На первую страницу сервера "Русское Воскресение"
Разделы обозрения:

Колонка комментатора

Информация

Статьи

Интервью

Правило веры
Православное миросозерцание

Богословие, святоотеческое наследие

Подвижники благочестия

Галерея
Виктор ГРИЦЮК

Георгий КОЛОСОВ

Православное воинство
Дух воинский

Публицистика

Церковь и армия

Библиотека

Национальная идея

Лица России

Родная школа

История

Экономика и промышленность
Библиотека промышленно- экономических знаний

Русская Голгофа
Мученики и исповедники

Тайна беззакония

Славянское братство

Православная ойкумена
Мир Православия

Литературная страница
Проза
, Поэзия, Критика,
Библиотека
, Раритет

Архитектура

Православные обители


Проекты портала:

Русская ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
Становление

Государствоустроение

Либеральная смута

Правосознание

Возрождение

Союз писателей России
Новости, объявления

Проза

Поэзия

Вести с мест

Рассылка
Почтовая рассылка портала

Песни русского воскресения
Музыка

Поэзия

Храмы
Святой Руси

Фотогалерея

Патриарх
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Игорь Шафаревич
Персональная страница

Валерий Ганичев
Персональная страница

Владимир Солоухин
Страница памяти

Вадим Кожинов
Страница памяти

Иконы
Преподобного
Андрея Рублева


Дружественные проекты:

Христианство.Ру
каталог православных ресурсов

Русская беседа
Православный форум


Подписка на рассылку
Русское Воскресение
(обновления сервера, избранные материалы, информация)



Расширенный поиск

Портал
"Русское Воскресение"



Искомое.Ру. Полнотекстовая православная поисковая система
Каталог Православное Христианство.Ру

Национальная идея  
Версия для печати

Михаил Лобанов. В ПРЕДЧУВСТВИИ ТЕМНОГО ЦАРСТВА

Опыт духовной автобиографии Часть II К первой части Помню, как в Литинститут пришел проститься с умершим проректором Александром Михайловичем Галановым Альберт Беляев, зам. заведующего отделом культуры ЦК КПСС. Они вместе работали в этом отделе, откуда и был переведен к нам Галанов (в начале 70-х годов). Представляя его коллективу Литинститута, секретарь Союза писателей СССР Сергей Сартаков подчеркнул, что он - русский. И потом, как-то в разговоре со мною Александр Михайлович зачем-то поведал мне, что у него русская семья, что-то доброе сказал о теще. Я слышал, что он не русский, это для меня значения не имело, я искренне уважал его, как порядочного человека. Потерявший на войне ногу, он старался не показывать вида, что значит для него ходьба на протезе, но страдания его выдавались капельками пота на лице, которое он часто вытирал носовым платком. Удивил он меня при первом знакомстве тем, что напомнил мне о моей статье в "Огоньке" к столетию со дня смерти Герцена, где я обошелся без цитаты из Ленина. Об этом мне говорил Иван Стаднюк, работавший тогда зам. главного редактора "Огонька", который не увидев в моем машинописном тексте знаменитой ссылки на Ленина, просил меня это сделать, повторяя: "Нас не поймут в ЦК". Цитату из Ленина дали во вступительной, без подписи заметке к статье. И все равно в ЦК "не поняли", "заметили", судя по напоминанию Галанова. Он был добрый человек. Один из руководителей семинара, живший за городом, Владимир Мильков, ныне покойный, оставил в электричке конкурсные работы абитуриентов, и за это можно было ждать увольнения с работы. Александр Михайлович мягко пожурил виновника (может быть, потому, что тот тоже бывший фронтовик) и уже не знаю как, но дело уладилось. Огорчен он был, когда узнал, что на моем семинаре был и беседовал со студентами Леонид Максимович Леонов, о котором он написал кандидатскую диссертацию. "Как же вы не предупредили, что придет Леонид Максимович!" - упрекал он меня, а я и не знал, что для него это так важно.

После небезызвестной статьи А. Яковлева "Против антиисторизма" в "Литгазете" 15 ноября 1972 года я еще не отошел от своего положения в Литинституте как изгоя, и вот на собрании партийной группы кафедры творчества выступает Галанов и предлагает выбрать меня парторгом кафедры творчества. Сидевший рядом со мной Евгений Долматовский даже вздрогнул от неожиданности. (Он еще "возьмет реванш", когда спустя десятилетие - после решения ЦК КПСС по моей статье "Освобождение" он набросится на меня на той же партгруппе как на допросе в ЧК - но об этом пойдет речь в своем месте). В качестве парторга я устраивал в общежитии Литинститута многочисленные встречи писателей со студентами. Кстати, и из партии я не выходил, оставался в ней вплоть до ее роспуска и мое партийное дело передали последним на работе, в то время, как работавшие в Литинституте секретари Союза писателей, вчерашние певцы коммунизма, помеченные государственными премиями, орденами чохом покидали свою вчерашнюю питательницу и дарительницу благ.

И вот мы прощались с Галановым, когда появился Альберт Беляев. Из группы людей, окружавших гроб, он, кажется, никого не заметил, кроме Григория Бакланова и, подойдя к нему, деловито спросил: "Встанем вместе?" На что тот отвечал: "Я уже стоял". И даже здесь, у гроба своего друга (каким он считал покойного) он не забывал, с кем ему следует встать в караул. Ну, конечно же, с кем-то только из них.

С Альбертом Беляевым я не раз встречался в ЦК КПСС, вернее приходил к нему по его вызову. Где-то во второй половине 60-х годов в отделе культуры ЦК собрались критики, члены редколлегии всех толстых журналов, выходивших в Москве. Хозяйкой кабинета, где мы собрались была Зоя Туманова, зам. заведующего отделом культуры, которая подошла к окну и обратилась к нам со словами:

"Мы всем показываем, какой отсюда открывается вид". Вид был действительно редкостной красоты: целое созвездие куполов, больших и малых, сияли под нами золотистым блеском, рождая праздничное чувство и в то же время какой-то странный контраст с учреждением, где мы находились. После этой фразы ни Зоя Туманова, ни Альберт Беляев за все время совещания не произнесли ни одного слова. Как выяснилось, собрали нас, критиков разных направлений, чтобы обсудить "состояние современной литературной критики", готовился на эту тему партийный документ (вскоре и был опубликован в печати краткий бесцветный текст "Постановления ЦК о литературно-художественной критике"). Отпуская нас, Альберт Беляев просил все сказанное каждым оратором изложить подробно на бумаге и принести ему. Когда я явился к нему со своим текстом, он быстро пробежал его и стал читать мне выговор за задержку. "Задание ЦК для члена партии - это приказ. И учтите - с вас строго спросится,если подобное повторится . Директор института мировой литературы Сучков отложил свой отпуск, чтобы в срок выполнить задание ЦК, а вы что, более занятой человек?" И выйдя вместе со мной из кабинета, шагая по-хозяйски по ковровой дорожке длинного коридора продолжал распекать меня, пока не свернул в нужный ему коридорный отсек.

В другой раз я был у Беляева по поводу моего письма к Л.И.Брежневу. А история этого письма была такова. В журнале "Огонек" (30, 1971) при тогдашнем главном редакторе А.Софронове была опубликована моя статья "Ценности народного характера". Тотчас же она вызвала злобную реакцию газеты "Комсомольская правда" (главным редактором ее был Б.Панкин, будущий министр иностранных дел России после августовского переворота 1991 года), которая напечатала 9 сентября 1971 года почти на полосу статью "Банные традиции" и "современная цивилизация" (подписанную фамилией А.Широкова). До этого я ни когда не обращался с письмами в "высшую инстанцию", но мне хотелось ответить "Комсомольской правде" на ее же страницах, а без поддержки ЦК этого сделать было невозможно. И вот я послал на имя Брежнева письмо следующего содержания.

"Генеральному секретарю
Коммунистической партии Советского Союза
товарищу Брежневу Леониду Ильичу

Дорогой Леонид Ильич!

Сознавая с полной ответственностью Вашу занятость, я не стал бы обращаться к Вам, если бы то, о чем я пишу здесь, не имело, на мой взгляд, не только принципиального идеологического, но и политического значения...

Поэтому я считаю возможным обратиться к Вам в связи со статьей в газете "Комсомольская правда" от 9 сентября 1971 года "Банные традиции" и "современная цивилизация", в которой речь идет о моей статье "Ценности народного характера" журнал "Огонек", N 30, 1971 г.).

Цель моей статьи "Ценности народного характера" состояла в том, чтобы способствовать воспитанию в молодом человеке идейно-моральных качеств, которые делали бы его достойным отцов, показавших примеры героического служения Отечеству. Именно поэтому я начал свою статью с характеристики облика таких людей, как Герой Советского Союза Юрий Бабанский, нравственные качества которого вобрали в себя эти социально-моральные ценности старшего поколения. Статья заканчивается размышлением о "подвиге нашего солдата, прославившего Отечество на весь мир". Всем нам, литераторам, должно быть ясно государственное значение этой проблемы - воспитание морально здорового молодого человека, готового в грозный для Родины час мужественно выполнить свой гражданский долг. Будет ли это Юрий Бабанский или тот "интеллектуал-скептик", который выискивает себе "интеллектуальное" право освобождать себя от гражданских обязанностей. В связи с этим я вынужден был выступить против ряда явлений в современной литературе и критике, которые могут нанести серьезный ущерб делу патриотического воспитания и особенно воспитанию нашей армии. Я, например, совершенно не сомневаюсь в том, что идеи некоторых книг о Великой Отечественной войне, и то обстоятельство, что некоторые критики взяли эти идеи на вооружение - наносит ущерб партийно-политическому воспитанию воина. Казалось бы, каждому литератору должно быть ясно, что защита социалистического Отечества есть священный долг каждого гражданина СССР. Это тот долг, который обязан выполнять каждый, независимо от его положения в обществе. Поэтому совершенно непонятна позиция критика А.Бочарова, который берет за образец героя романа Э.Казакевича "Весна на Одере" с его странным пониманием воинского долга. В своей статье "Ценности народного характера" я привожу следующее рассуждение критика А.Бочарова:

"И мы начинаем яснее понимать высокую человечность Лубенцова, как существенную черту его характера. Гвардии майор отстаивает перед командиром дивизии свою просьбу не посылать в поиск Мещерaкого:

" - Мне бы не хотелось его посылать, - сказал он медленно.

- Жалко?

- Жалко.

- А солдат не жалко?

Лубенцов возразил:

- И солдат жалко. Но Мещерский поэт... Он стихи пишет.

- Поэт! Поэт! - засмеялся генерал. - Если бы он был поэт, его бы в газетах печатали.

Лубенцов сухо сказал:

- Всему свой срок".

Выходит, что раз человек пишет стихи (признак "интеллектуала"), то цена его жизни не идет в сравнение с жизнью "простого" солдата. Думаю, что эта проповедь опасна: люди, уклоняющиеся от выполнения воинского долга, могут находить в ней себе оправдание, оправдание своей трусости и антипатриотизма. Могут считать себя мещерскими, которые, при любых обстоятельствах, ссылаясь на свои реальные или мнимые дарования, должны жить, а простые "Вани" идти на смерть.

О несостоятельности такой философии я и говорю в своей статье, - в сопоставлении с характерами цельными, глубокими (и, стало быть, истинно интеллектуальными), выполняющими героически свой воинский долг.

Меня поразило, что работники молодежной газеты, которым, казалось бы, более всего должно быть понятно и близко все то, что связано с проблемой воспитания морально стойкого характера молодого современника, решительно не пожелали заметить этого главного в моей статье и с нескрываемой злобой обрушились на меня. В "полемических заметках" обвиняют меня во "вневременной, внесоциальной, внеклассовой точки зрения на духовные и нравственные ценности". Но с каких это пор проблема патриотического воспитания молодежи стала считаться "внесоциальной" и почему автор "Комсомольской правды" отделяет патриотическое воспитание от воспитания коммунистического, и почему патриотическое воспитание стало для некоторых проблемой, в которой непременно ищут еретического элемента? Почему, если автор пишет, сознавая сам и желая, чтобы молодой читатель проникся сознанием, - что защита социалистического Отечества есть священный долг гражданина СССР; если автор берет за образец Героя Советского союза Юрия Бабанского - почему его можно обвинять во "внесоциальной точке зрения"?

Вместе с тем, выступление "Комсомольской правды" не явилось для меня неожиданным. Круг смыкается: от статьи "Заклинатели духов" (журнал "Юность" N 2, 1968 г.) до статей типа "Банные традиции" и "современная цивилизация". Те же демагогические приемы обвинения, та же лексика (и там и тут - выпады против "заклинателей", против "духа", "земли" и т. д.). То же стремление дискредитировать идеи статей фельетонными методами и приемами. Естественно, когда бездоказательно бросаются политическими обвинениями и "подкрепляют" обвинения названными методами - то я делаю выводы, что авторов интересует не истина, а какие-то скрытые цели, но какие, этого я понять не могу.

При этом повторяются те же самые приемы, которые в свое время осудил М. Горький в литераторах, "обращающих классовую истину в кастовую".

Работать в таких условиях очень трудно. И главное - все это делается людьми, статьи которых не несут в себе никаких созидательных идей. Создается впечатление, что авторы преследуют цели, которые они не до конца раскрывают.

Прошу Вас, Леонид Ильич, разрешить мне опубликовать ответ на "полемические заметки" в "Комсомольской правде" или журнале "Огонек", ибо без Вашего разрешения при атмосфере, сложившейся сейчас в литературе, напечатать свой ответ я буду не в состоянии.

М. Лобанов,
член КПСС, член Союза писателей СССР".

К этому письму я приложил текст своего ответа "Комсомольской правде". Как это и практиковалось в ЦК, бумага была переслана в отдел культуры, куда меня и вызвал Альберт Беляев для "беседы". Ничего доброго для себя я не ждал от этой "беседы", но и не думал, что этот бывший моряк может быть таким безоружным перед прямотой доводов реальной, не затеоретизированной жизни. Прежде, чем начать разговор со мной, он долгое время вел с кем-то треп по телефону, удививший меня своей "раскованностью" (ведь записывается же здесь все на пленку!), своей "соленой" лексикой ("пусть идут они в...") и, положив трубку, обратился ко мне с изменившимся лицом. Начался обычный набор цековских наставлений: статья моя - "почвенническая", народный характер слишком укоренен в патриархальном прошлом. Внесоциальность, внеклассовость... То есть все то же самое, что и в "Комсомольской правде". "Вы считаете, что партийность, социальность - в проповеди отказа от выполнения воинского долга?" - решил я не обороняться, а наступать самому. Не помню точно, что я говорил дальше, но начал именно с этого и прекрасно помню, когда на мой настойчивый вопрос, как все это мне понять, он ответил неожиданно для меня: "Я не готов к ответу". Тут же он, видимо, понял, что допустил оплошность, "дал слабака" и в угрожающем тоне закончил: "Обращаться к Генеральному секретарю имеет право каждый член партии, но я вас предупреждаю: если вы не пересмотрите свою идеологическую позицию - мы будем считать вас диссидентом!"

Потом я и другим говорил об этом удивившим меня: "Я не готов к ответу", и слышал на это: "Он так и сказал?" Да, нам-то действительно как было понять, что обвинения в "антипартийности", "внесоциальности" совершенно не касалось того же журнала "Юность", публиковавшихся в них рассказов и стихов в окружении шестиконечных звездочек, всех этих аксеновых, гладилиных, кузнецовых, евтушенок, вознесенских, окуджав, которых восхваляли разные "голоса" и "свободы" и которые затем, убежав на Запад, почти все обосновались в этих русофобских разноголосах. А мы, русские, "почвенники", кто видели в этих нигилистических вирусах величайшую опасность для государства и прямо говорили об этом - мы не только не встречали понимание в ЦК, но нас считали там главными и, пожалуй, единственными недругами "партийности". Если же кто и не был там сознательно пятой колонной - был "не готов к ответу", когда жизнь стучалась во все двери, взывая к защите интересов русского народа, как опоры государства. Когда жизнь диктовала свои новые цели и формы борьбы. "Не готовы к ответу" - когда нашу страну называли из-за океана "империей зла" - даже и не как страну коммунистическую, "угрожающую свободному миру", а как Россию, которая по талмудистскому толкованию должна понести кару и быть уничтожена за мнимые гонения на "детей Израиля". "Не готовы к ответу" - когда так называемая "перестройка" была объявлена "революцией", предвещавшей заранее катастрофу для государства. "Не готовы к ответу" - когда высунулось мурло "демократии" с гвалтом об американском рае.

Остался и я без ответа на свое письмо Генеральному секретарю, но зато вцепился в меня упомянутый в письме А. Бочаров и не отставал до самой своей смерти. Его я знал еще с тех пор, как мы вместе учились в МГУ, правда, он двумя курсами позже, хотя и был старше меня. Был он на нашем филологическом факультете комсомольским вожаком, идейно-передовым заводилой даже и тогда, когда в конце 40-х - начале 50-х годов на факультете шерстили профессоров-космополитов, его единоверцев. Впоследствии он сделал служебную идеологическую карьеру, долгие годы работал зам. главного редактора цековского журнала "Советский Союз", где главным редактором был Н.Грибачев. На журналистском факультете МГУ готовил газетчиков в духе "Московского комсомольца". И постоянно, из десятилетия в десятилетие долбил "военную тему", писал о военной советской литературе с разъедающим скепсисом в отношении "воинского долга", "поведение человека на войне" и т. д. Тогда же, в самом начале 70-х годов Бочаров задал тон "дискуссии" и другим своим "тезисом": поведение каждого на войне должно определяться исключительно его совестью ("один на один со своей совестью"), а не воинским долгом, "не волей командования". Что здесь подразумевается под совестью - ясно: ею можно оправдать любое предательство, дезертирство и т. д. И здесь был расчет на воспитателей молодого поколения - дискуссия проходила на страницах "Учительской газеты" (во второй половине 1972 года). Так исподволь, десятилетиями, как точащая камень капля, долбил в одну точку этот "интерпретатор литературы о войне", рассасывая, разрушая понятие священного долга защиты Отечества при полном доверии к себе, поддержке альбертов беляевых. И в лучшем случае при равнодушии, идеологической косности, слепоте тех на самом верху власти, кто отвечал за идеологию.

Звонит мне как-то Сергей Николаевич Семанов, вездесущий наш летописец текущих событий, и говорит, что выступал на совещании военных Демичев Петр Нилович (секретарь ЦК партии по идеологии, а это было перед появлением статьи А. Яковлева "Против антиисторизма" в "Литгазете" в ноябре 1972 года) и ругал меня за отход от марксизма, пролетарского интернационализма". Ничего себе! Вместо того, чтобы поддержать тех, кто борется против разлагателей здорового духа армии (должен же секретарь ЦК партии по идеологии быть что называется в курсе этой борьбы) - этих же людей и обвиняют.

Зато тот же Бочаров после моей статьи "Ценности народного характера" и возни вокруг нее в "Комсомольской правде" опубликовал в журнале "Вопросы литературы" (N 2, 1972) статью "Мера ответственности", в которой ни словом не упоминая о себе, о том, что речь у меня идет именно о нем, А.Бочарове, сводил со мною счеты, обвиняя все в той же "антипартийности", "внесоциальности" и т. д. А дождавшись случая, выступил на общем собрании творческого объединения литературоведов и критиков (17 января 1973) с таким призывом: "Но то, что Лобанову больше приходится выступать со статьями на периферии, чем в Москве, зависит от нас, от нашей атмосферы. Это обстоятельство мне хотелось подчеркнуть. Может быть, не всегда от нас зависят организационные меры, но от нас зависит общественная атмосфера". (Стенограмма, с. 104).

Так и было: если не всегда принимались "организационные меры", то создавалась "общественная атмосфера" и печатание прекращалось. Так было со мной, особенно после выхода в свет моей книги "Мужество человечности" (1969) и статьи "Освобождение" (1982), вызвавших такую официозную идеологическую реакцию, как статья руководителя отдела агитации и пропаганды ЦК КПСС А. Яковлева "Против антиисторизма" ("Литгазета", 15 ноября 1972) и принятое по инициативе Генсека Андропова решение секретариата ЦК КПСС по моей статье "Освобождение" в январе 1983 года. И отзывалось впоследствии, когда готовые к печати книги годами лежали в издательствах без движения, как это было в частности с "Надеждой исканий" в издательстве "Современник" (во второй половине 70х годов), с книгой "С. Т. Аксаков" в серии "Ж. З. Л." (в середине 80-х годов).

С Анатолием Бочаровым довелось мне встретиться за "круглым столом критиков" в "Литературной газете" (отчет был опубликован 1 января 1988 г.). Я напомнил ему о том его призыве создавать "общественную атмосферу", чтобы лишить меня возможности печататься. Прежние обличения во "внеклассовости", "внесоциальности" уже не работали, в ходу был "плюрализм" и на этом коньке вчерашний Давид, угощавший своего "оппонента" прямо в лоб камнем из пращи. Теперь он уже допускал право каждого из нас двоих на свое мнение (как будто не было его вчерашних угроз): "Мы действительно придерживались разных концепций, оба были в своих убеждениях искренни, и думаю, что так, наверное, и быть должно".

В течение всего 1989 года в "Литературной газете" печатался "Диалог недели" - каждый раз два очередных критика с "разными концепциями" четырежды в месяц вели между собой полемический диалог. Сначала я отказался от предложенного мне редакцией газеты вступить в разговор с А.Бочаровым, но потом, по ходу дискуссии решил согласиться. (Наш "цивилизованный спор" печатался в сентябрьских номерах "Литгазеты"). Первую же свою речь А.Бочаров начал такими "противопожарными" словами: "Рад возможности провести диалог с вами, Михаил Петрович, критиком, твердо отстаивающим уже не один десяток лет свои взгляды, в отличие от многих "вертодоксов", если вспомнить выражение Л. Леонова. Взгляды у нас, правда, совсем разные почти на все, что происходит в литературе. Кажется даже, что если положить сюда на стол спичку и спросить, для чего она, я отвечу: "Чтобы зажечь газовую конфорку". Вы же, вероятно, скажете: "Чтобы поджечь здание, где издаются "Знамя" и "Огонек"".

Вы посмотрите только, кто рядом с этим мирным обывателем со спичкой у газовой конфорки. Громила - поджигатель, готовый спалить здание с "Огоньком"! Бедный "Огонек"! А я как раз, кажется, в это время в "Нашем современнике" писал о том, что "Огонек" Коротича по действию своей духовной реакции на миллионные массы пострашнее Чернобыля! И это прекрасно понимали те, кто доверил этот "пульт управления" Коротичу - архитектор перестройки" А. Яковлев и К, всеми средствами готовившие разгром государства. И беда и вина русских патриотов в том, что мы слишком келейно, слишком законопослушно понимали назначение и место действия спички (вот именно - у конфорки) и очнулись, опомнились только тогда, когда от спички в других руках загорелся наш дом и когда уже поздно стало спасать его от огня. Если не ошибаюсь, года три-четыре назад в журналах "Литературное обозрение" один молодой критик назвал меня "лидером оборонного сознания" в литературе, вкладывая в это понятие, конечно же, "тоталитарный", "имперский" смысл. Но в сущности-то, смысл здесь может быть только один: мы действительно были в "обороне", "оборонялись", в то время как наши противники, ныне захватившие власть в стране, всегда были скрытно ли, или, так теперь, открыто агрессивны по отношению к нам, сознавая себя всегда не иначе как неизбежными победителями во всем. В первом же диалоге у нас произошел довольно забавный разговор о русофобии. Тогда в "демократической" печати не умолкали дифирамбы роману В. Гроссмана "Жизнь и судьба". "Многострадальный" роман, как и его автор, выдавался за "жертву сталинизма", "тоталитаризма" - так долго он томился, как в заключении, в письменном столе, как долго "сталинисты" не давали ему хода, и вот, наконец, сокровище извлечено из темницы... Роман сравнивали с "Войной и миром", ему предрекали вечную жизнь. Увы, прошло немного времени и роман постигла "судьба" всего расчетливо тенденциозного политизированного в литературе - его просто забыли. В нашем же диалоге речь больше шла о другом сочинении Гроссмана - повести "Все течет", где русофобские мотивы романа входят уже в господствующее русло, обретая "одну, но пламенную страсть". Я стал цитировать русофобские изречения Гроссмана: "Развитие Запада оплодотворялось ростом свободы, а развитие России оплодотворялось ростом рабства", "Пора понять отгадчикам России, что одно лишь тысячелетнее рабство создало мистику русской души", "Русская душа - тысячелетняя раба". "Крепостная душа русской души", оказывается, живет буквально во всем: "и в русской вере и в русском неверии", "и в русском покорном трудолюбии и в русском сверхмошенничестве", "в отваге русских воинов и в отсутствии человеческого достоинства в русском характере" и т. д. и т. д. "Ну, Михаил Петрович, какая же тут русофобия? - отвечал на это мой собеседник. - Это ведь многозначность русского характера!" Как посмотрел бы он на то, если перечисление всего, что можно наворочать вокруг "еврея" (как вокруг "русского" у Гроссмана), подвести к общему знаменателю, например, к "еврейской наглости" и исключительно через эту "наглую" призму видеть все проявления сего национального "феномена" - от "избранничества" до сверхмошенничества, и все это именовать "многозначностью еврейского характера".

Несмотря на острый пункт в нем, наш первый разговор прошел довольно мирно (мой оппонент сказался больным и попросил меня встретиться с ним на его квартире, где мы и ораторствовали перед обилием хрусталя в посудном шкафу). Потом, уже при чтении материала в полосе выходившего номера газеты, мы посидели с ним за одним столиком в буфете за чашкой кофе, и он спросил меня, не еврей ли Шаферевич (чья "русофобия" вызвала тогда большой шум в еврейских кругах и о которой речь шла в нашем диалоге).

"Если вы об этом спрашиваете - какой же он еврей?" - несколько озадачил я своим ответом соседа по столику. Тогда еще я не был лично знаком с Игорем Ростиславовичем, но такого "подозрения" к нему и заочно не питал. Помню другое на этот счет. С выходом в свет "Одного дня Ивана Денисовича" (в конце 1962 года) работавший у меня в отделе литературы и искусства газеты! "Литература и жизнь" (ныне "Литературная Россия") Павел Исаакович Павловский с заговорщической приглушенностью своего несравненного баритона сообщил мне, что автор ставшей в одночасье знаменитой повести - нерусский. На фоне тогдашней преимущественно денационализированной словесной продукции искусная подделка под "Ивана Денисовича", под народный характер легко была принята за некий шедевр в "традициях великой русской литературы", а сам автор - за русака, каких давно не было на Руси (как потом он же угодил по ходу зарубежной политиканской игры вокруг его диссидентского имени в "вождя русских националистов", в "русского Хомейни"). В исключительность русачества нашего протопопа Аввакума" (еще одно ходячее сравнение) несколько сомневаешься, когда смотришь, например, на фотографию его отца Исаакия Солженицына - эдакого выразительного ястребка (в книге В.Чалмаева "Александр Солженицын"). И кто бы это замечал, кто бы приглядывался, если бы не провоцировали пресловутый "пятый пункт" сами бочаровы даже и теперь, при отмене пункта о национальности в новых "демократических" паспортах.

Самонадеянный мой оппонент все-таки не выдержал взятого сначала спокойного тона. Где-то во втором или третьем диалоге на мои слова: "Не пахнет ли сионизмом, когда вы все напираете прямо или косвенно на еврейскую тему, как будто нам не о чем другом говорить", - Бочаров к моему удивлению вскочил и вскричал: "Я отказываюсь вести диалог!". Сотруднику "Литгазеты" В.Верину, который записывал на магнитофоне нашу беседу, с большим трудом удалось при моем молчании успокоить бойца (и пришлось снять в тексте этот момент). Потом в "Литгазете" в январе 1990 года, давшей каждому участнику диалогов "последнее слово" я повторил свою мысль о засилье еврейской темы в диалогах, как будто нет других тем, и за это в редакционном заключении был обозван "экстремистом".

(продолжение следует...)

Имяавтора ФАМИЛИЯ


 
Ссылки по теме:
 

  • Раздел "Политика, экономика, общество" православного каталога "Русское воскресение"

  •  
    Поиск Искомое.ru

    Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: "Русская беседа"