее удачного... Критерии − они в «Добротолюбии». Что к этому могут прибавить люди, работающие с вымыслом? Всё − там.

Но замечу на всякий случай: представлять дело так, что если герой произведения впал в ересь, то, значит, в ересь впал сам писатель, тоже неверно. Герой − это не автор, а иногда − даже его полная противоположность. А то одна дама с высшей учёной степенью, выступая, договорилась до того, что пороки героев «Маленьких трагедий» Пушкина приписала ему самому... Если посмотреть на труды классиков, у них иной литературный герой ходит по краю пропасти − впадает в ереси и выбирается из ересей. Бывает, что и разбивается, и душу теряет. Тех же хлыстов кто только не описывал, ничего общего с учением хлыстов не имея...

Даже святые отцы имели достаточно смирения, чтобы говаривать: «Как   живём? Встаём да падаем, падаем да встаём». В этом «встаём да падаем» и наоборот протекает жизнь любого человека, а значит и любого литературного героя. Нам же надо показывать жизнь в её многообразии...

Вопрос этот ваш довольно опасен. Мы же, на участке романа или повести, работаем с человеческими страстями. И спросить у санитара, который только что вышел из чумного барака, как не заразиться чумою,   пожалуй, немножко... смело. Может, этот санитар сам уже заразился. Ответит, всех научит − как, да и грянется тут же оземь, и помрёт от чумы на виду у всех.   

Вопрос: Василий Белов в книге «Тяжесть креста» приводит смелое утверждение: «Стремись быть лучше Толстого и Пушкина (только молчком), получится, быть может, не хуже, чем у Тургенева», ибо «величина и сложность художественного замысла помогают максимуму исполнения». Допускаете или допускали ли Вы когда-нибудь возможность подобной «конкуренции» с великими (и не очень) предшественниками?

В.Г.: ...Нет, никогда. Не-Толстой для того и создан Не-Толстым, чтобы быть Не-Толстым. И как это − быть лучше них? Толстой, даже если бы захотел, никогда не сумел бы написать ни одной страницы «как у Тургенева», не потому что он − лучше или хуже, а потому что не Тургенев. Не получилось бы ничего у матёрого Льва Николаевича. По том причине, что чувствует, думает, стрижётся, причёсывается и слышит Слово он совсем иначе. Для выполнения такой страницы Толстому пришлось бы для начала стать Тургеневым совершенно и во всём. Заболеть его болезнями, съесть лягушку и даже попасть в зависимость от точно такой же чернявой особы с прононсом... Человек, который только что косил траву, выполнит главу иначе, чем не косивший только что траву. А текст человека, посидевшего в парижском кафе, будет отличаться от текста того человека, который вернулся с московского кладбища.

Вряд ли творчество переводится в очки, голы, секунды. Потому и конкуренции в нём быть не может. Состязание одного художника с другим скорее будет похоже на состязание пловца с бегуном, шахматиста с пловцом, фигуриста с гиревиком...

Да и в сложности художественного замысла можно много лишнего накрутить − как раз из стремления «быть лучше». К примеру, одна молодая неудачная повесть, которую я не переиздаю, была уж так сложно мною задумана (в ней главным героем была массовка), что эта самая повесть год мотала меня, как мотает рыбака чудовищная загарпуненная рыба. И так, и сяк. А я всё недоумевала: труда затрачивается много, почему же коэффициент полезного действия в повести никак не приближается к «величине замысла»? Пока один опытный писатель мне не сказал: «Перестаньте её мучить. Она же давно готова. Опубликуйте вы её, чтобы от неё освободиться! Лучше в этих усложнённых параметрах всё равно не сделаешь, пусть остаётся, какая есть»... Находились, правда, добрые люди, которые эту повесть потом хвалили, но мне она служит укором: художественной ценности в ней мало.

Можно так раздуть замысел, что в итоге тяжелейшего изнурительного труда получится пшик. А простейший замысел, выполненный с чувством меры, может дать иногда неожиданно яркий результат. Но если   это   говорил Василий Иванович Белов, человек с чистейшим сердцем, то, возможно, я тут чего-то важного не улавливаю...

Состязательный тип мышления − он был, конечно, выработан советским образом жизни: догоним, перегоним, равнение на передовиков производства. И тут, скорее всего, в передовики производства попали Пушкин с Толстым... Василий Иванович − доброе дитя своего времени. Он − вечный сельский мальчик, выбивавшийся с самых низов, причём не ради себя, а с тем, чтобы быть большим, крупным, по возможности − даже великим выразителем дум односельчан и высоким защитником русского разорённого народа. Он, при маленьком росте, поднимался на цыпочки изо всех сил. И на своей ладони поднимал людские слёзы как можно выше − так, что они засияли над миром, и будут уже сиять вечно. В его-то миропонимании тут − всё верно. Но это − в его...

У меня же только огромная благодарность к великим писателям − тебе уже не надо решать те задачи, которые выполнены ими, а значит, можно браться за другое, ещё никем не изработанное. К Василию Ивановичу Белову благодарность большая. Русская литература, на мой взгляд, это − мозаика: если тебе предопределено положить в неё синие стёкла, зачем же ты будешь на это место всовывать красные − как у Маяковского, но только ещё краснее. Красные цвета и оттенки − не твои. Они не присущи твоему мироощущению.

Вопрос: Вера Григорьевна, Вы известны не только как самобытный писатель, но и как неординарный публицист. В чем Вы видите связь и в чем различие Ваших художественных произведений и работ публицистических? Кем Вы себя ощущаете более?

В.Г.: Чистым художником, конечно. Публицистика − гражданский долг. Это − как служба в армии. Воинская повинность. Иногда время требует от совести быстрого отклика, решительного действия сейчас, а не завтра. Тогда приходится идти на жертвы − отрывать силы и время от основного своего занятия.

А художественное произведение созревает долго. Случай, подобно песчинке, как в раковине, обрастает наслоениями, сюжет слагается по каким-то своим, кажется − природным, законам (хотелось бы так думать). Каждый замысел диктует свою форму. И даётся она не сразу. Но вечной загадкой остаётся вот это, чудесное: откуда оно берётся, то самое чувство, которое указывает пишущему: да, это не плохо, но надо делать совсем иначе. И опять − не то, не туда, не так... Но − вот! Найдено...

Ключ, тональность, ритмика − всё это каждый раз подбирается заново, соответственно новой теме, которая в одном форме становится блёклой, а в другой − запела вдруг, ожила... Иной же раз это чувство спит, не проступает въяве, и ты движешься по ложному следу, начинаешь портить жизненный материал. В конце же концов прерываешь работу совсем: либо состояние твоё не соответствует замыслу, либо время этой работы ещё не пришло. Так было с повестью «Большой крест», я начинала её писать, но работа стопорилась. Дошло до того, что изначальная рукопись просто потерялась при переезде.

Теперь понятно, что я слишком рано пыталась поднять эту тему. Но заново она написалась чётко и по-другому, совсем на ином дыхании, именно в то время, когда должна была прозвучать. Повесть вошла в некие вибрации с неожиданными событиями в жизни страны... И чудо, что она была вскоре напечатана, при всей её сложности. Прочесть, и понять, и опубликовать её мог лишь один главный редактор журнала в Москве − Леонид Иванович Бородин (как, впрочем, и роман «5/4 накануне тишины»). Вообще значение личности Бородина, для всей литературы эпохи перелома, чрезвычайно велико, это будет оценено позже, много позже. В то слепое, рваческое, ревнивое, безграмотное время многое из написанного могло бы без него не пробиться к свету вовсе...

Вопрос: Какое личное достижение Вы считаете самым важным в вашей жизни на сегодняшний день?

В.Г.: Личное? Сделанное только собственным голым «я»? В отрыве от всего? От опыта предков, доставшегося нам по наследству, в отрыве от достижений предшественников?.. Не знаю. Даже не припомню ничего такого, единоличного...

Наверно, лошади, которая везёт в гору повозку с камнями, очень сложно осознать, чего именно она достигла. Потому как вершина далеко и высоко, скрытая за облаками, а верстовых столбов по пути не обнаруживается вовсе... Она может только догадываться: если её так нагрузили, значит, эти камни для чего-то нужны − там, на верху. И дело лошади обыкновенное − смотреть под ноги, помнить, что слева пропасть, справа скала. Ступать так, чтобы не до крови тёр хомут. И не выпрягаться…

Вера Галактионова


 
Поиск Искомое.ru

Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: "Русская беседа"