На первую страницу сервера "Русское Воскресение"
Разделы обозрения:

Колонка комментатора

Информация

Статьи

Интервью

Правило веры
Православное миросозерцание

Богословие, святоотеческое наследие

Подвижники благочестия

Галерея
Виктор ГРИЦЮК

Георгий КОЛОСОВ

Православное воинство
Дух воинский

Публицистика

Церковь и армия

Библиотека

Национальная идея

Лица России

Родная школа

История

Экономика и промышленность
Библиотека промышленно- экономических знаний

Русская Голгофа
Мученики и исповедники

Тайна беззакония

Славянское братство

Православная ойкумена
Мир Православия

Литературная страница
Проза
, Поэзия, Критика,
Библиотека
, Раритет

Архитектура

Православные обители


Проекты портала:

Русская ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
Становление

Государствоустроение

Либеральная смута

Правосознание

Возрождение

Союз писателей России
Новости, объявления

Проза

Поэзия

Вести с мест

Рассылка
Почтовая рассылка портала

Песни русского воскресения
Музыка

Поэзия

Храмы
Святой Руси

Фотогалерея

Патриарх
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Игорь Шафаревич
Персональная страница

Валерий Ганичев
Персональная страница

Владимир Солоухин
Страница памяти

Вадим Кожинов
Страница памяти

Иконы
Преподобного
Андрея Рублева


Дружественные проекты:

Христианство.Ру
каталог православных ресурсов

Русская беседа
Православный форум


Подписка на рассылку
Русское Воскресение
(обновления сервера, избранные материалы, информация)



Расширенный поиск

Портал
"Русское Воскресение"



Искомое.Ру. Полнотекстовая православная поисковая система
Каталог Православное Христианство.Ру

Информация  
Версия для печати

Выпряженный

Рассказ

Степан Максимович, сухопарый мужичишко, одетым лежал на застланной немарким покрывалом кровати. С год я его не видел, и то показалось, ещё меньше он стал, сузился в плечах. Запали и почти сомкнулись и без того узкие щёлки глаз, доставшиеся ему по наследству от какого-то предка восточной крови, непрошеного пришельца той незапамятной, удалённой на сотни лет поры. Ссыхался Степан Максимович, как в окрестных лесках, по которым нынче я бродил, усыхают на корню не набравшие роста дубки, источённые червём и обсыпанные с самолета какими-то порошками, что после там быстро перевелась всякая вредная и безвредная тварь, и перестала расти, зеленеть поросль у дубового пня.

Зарыпела кроватная сетка. Кашлянул в пожелтелый жилистый кулак и привстал поздороваться. Ладонью свободной руки всё приглаживал и приглаживал кругами живот, будто пытался унять, утихомирить ворочавшегося там зверя. Поймав мой сочувственный взгляд, сказал:

– Желудок, клятый, расходился. Никакого спасу нету.

– Да. А что с ним? – Как водится, разговор и пошёл-повёлся о хворобах. Припоминались похожие случаи, названия лекарственных снадобий и трав, которые кому-то когда-то вроде рукой снимали боль, вылечивали раз и навсегда. Про мумиё Степан Максимович слыхал, но что-то не очень верил в него, статья в журнале «Здоровье» разубедила. Вернее, даже не верил не в мумиё, а в тех, кто его поставляет. «Намешают там навозу, поди-ка разберись. И суют по красненькой за комочек со спичечную головку. В Пятигорске в санатории был, видел этих лекарей». Отвары, прополис, мёд и всякие настои ему мало помогали. Под конец он и вовсе меня удивил, вытащив из-за подушки пластмассовый флакон заграничного редкостного лекарства, – которое, насколько мне известно, даже в крупных городах на аптечных прилавках не валяется, большей частью под ними лежит.

– Она, любая хвороба, скажу тебе – штука интересная, – говорил Степан Максимович.

– Желудком всю жизнь страдает, – вмешалась в нашу беседу жена Степана Максимовича – в летах, но с виду ещё при здоровье – тётка Ольга. Она поспешно отгремела чугунами, замела пол и теперь присела на табуретку. Степан Максимович только глянул на жену и продолжал начатую беседу.

– Мне счас за восемьдесят, а захворал молодым. С ней мы токо сошлись. В Ленинграде у брата жили – в комнатухе койку занавеской тряпишной отгородили, то и была наша хата. Она, – кивнул на Ольгу, – во вторую смену больше на фабрике работала, детей-то ещё не прижили. Приходила домой нерано. Раз дожидался-дожидался её, да и уснул с вечера, ухайдакался за день, плотничал на стройке. Часов в десять как кинусь – весь в поту, мокрый. И чувствую – желудок у меня в животе остановился, захолодел. Я его не знал до того момента, где он и привешен там. А тут сразу почувствовал...

Признаться, я сам не представлял, как может остановиться желудок. Сердце – вроде понятное дело. Степана Максимовича так встряхнуло – кровать коротко взвизгнула, будто он заново пережил ту чёрную минуту, а рука безостановочно одним и тем же круговым движением приглаживала живот.

– Вроде у меня кровь внутри остановилась, заледенело, холодом взялось. Кой-как поднялся, начал ходить туда-сюда, разминаться и пальцами надавливать, надавливать по больному месту. Потеплело, стало отходить.

Но боль не прошла, с того вечера я её и знаю. Как кой черт там схватил всё нутро в кулак – то сдавит, так что вот-вот оборвёт все жилы, то отпустит, тогда полегчает. – Степан Максимович закашлялся и полез шарить в затрёпанных карманах суконного двубортного пиджака старого покроя. Тётка Ольга не смогла смолчать, не воспользоваться этим минутным затишьем в разговоре.

– Возвернулись с городских заработков домой, в село сюда. У отца, свёкора моего, корова была, овец держал. Думали, на домашних харчах поправится Стёпа, а он так мучился, так мучился. В особенности – по весне и по осени. Как раз работа подходит, а его скрутит.

Тётка Ольга уселась поудобнее и махнула рукой.

– А как на фронт забирали, я так и сказала, не пропадёшь от пули, так хвороба тебя заест. – Она повернулась ко мне лицом, почти чистым от морщин, что редко встречается у сельских женщин в таком пожилом возрасте. Глянешь – и не поверишь, что тётка Ольга шестерых детей в люди вывела. А невзгод сколько пережито. На улице встретишь, всегда убранная, чистая одёжка на ней. И дома поспевает следить за собой: сейчас в свежевыстиранном платье, кофта бордового цвета с нашитыми узорчатыми карманами, дочери из города, наверно, привезли в подарок. Фартук, которым то и дело приходится подхватывать как тряпкой закопчённые кастрюли и чугунки, в который часто ссыпается картофельная шелуха и всякие объедочные остатки, – да мало ли чего перебывает за день в бабьих завесках, так вот у тётки Ольги он чист. Она и скроила его из немаркого тёмно-синего ситцевого куска, чтобы не так мазался. Повязала концы белого платка туже под подбородок, в который раз поправила прядь волос на лбу. Руки всё делали заученно, не могли улежать на коленях, пока хозяйка сидела. И слушать её было приятно. Говорила тетка Ольга, будто пела, растягивая гласные звуки.

– Прямо так и думала: не выживет Степан на фронте. Дома, как ни туго-бедно обходились, но всегда на столе и супчик, и молоко, и картошка. Всё свеженькое, всё к нужному часу. Бережется, бережется, подошёл август, уже обхватил руками живот, скрючит его всего.

– А на фронте за всю войну желудок у меня ни разу и не заболел, – перебил её Степан Максимович. – За все четыре года. – Сказал и поглядел долго на меня. – Только тут я заметил, что и без того длинный нос ещё больше заострился на его худом лице.

– Ел, как и все, что Бог пошлёт да батарейный повар в котелок подаст. Старшим в орудийном расчёте дослужился, сам знаешь, какой хохол без лычки, хлопцы мне свою водку стали сливать, начальник же. Напиваться – не напивался, батько к мерке по молодости приучил, но стакан гранёный, двухсотграммовый, осиливал безо всякого.

Степан Максимович после этих слов задрал вверх свой журавлиный нос, расправил плечи пиджака.

– Так вот, скажу тебе: хвороба – это штука интересная. И тут не в лекарствах, даже не в здоровье нашем, человечьем, дело.

Счас войну как припомню, жуть берёт. Страшнее, страшнее, – он долго подбирал подходящее сравнение, – всех домовых, коими в детстве нас всех стращают.

И за все годы те я токо полдня проболел.

В сорок четвёртом уже было. От Витебска по Белоруссии в грязь наступали. Местность там такая: почнёшь рыть окопчик, чтобы схорониться от обстрела, по колено выкопаешь – уже по щиколотку вода. Сидишь и черпаешь воду казанком, чтоб не подтопило. С неба снег за шиворот сыплется, а в сапогах вода чавкает. Как накроет точно огнём, немец он в любом деле аккуратен, так и сидишь по пояс в воде, а то и выше. Носа не покажешь. Тем более мой, – Степан Максимович хохотнул довольно.

– Подумай, хоть бы раз простудился или там чихнул. Сам себе удивляюсь теперь. Здоровьем ведь с малолетства слабоват. Чуть ноги промочил – уже сопли распускаю. Квёлый какой-то рос.

У Степана Максимовича потухла сигарета. Он пососал, посмоктал её – без толку, опять захлопал по карманам, разыскивая спички.

– И другие так держались. Про грипп, простуду вроде и понятия не было. У нас в орудийном расчёте и не ведали, что такое есть. Но приморила та грязь крепко. Пушки на себе приходилось волочить, снаряды.

Так вот – под вечер взяли мы деревню Старые Городищи. А впереди вроде как на бугре уже виднелись Новые Городищи – там немец ещё сидел. Стою я у хаты, у глухой стены, безоконной отчего-то с улицы, у нас дома больше заведено ставить окнами на улицу, а то, значит, другой порядок. Разглядываю я эти Городищи, а сам до того приморенный, одёжа на мне сырая, в грязи, на плечах не шинель – по чувалу зерна лежит.

– Поста-ра-нись, славяне!

Я аж испугался крика, отпрыгнул к этой глухой стене хаты. А мимо – запрудила всю улицу – колыхалась кавалерия.

– На вторую линию, пехота!

Хоть и в артиллерии числился, но задираться не стал. Просто нечего было и сказать – такие уж ухоженные все шли улицей: и люди, и кони. На хлопцах форма свежая, будто только-только обмундировали их. Ремнями вдоль и поперек перетянуты. Седла кожей свежей скрипят. А лошади статью – головы набок, гривы расчёсаны, теснятся, копыта высоко из грязи поднимают. Не идут, а пляшут. Конским потом таким своим, домашним запахло. Я хоть и хохол, но донской, и казацкая закваска есть. Дух перехватило. Гляжу и молчу. Кругом скалит зубы кавалерия, а я навроде того гадкого утяти – сказку слыхал? – по радио часто передают, да и этот, мультфильм показывают в телевизоре.

У меня уж и сил огрызаться недоставало. Только совестно отчего-то за то, что грязный и затрёпанный перед людьми и лошадьми стою.

Вторая линия – это обрадовало. Не тыл, конечно, но знаю: передышка малость будет. Немного отмоемся, отчистимся, отоспимся.

Только ввечеру у меня и на это духу не хватило. Морозить всего зачало. Выпросил у хозяйки, где пристали заночевать, рядюжек, тряпья разного – укутался и как в яму провалился. Под утро очнулся – не могу подняться, руки-ноги камнем взялись, жар у меня, всего палит. Пить хлопцы подали, когда рассвело, вставать стали. Попросил санитара разыскать.

Ждал. Ждал – не дождался.

Лейтенант наш заскочил в дом злой, гонял всех. И мне перепало.

– Выбрал время болеть. Позицию к бою готовим!

Вытурил из хаты. Кое-как доковылял к батарее. Меня уж пожалели, пушку хлопцы сами стали устанавливать.

– Копай себе окопчик! – заорал лейтенант.

Копаю. Лопатку заглыблю, а отковырнуть и выбросить землю не могу. Сроду со мной такого не было: согнулся и плачу. Одна думка: хоть бы не увидел никто, что плачу. Выкину на край горстку земли, утрусь рукавом; слёзы душат, глаза застят.

– Пошире копай! – кричит лейтенант. – Хлопцы себе не успевают отрыть.

Куда там мне копать! На штык сверху еле снял дернину. Встал на колени, чтобы дальше углубиться – и не распрямлю спины, не лягу. Дышать нечем. Одеревенел.

Тут и ахнуло. Не разобрал, куда он угодил первым снарядом. Свалило меня в неотрытый окопчик. Весь белый свет звоном взялся. На спине лежу, небо вижу, земля сверху на меня сыплется после каждого взрыва. И на тебе – сразу спокойно стало. Шевельнулось там, в голове: могилку сам себе выкопал, тут мне и всё, помираю, как человек. Я тогда одного боялся, чтобы не шарахнуло у орудия, и не валялся на куски раздробленным в поле – такого не хотелось больше всего.

Сколько прошло времени – не осознал. Чую, тормошит меня сверху наш лейтенант.

– Живой? А ну к орудию! – кричит самыми чёрными словами, какие только придуманы недоброй душой.

Разобрало зло и меня.

– Да ты хоть на том свете в покое меня оставишь! – кричу, а сам его посылаю туда же, и в бога и по за бога. Тут дошло: руки двигаются, сила есть. Подхватился я. Снаряд несу, хоть бы хны. Глянул за орудийный щит – господи, что же он, клятый, наделал. Перед нами от Старых до Новых Городищ ровная такая местность. Как на ладони кустики все видны, что-то колючее росло, похожее на наш глёд. Может, он глёд и был, его ещё боярышником называют.

Как глянул туда – к щиту пристыл. По всему полю смешал с землей людей и лошадей. Кони на трёх ногах кидаются, сшибаются друг с дружкой. Какие кони.

А о людях так и рассказывать – язык не поворачивается.

Закричал и я по-звериному. Хлопцы уже стали на своих местах. Начали мы месить железным огнем то Новое Городище...

Степан Максимович опять-таки замахал руками, чиркал спичками.

– Мне те кони о трёх ногах часто во сне видятся.

Сигарета не дымилась. Ругнулся.

– И натолкут же дряни, – повертел красивую коробочку в блестящей упаковке. – «Новость» называется. – Хмыкнул. – Ольга, что, такой стиральный порошок выпускается? – Уточнив, заключил:

– Действительно, не сигарета, а стиральный порошок. А я и не сообразил, чего хлопцы в лавке говорят продавщице, дай, мол, пару пачек порошка.

– Ты б лучше бросил своё курево, сосёшь её день и ночь, а потом за живот хватаешься. Врачи говорят – вредно.

Степан Максимович из-под бровей глянул на жену, будто камешек бросил. И ничего не ответил.

– Это в кино только артисты любят показывать, как снаряды рвутся, да как хлопцев у пушек землей заваливает. Динамик аж надрывается от звону – уши хоть затыкай, хоть не затыкай. А там, у орудия, не поймешь толком, как и кончается всё.

Чую, лейтенант толкает меня в бок.

– Стёпа, как здоровье? – Конопатое да курносое лицо то ли землей, то ли сажей перемазано, в крови, и зубы скалит. Отряхнулся я – ничего нигде не чувствую. То есть всё на себе чувствую. Ощупал руками, ко лбу ладонь приложил – не похоже на хворобу, здоров. В голове, правда, звон, так после такого не то, что звенеть будет.

– Степан! Степан! – слышу, зовут. – Иди земляков хоронить.

Узнал, что хлопцев, коноводов батарейных, они землянские, из-под Воронежа родом, вместе с лошадьми положило. Чуть в стороне от батареи хоронились, да и не убереглись.

Забрал я лопатку – и пошагал...

Помолчали. Сухо скребнула по стеклу колючая ветка белой акации, ветром пригнуло её прямо к окну.

– На войне некогда хворать. Другим была голова забита, – сказал ещё Степан Максимович. Рассказывал он, а руку от живота так и не отнимал. Дымил сигаретой, кашлял, а ладонью тёр рубаху.

– В больнице, у врачей давно проверялись?

– А что врачи? Топор бросил, на пенсию вышел. Выпрягли, оставил свой воз. Теперь и хворобам самый час липнуть.

Я ему говорил о полезном для желудочников витамине, о необходимом для желудка с его кислотностью капустном соке. Степан Максимович вначале заинтересовался.

– Витамин «у-у». Записать надо. Девкам сообщим, пусть разыщут. Там у них в городе знакомств много.

И сразу перевёл разговор.

– Ты счас в центр собираешься идти? – он глянул на стучавшие в углу ходики, отметил, – двенадцатый час уже. – Подтянул бережно гирьку, пальцем качнул маятник. Заторопился к столу и из картонной коробочки вытащил ровно сложенные рублёвки.

– И я с тобой.

– Не надо б выпивать, Стёп, – попыталась вставить слово тётка Ольга.

– Не тужи: придёт час – всё бросим.

Сухая держалась осень.

На улочке, что вела к сельскому центру, под ногами хлыпала, растекалась белая пыль. Ступаешь вроде по воде. Оглянешься – никаких следов.

Петр Чалый (Россошь)


 
Поиск Искомое.ru

Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: "Русская беседа"