На первую страницу сервера "Русское Воскресение"
Разделы обозрения:

Колонка комментатора

Информация

Статьи

Интервью

Правило веры
Православное миросозерцание

Богословие, святоотеческое наследие

Подвижники благочестия

Галерея
Виктор ГРИЦЮК

Георгий КОЛОСОВ

Православное воинство
Дух воинский

Публицистика

Церковь и армия

Библиотека

Национальная идея

Лица России

Родная школа

История

Экономика и промышленность
Библиотека промышленно- экономических знаний

Русская Голгофа
Мученики и исповедники

Тайна беззакония

Славянское братство

Православная ойкумена
Мир Православия

Литературная страница
Проза
, Поэзия, Критика,
Библиотека
, Раритет

Архитектура

Православные обители


Проекты портала:

Русская ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
Становление

Государствоустроение

Либеральная смута

Правосознание

Возрождение

Союз писателей России
Новости, объявления

Проза

Поэзия

Вести с мест

Рассылка
Почтовая рассылка портала

Песни русского воскресения
Музыка

Поэзия

Храмы
Святой Руси

Фотогалерея

Патриарх
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Игорь Шафаревич
Персональная страница

Валерий Ганичев
Персональная страница

Владимир Солоухин
Страница памяти

Вадим Кожинов
Страница памяти

Иконы
Преподобного
Андрея Рублева


Дружественные проекты:

Христианство.Ру
каталог православных ресурсов

Русская беседа
Православный форум


Подписка на рассылку
Русское Воскресение
(обновления сервера, избранные материалы, информация)



Расширенный поиск

Портал
"Русское Воскресение"



Искомое.Ру. Полнотекстовая православная поисковая система
Каталог Православное Христианство.Ру

Национальная идея  
Версия для печати

В ПРЕДЧУВСТВИИ ТЕМНОГО ЦАРСТВА

Опыт духовной автобиографии

Но начну я с одного потрясшего меня события - лета 1967 года, когда Израиль за несколько дней разгромил Египет. Я жил в то время под Москвой, в Левобережье, в хибарке (среди других садовых участков) моего земляка-рязанца, читая В. Розанова под возню мышей или крыс под полом. И всю книжную дребедень смахнул, как пыль смерчем, когда я услышал о блиц-криге израильтян. Ужасом повеяло от мысли, что то же самое может случиться у нас. Я не испытывал пожалуй, такого потрясения со времен, когда, учась в Московском университете, после войны прочитал в журнале "Америка" об опасении ученых, что со взрывом атомной бомбы, в результате цепной--реакции может расколоться земной шар. Недавно мой университетский товарищ напомнил мне об этой истории (я поделился тогда с ним моими страхами), но сам-то я знал о себе больше: опасения ученых так на меня подействовали, что я с пронизывающим чувством жалости прощался с чудом во вселенной -3емлей, со всем дорогим для меня на ней, с близкими мне людьми, с восходами Солнца, закатами. И вот в ином роде, но нечто сходное по остроте воздействия - этот израильский блицкриг. Тогда, при военной мощи нашей страны мое восприятие происшедшего могло выглядеть в глазах "трезвомыслящих" болезненной фантазией, бредом, достойным стать мишенью для хохмачей. Но это было предощущение, как я теперь вижу, страшного будущего, урождавшегося в подсознательной глубине откровения реальности чему свидетелями мы стали ныне с наступлением еврейского ига. В начале моей литературной жизни первые, кто оказал мне поддержку, были евреи. Автором первой внутренней рецензии на мою первую рукопись "Роман Л. Леонова "Русский лес" была Зоя Сергеевна Кедрина, увидевшая в ней "искру таланта" и рекомендовавшая ее для издательства "Советский писатель" Первым откликом на вышедшую затем в 1958 году в этом издательстве мою книгу была рецензия Д. Старикова "Любовь критика" в "Литературной газете" в конце мая 1959 года, и проходила она по отделу, где заведующим был мой университетский товарищ Лазарь Шиндель (Л. Лазарев), с которым мы одно время жили вместе в одной комнате в студенческом общежитии на Стромынке. Хвалебную внутреннюю рецензии на вторую рукопись "Время врывается в книги" для того же издательства "Советский писатель" дал Я. Эльсберг, и столь же хвалебную рецензию о вышедшей затем книге опубликовал В. Камянов в "Вопросах литературы" (в 1963 году). Когда распустили секцию критиков где-то в середине шестидесятых годов из-за идеологической неуправляемости сверху этой своенравной публикой, меня в числе еще двух критиков Ф. Кузнецова и А. Туркова избрали членом бюро секции прозаиков.

Но что-то во мне жило неподвластное этому "щедрому плену". В конце пятидесятых годов в газету "Литература и жизнь" (нынешняя "Литературная Россия"), где я работал заведующим отделом литературы и искусства, пришел на должность заместителя главного редактора Алесандр Львович Дымшиц, переехавший в Москву из Ленинграда. И вскоре же попросил меня написать статью о К. Симонове. "0чень важно, чтобы написали именно вы",- говорил он с доверительной нотой в голосе. Рассказывали о Дымшице, как начинал он после войны свою воспитательную миссию в качестве советского комиссара по культуре в ГДР. Положил перед немцами на стол револьвер, и объявил: "Господа, вот перед вами революционный товарищ маузер, будем совместно работать, помня о нем". Я был все-таки в другом положении и вежливо отказался писать о Симонове. Как фронтовик, я не верил Симонову, писавшему о войне. Эта псевдорусскость героизма солдат, которые умирают в бою "по-русски рубашку рванув на труди". Конъюнктурная "перестройка" в оценке военных событий после "разоблачения культа личности" Хрущевым на XX съезде партии. Это наговаривание своих романов на диктофон, когда автору не до вживания в психологию, душевное состояние героев, не до правдиво-то, точного слова. И сам "образ жизни" в военное время этого любимца командующих фронтов и армий, не знающего, что такое передовая, смертельная опасность на войне. Нет, я не мог и не стал писать о Симонове, это впрочем, не повлияло, как мне казалось, на доброжелательное отношение Александра Львовича ко мне. Он пока не разглядел меня и тогда, когда в своей статье о современной критике (напечатанной в "Огоньке", 41, 1966) писал о моей борьбе с критиками-нигилистами, навязывающими русским мыслителям чуждый им дух индивидуализма, разрушительного западничества когда приводил мои слова о том, что в литературе наступает время "сильных духом". Для него эти "сильные духом" были в каком угодно смысле, только не в моем (национально-патриотическом). Вскоре он понял это, как и для меня стало понятнее, что лучше всего в литературе, как и в жизни - определенность отношений. Слышал я, что умирая, он писал внутренние рецензии - вот это почему-то больше всего, без всяких комментариев, говорит моему воображению при имени этого человека.

Не выдержала лояльности ко мне Зоя Сергеевна Кедрина, в одной из своих статей явно метила в меня, "славянофила", не называя прямо фамилию, может быть, пожалела, что в свое время поддержала меня.

А Дима Стариков, уже будучи зам главного редактора журнала "Октябрь", где-то в конце 60-х годов, отчитал меня в нем за цитирование Вл. Соловьева. Всего-то мной приводилась и без всякой апологии Соповьевская фраза о народности, но мой критик был начеку уже при одном имени этого философа, ссылаясь на Ленина, Который исключил Вл. Соловьева из представленного Луначарским списках тех выдающихся личностей, кому предполагалось поставить памятники в Москве. После этого, встретившись как-то случайно с Димой, я насел на него с Вл. Соловьевым знает ли он, что Соловьев был против русского шовинизма, против русификации Украины и Белоруссии, против дискриминации украинского, белорусского языков. Знает ли он, наконец, о том, что Соловьев был яростным врагом антисемитизма, что он перед смертью молился за евреев. При последних словах Дима даже как-то встрепенулся, крутнул головой и посмотрел на меня с несколько загадочной улыбкой. Через некоторое время, при встрече, он баском доложил, что та статья в "Октябре" вошла в его новую книгу, но там уже не будет того места с Вл. Соловьевым.

Но закончу о К. Симонове. Помнится, в конце мая 1959 года приехали мы на переделкинскую дачу Леонида Максимовича Леонова поздравить его с шестидесятилетием. Мы - это главный редактор газеты "Литература и жизнь" Виктор Васильевич Полторацкий, член редколлегии Виталий Василевский (прозаик, очеркист, из священнического рода, напуганный этим, видимо, на всю жизнь) и я, работавший в этой газете. Провожая нас, стоя у ворот около нашей машины, которую он погладил как живое существо, Леонид Максимович после короткого, не помню по какому поводу начатого разговора о Симонове вдруг принял согбенную позу, рукой коснулся земли "Бьют челом болярину Константину челядь и слуги его".

Это была, конечно, леоновская игра в юродство, у него были вообще артистические данные (особенно - мимические и голосовые), но за этой игрой был свои смысл. Симонов вел себя как "болярин", во всяком случае, как "хозяин советской литературы". Однажды я был свидетелем следующего. Шло собрание московских писателей по выборам делегатов на предстоящий всесоюзный писательский съезд (где-то в шестидесятых годах). В середине рядов зала поднялся с места Борис Слуцкий и прокурорским голосом (недаром он был в войну военным прокурором) потребовал ответа, почему писатель, являющийся членом московской писательской организации, баллотируется не в Москве, а в другом городе, в другой писательской организации. Зал, состоявший в большинстве из евреев, зашумел. Когда-то работавший вместе со мной в Литературном институте поэт А. Коваленков рассказывал мне, как будучи членом избирательной комиссии по выборам на одном из писательских съездов он был поражен ненавистью к Шолохову, его фамилию не просто зачеркивали в списке, а выдирали с бумагой. То же самое ожидало в Москве и Леонида Соболева, руководителя ненавистного им Союза писателей России. Поэтому он вынужден был баллотироваться в Казани.

Видно было, как разыгрывался заранее спланированный сценарий расправы с Соболевым. Константин Симонов, председательствовавший на собрании, со сцены, стоя посредине стола, с "благородным грассированием" (говорили, что из-за не выговаривания "р" он заменил свое настоящее имя Кирилл на Константина) барски бросал в зал, что обстоятельства могут быть всякие, но в принципе он согласен, что писатель должен избираться в своей писательской организации. Я никогда не видел, чтобы обычно спокойный, с размеренной, под стук трости, походкой Леонид Сергеевич был так взволнован. Он привычно быстро подошел к трибуне, с ходу начал говорить, что он не мальчик, чтобы не понимать, о чем и о ком идет речь. Слова его потонули в шуме.

Леонид Соболев происходил, кажется, из дворян и уже тем самым был либералом, в том числе и в "национальном вопросе", но он оставался русским человеком, не был равнодушен к судьбе русской литературы, замечал и помогал утвердиться новым именам. В своем докладе на II съезде писателей России (если не ошибаюсь в 1965 году) он в ряду трех или четырех критиков, считавшихся "ведущими", назвал и мою фамилию, как автора сборника статей "Время врывается в книги". Это мог сделать только Леонид Сергеевич, сам писавший доклад, читавший все, о чем говорилось в нем (в отличие от Г. Маркова, С. Михалкова, для которых доклады писали "референты", "консультанты", секретари СП, навязывавшие им свои идеологические, прежде всего, антирусские акценты). Благодаря ему случилось как бы официальное признание моей литературно-критической работы - доклад, как это было принято, заранее, до оглашения его на съезде писателей, читался "наверху", в ЦК, где меня еще "не раскусили" яковлевы-беляевы. И это было вторжение русского имени в чуждые ему пределы. Где, впрочем, как оказалось можно было быть и одному в поле воином.

Конечно, как и в прессе, в докладе Соболева преобладали их имена. Тех же "ведущих критиков", но дело было уже не в количестве. Утверждала себя русская литература с чертами национального характера - на фоне безъязычия и духовной безликости. И то, что раньше сходило за лучшее в литературе - теперь ставилось под сомнение. Возникала угроза утраты господствующего положения (и не только в литературе) и здесь вступило в действие нечто инстинктивно-родовое, мистическое, что ли, делающее всех одной личностью, единой волей. Были среди них, вероятно, и те, кто в отдельности встречаясь с тем же Леонидом Соболевым, были искренни в своем расположении к нему, как хвалился мне Марк Соболь, какую остроумную телеграмму послал он юбиляру - автору "Капитального ремонта" - что-то вроде желаю здоровья на сто лет без капитального ремонта. (Увы, легко узнаваемый юмор!) Но здесь, в этой возбужденной атмосфере, уже исчезало всякое личное чувство и неодолимым становилось то, что эстрадный бард Окуджава именовал "а одна ли у нас кровь?" Хотя не мешало бы помнить слова библейского Давида "Что пользы в крови моей, когда я сойду в могилу?" (Пс , 29, 10).

Потом я не раз был свидетелем этого массового полоумного помрачительного энтузиазма, писал об этом как-то в "Литературной России", (в самом начале 90-х годов - о сборище "Дем. России". Глядя по телевидению на беснующийся зал, я думал в отчаянии: "Нет, не дадут они нам жить. Не дадут". И сам я еще раньше испытал на себе действие этой довольно зловещей "сплодки", когда 19 марта 1980 года в Доме литераторов на собрании "творческого объединения критиков и литераторов" топтали мою кандидатуру в "члены бюро" этого объединения. Ко дню собрания была специально приурочена статья В Кулешова "А было ли "Темное царство" в "Литературной газете" (19 марта 1980 года) - о моей книге "А. Н. Островский" в серии Ж 3 Л , 1979) и все выступавшие по сумме моих заслуг устроили мне маленький пурим.

С отчетным докладом выступил П. Николаев. Кто такой? Фигура ничтожная сама по себе, но характерная для того времени кануна "перестройки", когда как бы в предчувствии скорого своего "торжества" заявила о себе как глубоко антикультурная сила то "нахальство", которое ныне объявлено Чубайсами "этикой" социально-нравственного поведения. С Николаевым мы были однокурсниками филфака МГУ "Петяша", как мы его называли, был довольно примитивный по духовному складу малый, но хваткий. Лез как "общественник" на трибуну на всех комсомольских собраниях. Знал, какой семинар перспективнее для аспирантуры. И был оставлен после окончания ее для преподавания русской литературы. В своих воспоминаниях ("Поэзия, Судьба, Россия") С. Ю. Куняев пишет, какую зевоту вызывали у них, студентов середины 50-х годов скучнейшие, начетнические лекции Николаева, но еще бездарнее он был в своих потугах что-то написать.

Помню, как заискивающе смотрел он на меня, когда мы случайно встретились с ним на московской улице где-то осенью 1964 года. В "Литгазете" тогда (в августе) вышла моя статья "О "веселых эскападах" на критической арене" - о резвых ежемесячных комментариях в журнале "Молодая Гвардия" В. Турбина, преподавателя на том же филфаке, где функционировал и Николаев "А мы Турбина после твоей статьи пробрали как следует, хотели его выгнать" - первое, о чем он заговорил (хотя до этого мы, кажется ни разу не виделись после окончания в 1949 году МГУ). Я даже не понял, в чем дело Владимира Турбина, модного тогда автора фельетонно-формалистической книги "Товарищ искусство" я критиковал за "репортерскую лихость", цирковые эстетические трюки в его "комментариях" в "Молодой Гвардии", ни словом не касаясь никакой "идеологии", "идейности", тем более "партийности" (вообще за всю свою литературную жизнь я ни разу не прибегал к этим уловкам для побития противника) Но для Николаева, видно, сам факт появления моей статьи в "официальном органе" - в "Литературной газете", вернее выступление газеты -уже означало сигнал к принятию должных мер, что и было сделано у них (не знаю уж точно где - на кафедре, ученом совете, партсобрании или еще где-то). Мы поговорили немного на ходу, вспомнили наших товарищей по выпуску, о которых я не имел никаких сведений (как и о Николаеве до этого) и разошлись. Потом я видел Петяшу уже не на улице, а в большой аудитории филфака МГУ на Воробьевых горах, где я должен был выступать в качестве оппонента по диссертации о творчестве М. Пришвина, и это была все та же серая доцентская фигура.

И вот, по прошествии многого времени, я узнаю, что Петяша "полез вверх". Фамилия его стала мелькать среди участников каких-то "симпозиумов", конференций по "проблемам соцреализма", в числе выезжающих за рубеж для "чтения лекций". В пятьдесят лет попал в Союз писателей, не написав ни одной критической статьи. И, наконец, член-корр Академии наук СССР. Чтобы объективно судить о "научном багаже" этого "членкора", приведу собственноручно написанную им справку о своих "трудах" "Николаев Петр Алексеевич (24.10.1924 с Огареве, Рузаевского р-на, Морд. АССР - литературовед, критик Соч. "История русского литературоведения" М., 1980. В соавт. с А. С. Куриловым, А. Л. Гришуниным, "Историзм в художественном творчестве и в литературоведении", М., 1983. "Марксистско-ленинское литературоведение" Учебное пособие М., 1983 (из кн. "Писатели Москвы Библиографический справочник" Изд. "Московский рабочий", 1987, с. 325). Вот и все, что "выдал на гора" за всю свою долгую жизнь этот "ученый". Популярный очерк об "истории русскуого литературоведения" совместно с двумя другими авторами и два опуса на расхожую тогда "марксистско-ленинскую тему.

Алексей Иванович Метченко, зав. кафедрой советской литературы филфака МГУ в свое время рассказал мне, как у гроба Леонида Ивановича Тимофеева оставленное им "вакантное место" член-корра академик - секретарь отделения литературы и языка Академии наук СССР М. Храпченко обещал стоявшему тут же Петру Николаеву. По словам Алексея Ивановича, их жены были подругами. Это, видно, и вознесло серость. Впрочем, может быть и всякое другое в этом ученом капище, не очень взыскательном по части того, кто чего стоит. Устроили же эти академики и членкоры А. Солженицыну после его "Слова при получении Большой Ломоносовской медали РАН" нечто непотребное "Свое выступление Александр Исаевич закончил под бурные аплодисменты дружно поднявшегося зала" ("Независимая газета", 3 марта 1999). Ну не быдло ли академическое? "Бурные", навытяжку - кому? Апологету предательства, американизма, лютому врагу исторической России, поклоннику и преемнику Троцкого, обновленцу православия (Если кто не верит здесь на слово, пусть обратиться к моему пространному, аргументированному интервью о Солженицыне "Светоносец или лжепророк?" в газ. "Советская Россия", 24 дек 1998).

Жену Николаева - Ирину Иосифовну я знал в студенческие годы. Она, Петяша и я быпи однокурсники. Тогда я и не задумывался, кто есть кто, но впоследствии, конечно, многое значило, коего духа жена у Петяши - от нее многое зависит в его карьере, в его "позиции". Однажды я пришел в издательство "Советская Россия" (где был членом ред-совета), захожу к Николаю Михайловичу Сергованцеву, главному редактору, и он говорит мне "Только что звонила из союзного Госкомитета по печати Ирина Иосифовна Николаева, тихим вкрадчивым, злым голосом спрашивала, почему стоит в плане Лобанов? Требует снять". Не против были бы Ириша с Петяшей снять и мою голову.

С выходом моей статьи "Освобождение" (журнал "Волга", 10, 1982) первый, кто бросился "бить лежачего" (вышло по указанию генсека Ю. Андропова осуждающее решение ЦК КПСС о моей статье) - был П. Николаев, опубликовавший свою статью под многозначительным заголовком "Освобождение" от чего?" (Литературная газета, 3 января 1983) Об истории "Освобождения" пойдет разговор ниже.

Но вернемся к тому собранию 19 марта 1980 года в доме литераторов Отчетный доклад "О работе бюро творческого объединения критиков и литературоведов за 1977- 1979 гг. "П. Николаев начал с казенной "преамбулы". Что сделано за названный срок. Какие прошли мероприятия, обсуждения. Лучшие книги, статьи (только "своих"). Задали литературной критики в свете партийных требований. Недостатки, которые имеют место в работе критиков. И не только недостатки, и серьезные идеологические, политические ошибки. Отход от принципов марксизма-ленинизма, от традиций революционных демократов.

("Ага, подбирается ко мне. С заходом"). Читал докладчик книгу Михаила Лобанова ""Надежда исканий" и с теплотой вспоминал университетские годы, когда учились вместе на одном курсе Сережу Морозова, однокурсника, фронтовика, о котором рассказывается в книге. Но в книге есть то, что не может принять докладчик,- внеклассовый, внесоциальный подход ее автора к русской классической и современной советской литературе. Еще больше это сказалось в книге об Островском, о чем свидетельствует и статья В. Кулешова "А было ли "темное царство?", опубликованная сегодня, 19 марта, в "Литературной газете". В статье совершенно справедливо говорится об отходе автора книги от принципа историзма, классовости, об идеализации дореволюционной России. Автор книги подвергает ревизии добролюбовскую характеристику образа Катерины "Грозе", как луч света в темном царстве, видит в ней не жертву этого темного царства, а некую трагическую фигуру переходной эпохи.

Оратор все более входил в ложный пафос, играл своим густым баритональным голосом, зная, где нажать", где "отжать", вытирал пот с лица, а мне вспомнилось, как Коля Сергованцев в тот мой приход к нему в издательство говорил мне об этом Николаеве (муже звонившей ему из Госкомпечати Ирины Иосифовны) "От него всегда хочется отойти, как отчего-то грязного". И добавил "Он как кусок давнего сала".

Первым после докладчика поднялся на трибуну театральный критик А. Анастасьев. Его я помнил по недавней зарубежной поездке, были вместе в писательской туристической группе. Высокий, крупнокостистый он первенствовал в группе и своей фигурой, и громким голосом, говорил, надвигаясь на собеседника, и в то же время как бы умягчая свое превосходство демократическим на ходу общением. Не раз рассказывал он историю об од ном московском режиссере, у того в гостях были американские коллеги, которым в конце вечернего застолья захотелось сменить стесненную обстановку и они попросили хозяина "Пойдем наверх". Но верха то никакого не было, была захудалая советская квартира. В этом и был весь смак рассказа "А те говорят пойдем наверх". Все смеялись, и неоднократному удовольствию рассказчика.

И вот теперь, стоя на трибуне, он смотрел прямо в меня, сидевшего неподалеку от него, и я, помня его улыбающимся, вроде бы приветливым, и как бы желая вернуть тот его взгляд, тоже смотрел прямо в него, но почти физически ощущал, как сила враждебная, непримиримая нацелена на меня, и ничего иного не было для меня в этом "пойдем наверх". Повторял он сначала все то же "внесоциальность", "идеализация прошлого", "антидобролюбовская трактовка образа Катерины", но под конец не выдержал: что хочет сказать автор, выводя в разговоре со стариком-купцом некоего брюнета, или кого имеет автор ввиду, выводя некоего режиссера с его "биомеханикой", не Мейерхольда ли? И не попахивает ли это антисемитизмом? Закончил оратор с каким-то даже оскорбленным чувством личного достоинства и двинулся к своему месту с понуро опущенной головой.

Менялись физиономии на трибуне, но для меня все они мешались в нечто единое и чем-то издревле знакомым наполнялся зал, вызывая немое бормотанье памяти морды, мардохеи, есфири, мардохеи, морды, Есфири, мардохеи, мардохеи.

После всех выступлений приступили к обсуждению кандидатур в члены бюро и тот же Анастасьев потребовал отвести мою кандидатуру поскольку по его словам я не буду объективным при приеме новых критиков. Дама по фамилии Жак объявила, что на Лобанова не действует никакая критика, ни писательская, ни партийная, но стоило бы подумать, что существует более действенное средство воздействия - исправительно-трудовая колония. Она разумеется за отвод. Вступился за меня руководитель московской писательской организации Феликс Кузнецов (который вместе с секретарем парткома Виктором Кочетковым рекомендовал меня) и моя фамилия осталась в списке.

Началось голосование и здесь стоило только дивиться выросшему на глазах полчищу голосующих. Собрание проходило в малом зале дома литераторов, там находилась только малая часть этой публики, теперь же все - и площадка около выхода, и фойе, и буфет и лестница на второй этаж - кишело зоилами с бюллетенями в руках.

Я стоял около стенки гардероба, когда рядом оказался Евгений Евтушенко. Сунув что-то гардеробщику и натягивая на себя какое-то пестро-красочное заморское одеяние, он вызывающе отрезал мне "Я знаю, Лобанов, вы шовинист, только виду не показываете. Я знаю этих русских там, в ЦК" - и указал наверх. Рядом стоявший со мной Сергей Лыкошин (мой литинститутский "семинарист") несколько онемело наблюдал сцену. Да и меня удивило это слишком уж лобовое приветствие и вполне в духе прошедшего собрания. Все-таки другим я видел Евтушенко несколько лет назад, когда мы сидели на даче у Ивана Стаднюка и вполне мирно вели многочасовой треп. Явился он как-то неожиданно, когда застолье было в разгаре и сразу стал главным предметом внимания хозяйки - жены Ивана Фотиевича. Она подкладывала ему свое домашнее изготовление - пирожки, которые он брал с тарелки вытянутыми пальцами, медленно подносил ко рту, явно любуясь, как хрустящий пирожок осыпается крошками и поглядывал на свои расставленные колени. Сидели часов пять - шесть. Это было летом 1973 года, помню, полгода спустя после появления пресловутой статьи А. Яковлева "Против антиисторизма", где в "главного героя" угодил я. Подозреваю, что и застрял Евтушенко в нашей компании из любопытства к "персонажу" этой статьи (авось пригодится "Поэт в России больше, чем поэт"). В разговоре он поминал Бердяева, кого-то из славянофилов (видимо привез их книги из Америки). Ну, чуть ли не единомышленники! И даже, когда, зайдя в кабинет Стаднюка, столкнулись в упор со скульптурным портретом Сталина, автор знаменитого стиха "Уберите Сталина из мавзолея" как-то подтянулся и построжал, вероятно, уносясь памятью в свою поэтическую младость, когда он задорно выкрикивал свою горячую любовь к Иосифу Виссарионовичу. Уже под вечер зашли к Евтушенко (его дача неподалеку от стаднюковскои. И здесь я увидел отца поэта, который своим обликом заставил меня несколько усомниться в искренности слов его сына-поэта о себе, что в нем "нет ни капли еврейской крови". Тем самым отказывающегося от собственного отца присутствовавшего, однако, здесь в полной наличности и со знаком на челе немого укора отпрыску-отступнику. Сын стоял с отцом у стола, держа в руке какие-то бумаги, и разговаривал с ним, как знаменитый поэт с читателем. Закончив объяснение с родителем, Евтушенко решил вернуться вместе с нами на прежнее место умственного и прочего пиршества, но что-то роковое подстерегло его на этом желанном пути. Вышли на улицу и уже подходили к даче Стаднюка, как вдруг Евтушенко мигом сорвался с места и рванул к своей даче. Первым понял смысл евтушенковского трюка Виктор Петелин, захохотавший на всю улицу. Неподалеку виднелась фигурка Андрея Вознесенского, которая и привела в паническое бегство его дружка, вовсе не хотевшего, чтобы тот увидел, куда он идет, с каким сталинитом спутался.

Вот такая была веселая история, и не было тогда никаких обвинений в шовинизме и прочих ужасных вещах.

Уже поздно, чуть ли не к полуночи, объявили результат голосования. Из трехсот с чем-то голосов против меня - двести семьдесят, за - что-то около шестидесяти (наглядное соотношение национального состава московских критиков и литературоведов). Меня одного одарили таким чудовищным разрывом, и это было уже явно неприлично, употребляя выражение простодушного Маслюкова, осажденного, как первый заместитель премьер-министра России, циничными, грабительскими требованиями Международного валютного фонда для получения кредита. Мы еще не забыли слово "неприлично", а это не так худо.

Вскоре после собрания я послал письмо первому секретарю правления СП СССР Г.М. Маркову

"Дорогой Георгий Мокеевич!

Буду рад, если найдете время и прочитаете эту, посылаемую мною Вам, мою книгу "А. Н. Островский", которую столь пристрастно и необъективно оценил рецензент в "Литературной газете" от 19 марта с.г. (посылаю Вам копию моего письме А. Б. Чаковскому с просьбой опубликовать мой ответ рецензенту).

Ради истины должен сказать, что слышал о своей книге немало добрых слов от людей, известных в литературе и искусстве, появились о ней и положительные отзывы в прессе (в "Огоньке", 'Учительской газете", "Литературе в школе" и т д), но до Вас, возможно, доходят иные мнения.

Вокруг моей книги совершенно неожиданно для меня разыгрался гвалт определенной части критиков. Насколько теряется при этом у них чувство меры, можно судить по недавнему (19 марте, в день выхода рецензии о моей книге в "Лит-газете") отчетно-выборному собранию творческого объединения критиков и литературоведов Выступавшая Л. Жак, требуя отвода моей кандидатуры в бюро критиков (предложенной парткомом и руководством Московской писательской организации), буквально вешала на меня политические ярлыки и допускала намеки на "исправительно-трудовую колонию" в отношении меня. Что это - творческий разговор или наглый шантаж. Признаться мне, фронтовику, уцелевшему одному из немногих моего поколения 1925 г. рождения, участнику боев на Курской дуге, награжденному за них орденом Красной Звезды, не шибко боязны угрозы таких, как Л. Жак, но сам факт таких угроз настораживает и чреват опасностью не только для одного меня.

Вряд ли (говорю это, как член КПСС), подобные приемы способствуют объединению литературно-критических сил в деле выполнения задач, поставленных в документе ЦК КПСС "О дальнейшем улучшении идеологической работы.

М. Лобанов.
3 апреля 1980 г."

Никакого ни ответа, ни привета я не получал от тишайшего Георгия Мокеевича (в моем письме было "Макеевич"). Впрочем, я и не ждал ответа, зная по прошлому что он будет говорить то же самое, что и мои обличители. Послал я письмо и главному редактору "Литературной газеты" А. Чаковскому, приложив к письму ответ на статью "А было ли "темное царство"?". Я представлял, с какой миной на лице будет читать мое послание Александр Борисович. В свое время у меня была с ним любопытная встреча Шла в "Литгазете" моя статья "Интеллектуализм и "надобность в понятиях" (была опубликована 27 ноября 1968 г.). По духу своему она решительно не соответствовала всему тому, что печаталось по литературным, идеологическим вопросам в этой газете, но как я догадывался, статья шла из-за каких-то непонятных мне тактических соображений главного редактора и шла, что называется, с ходу. Чаковский в своем кабинете сидел за столом, вооруженный огромной шариковой ручкой и что-то подчеркивал на газетной полосе, стоявшие у стола трое сотрудников следили почтительно за каждым движением шефа. "Здравствуйте, у меня к Вашей статье есть некоторые замечания", - заговорил Чаковский и стал водить ручкой. "У вас есть здесь слово "тае", что это за "тае"? "Это не мое слово, я цитирую героя пьесы Толстого "Плоды просвещения". "Почему "тае", не "тае"? "Да ведь это же из пьесы Толстого". Чаковский, как бы не слыша моего ответа, опять повторил. Шепеляво и с каким-то искривлением в губах "тае", "тае". Я ждал, что будет дальше, но он перешел к другим замечаниям довольно мелким которые не затрагивали существа статьи, и были быстро улажены. Но и в этих замечаниях мне слышалось, что он не забыл "тае". И он презирал в эту минуту (мне казалось) не только меня и мужика Акима из толстовской пьесы, но и самого Толстого, допустившего это "тае", презирал все русское, которое для него было "тае". И все-таки не мог своей огромной шариковой ручкой вычеркнуть это нелепое и отвратительное для него "тае".

Итак, я отправил А Чаковскому письмо такого содержания

Главному редактору
"Литературной газеты"
А. Б. Чаковскому

Многоуважаемый Александр Борисович!

В "Литературной газете" от 19 марта с. г. была опубликована статья доктора филологических наук В. Кулешова "А было ли "темное царство"?", в которой речь шла о моей книге "А. Н. Островский". Статья напечатана под рубрикой "Полемические заметки". Стало быть, газета, так сказать, не берет на себя ответственности за те передержки и необъективность, которые допущены в "Полемических заметках" В. Кулешова. Я прошу Вас дать мне возможность ответить автору. Как вам, может быть известно, я никогда не обращался в "Литературную газету" с просьбами опубликовать меня, точно также как и мне таких предложений за последние двенадцать лет не поступало. Я и сейчас не стал бы навязывать свое авторство, если бы рецензия доктора филологических наук В. Кулешова не была бы столь явно тенденциозной, сознательно искажающей не только общий пафос книги, но и допускающей совершенно недопустимые приемы - приписывание мне того, чего в действительно в книге нет, в частности, некоторых оценок и мнений, принадлежащих не мне, а современникам Добролюбова, между которыми шла полемика.

Думаю, что при таком положении вещей, моя просьба не может рассматриваться в качестве моего личного желания, "оправдания" в глазах читателей, полагаю, что это дело принципиальное, дающее возможность "Литературной газете" продемонстрировать свою беспристрастность к высказываниям обеих сторон и проявить объективность.

М. Лобанов.
30 марта 1980 г.

Прежде чем ознакомить читателя с моим ответом автору статьи "А было ли "темное царство"?" В. Кулешову скажу несколько слов об этом авторе. Как и П. Николаев, он был профессором филфака МГУ, как и тот, не имея никакого литературного дара, также выбрал роль идеологического надсмотрщика в литературе. Когда я был студентом МГУ, там же подвизался Кулешов в аспирантуре, в общежитии на Стромынке он часто забегал в нашу комнату, где жил его приятель тоже аспирант, Базилевский, сделавший себе ширму в уголке (куда порой приходила к нему старая мать). Кулешов все бегал по делам издания трехтомника Белинского, к которому он тогда прилип и паразитировал на нем всю жизнь. Почти полвека не давал он покоя своим кормильцам "революционным демократам", побивая ими русскую литературу, "идеалистов", а иногда гадя им самим. Но стоило измениться обстоятельствам ("перестройка"), как тотчас же понадобились ему те самые "идеалисты" (тиснул, кажется, в журнале "Вопросы философии" воспоминания о Л. П. Корсавине, которого немного знал, когда преподавал в одном из прибалтийских вузов).

В ответ на мое письмо и просьбу опубликовать ответ автору статьи "А было ли темное царство?", я получил следующее письмо главного редактора "Литературной газеты" А. Б. Чаковского

Уважаемый Михаил Петрович!

Прежде всего, простите за задержку с ответом на Ваше письмо Я был в отпуске, а, вернувшись, естественно, захотел получить коллективное мнение редколлегии.

Теперь хочу вам сказать в письме Вашем (точнее, в статье), к сожалению, содержится тот же недостаток, на который обращал внимание автор статьи "А было ли "темное царство"?" В. Кулешов. И недостаток этот заключается в недооценке той части наследия классической литературы, которая связана с именами великих русских критиков - революционных демократов, в частности, одного из выдающихся представителей русской критической мысли - Добролюбова. Кстати, это мнение не только В. Кулешова. Например, в журнале "Вопросы литературы", N 4 за этот год в статье Ю. Лукина содержится аналогичный упрек по вашему адресу и поддерживается статья В. Кулешова.

Совершенно естественно, что, опубликовав Вашу статью мы были бы вынуждены на этот недостаток снова указать. Несомненно, нашлись бы и другие критики и литературоведы которые выступили бы "на защиту Добролюбова и высказали бы по существу те же самые мысли, которые содержатся в статье В. Кулешова. Таким образом, дискуссия стала бы "топтаться на месте", не развиваясь.

Я совершенно согласен с Вашим утверждением, что русская классика требует "не начетнического, а творческого отношения". Но "творческое" отношение, предполагающее игнорирование или недооценку передовой русской демократической мысли, представляется мне отнюдь не лучшим чем "начетничество". Словом, в результате обмена мнениями внутри редакции, мы пришли к выводу о нецелесообразности печатания присланной Вами статьи.

И еще об одном, очень важном.

Мне очень неприятно, что редакция, как Вы пишете, в течение последних десяти лет не делала Вам каких-либо предложений Уверен, что она поступает неправильно. Вместе с тем мне показалось бы естественным, если в течение этих 12 лет Вы сами обратились бы с каким-либо предложением в редакцию. Товарищи заверили меня, что от Вас никаких предложений не поступало. Словом, давайте смотреть вперед. Я буду очень признателен Вам, если Вы свяжетесь с отделом русской литературы (редактор отдела Ф. Чапчахов) и согласуете с ним тему, которая представляла бы обоюдный интерес как для Вас, так и для редакции.

С приветом, А. Чаковский. 16 мая 1980 г., исх. 22

Итак, ответить, высказать свое мнение по поводу "полемики" вокруг моей книги "А. Н. Островский" было негде, а между тем нападки на нее продолжались. И в газетах и в журналах "Вопросы литературы" (орган академического Института мировой литературы и Союза писателей СССР) в N 9 за 1980 год опубликовали обсуждение моей книги. Здесь со всех сторон ее клевали уже упомянутый выше А. Анастасьев ("Оспаривая Островского"), В. Жданов ("А как быть с исторической правдой"), А. Дементьев ("Когда надо защищать хрестоматийные истины"), И. Дэеверин ("Несколько соображений общего характера"). Досталось на этом обсуждении и Ю. Лощицу (автору книги в той же серии "ЖЗЛ" "И А Гончаров").

Заступился было за меня Сергей Баруздин, поместивший в редактируемом им журнале "Дружба народов" (N 1, 1981) положительную рецензию на мою книгу, как тут же появилась в "Литгазете" (28 января 1981 г.) "Реплика", в которой он обличался в идеологическом отступничестве. К чести Сергея Алексеевича, его не очень тронул этот наскок, хотя в то время вряд ли кто из главных редакторов "патриотических" толстых журналов решился бы ввязаться в эту полемику. Как-то при встрече со мною в Переделкино Баруздин сказал мне, что свою рецензию о моем "Островском" он включил в свою новую книгу. И вскоре прислал мне ее с доброй надписью. Есть у ныне несправедливо забытого поэта Дмитрия Ковалева (умершего в конце семидесятых годов) стихи о том, что, чем ближе мы узнаем людей, тем более убеждаемся, что они лучше, чем о них говорят. И для меня долгое время Баруздин был детским писателем, которого я не отделял в своем "литературном сознании" от Чуковского - Маршака - Барто -Кассиля и прочих "интернационалистов". Но я ошибся в нем оказалось больше русского, чем можно было думать.

Долго еще в Москве и за ее пределами продолжалась возня вокруг моего "Островского", но депо было не в Добролюбове с его "лучом в темном царстве", не в "ревизии революционных демократов", и, вообще, даже не в литературе. Островский, пожалуй, наиболее христианский писатель в русской литературе XIX века, да и не только в русской. Благодать любви разлита в его творениях, придавая особый одухотворенный смысл "благополучным", "счастливым" финалам вго пьес. В его любимых героях есть то, что Достоевский назвал "прямотой" чувств и поведения, в чем видел воплощение русского цельного характера и с чем связывал "новое слово" драматурга.

Каждый великий художник живет соприкосновением вечного в своем творчестве, с таким же влечением к вечному новых поколений. В конце 70-х годов (когда писалась моя книга об Островском) в русском национальном сознании кристаллизовалась идея православной духовности, как тысячелетнего нашего достояния. За книгу о великом русском драматурге я взялся случайно (по настоятельному можно сказать, требованию заведующего редакцией "ЖЗЛ" С. Н. Семанова). Но постепенно погружаясь в ту эпоху, в среду, в которой жил и творил писатель, в его художественный мир в психологию его любимых героев, я открыл для себя то, что было сродни самому моему духовному корню, что как бы ложилось органическим пластом на мой внутренний опыт, обогащая его. Никогда я не работал с такой духовной интенсивностью, подъемом, чем тогда, когда писал эту книгу (после двухгодичного вживания в материал написал ее за три - четыре месяца).

И то, что шло от Островского, от тысячелетней нашей веры, от пробуждающегося исторического самосознания отзывалось, видимо, в конце кличем "Да расточатся врази его" - в адрес того поистине антихристова "темного царства", которое тогда уже надвигалось на страну в преддверии "перестройки-революции". И шелкоперская рать этого "темного царства" подняла вой".

Ноябрь 1999 г.

Продолжение (часть II)

Михаил Лобанов.


 
Ссылки по теме:
 

  • Раздел "Политика, экономика, общество" православного каталога "Русское воскресение"

  •  
    Поиск Искомое.ru

    Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: "Русская беседа"