На первую страницу сервера "Русское Воскресение"
Разделы обозрения:

Колонка комментатора

Информация

Статьи

Интервью

Правило веры
Православное миросозерцание

Богословие, святоотеческое наследие

Подвижники благочестия

Галерея
Виктор ГРИЦЮК

Георгий КОЛОСОВ

Православное воинство
Дух воинский

Публицистика

Церковь и армия

Библиотека

Национальная идея

Лица России

Родная школа

История

Экономика и промышленность
Библиотека промышленно- экономических знаний

Русская Голгофа
Мученики и исповедники

Тайна беззакония

Славянское братство

Православная ойкумена
Мир Православия

Литературная страница
Проза
, Поэзия, Критика,
Библиотека
, Раритет

Архитектура

Православные обители


Проекты портала:

Русская ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
Становление

Государствоустроение

Либеральная смута

Правосознание

Возрождение

Союз писателей России
Новости, объявления

Проза

Поэзия

Вести с мест

Рассылка
Почтовая рассылка портала

Песни русского воскресения
Музыка

Поэзия

Храмы
Святой Руси

Фотогалерея

Патриарх
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Игорь Шафаревич
Персональная страница

Валерий Ганичев
Персональная страница

Владимир Солоухин
Страница памяти

Вадим Кожинов
Страница памяти

Иконы
Преподобного
Андрея Рублева


Дружественные проекты:

Христианство.Ру
каталог православных ресурсов

Русская беседа
Православный форум


Подписка на рассылку
Русское Воскресение
(обновления сервера, избранные материалы, информация)



Расширенный поиск

Портал
"Русское Воскресение"



Искомое.Ру. Полнотекстовая православная поисковая система
Каталог Православное Христианство.Ру

Национальная идея  
Версия для печати

Воздух под крыльями

Из истории спора охранителей и сторонников свободы

Россия опять живёт предчувствием революции. Правда,  по разные стороны баррикад её ждут с разными чувствами. Но  не суть важно, как называть это гряду­щее, — майдан, бунт, беспорядки. Принципиально, что в разных аудиториях, люди разных убеждений фиксируют общее чувство, что наличествующее го­сударство не справляется с внутренними проблема­ми. Можно спорить о градусе всенародного недо­вольства. Спорить о том, являются ли волнения в столице накануне московских выборов прелюдией к чему-то более серьёзному и масштабному. Но нельзя отрицать, что в самом правящем классе разногласия достигли точки кипения.

При всём разнообразии политических субъектов, ведущих между собой непримиримый спор, условно их можно всё же разделить на два лагеря. Это охра­нители, которые, зачастую соглашаясь с критикой существующего режима, уповают на эволюционный путь его изменения. Они твёрдо придерживаются той точки зрения, что всякая революция ухудшит ситуацию в стране и принесёт народу одни бедствия. Второй лагерь – либерально-революционный, вы­ступающий за радикальные перемены. Его пред­ставители готовы на любые жертвы, лишь бы со­крушить существующий порядок вещей. И даже так называемая «системная оппозиция» не стесняется предреволюционной риторики. Так, не так давно лидер КПРФ Геннадий Зюганов, в статье с говорящим заго­ловком «Мы обязаны использовать шанс на мирную смену курса», анализируя итоги первого полугодия 2019 года, пришёл к выводу, что «крушение рейтинга партии власти уже необратимо» и избежать новой смуты можно только отправив олигархический капи­тализм на свалку истории. Интернет заполнен агита­торами-пропагандистами ещё более радикальными, всерьёз обсуждающими, как и с помощью каких сил и по какому сценарию случится в России государствен­ный переворот.

Конечно, было бы любопытно проанализировать весь спектр мнений по поводу московских волнений. Но поскольку события развиваются,  мы отло­жим эту задумку на потом. А предложим читателям весьма поучительную и занимательную историю из прошлого.

Для начала обозначим, что речь пойдёт о видных деятелях уникального для своего времени Религиоз­но-философского общества (РФО). Общество, в свою очередь, явилось продолжением Религозно-философских собраний (РФС), целью которых было нала­живание диалога между представителями русской интеллигенции и деятелями Русской православной церкви. Главная стабилизирующая сила империи – Церковь и основной возмутитель спокойствия — интеллигенция провели 22 встречи в здании Импе­раторского Русского Географического Общества в Санкт-Петербурге. Инициатива проведения собраний исходила от Дмитрия Мережковского и Зинаиды Гип­пиус, которых поддержали Дмитрий Философов и Василий Розанов. 8 октября 1901 года разрешение на открытие РФС было получено у обер-прокурора Си­нода Константина Победоносцева и митрополита Пе­тербургского Антония (Вадковского). Председателем назначен епископ Сергий (Страгородский). Право участвовать в собраниях получило и чёрное, и белое духовенство, а также учащиеся Духовной академии.

Открывая первое заседание, на котором обсуж­дался вопрос «Об отношении Церкви и интеллиген­ции», владыка Сергий сказал: «Нам тяжело наше разъединение и взаимное не­понимание. Нас тяготит сознание всей пагубности этого разъединения и всей нашей ответственности за него. Нам нужен путь к единству, чтобы этим единством нам потом вместе жить и вместе рабо­тать на общерусскую пользу».

А основной доклад «Русская Церковь перед ве­ликой задачей» чиновник особых поручений при обер-прокуроре Синода Валентин Тернавцев начал с констатации: «Внутреннее положение России в настоящее время представляется сложным, по-видимому, бе­зысходным. Все чувствуют это. Полная неразрешимых противоречий как в просвещении, так и в государственном устройстве своём, она заставляет крепко задумываться над своей судьбой». Говоря о противоречиях, докладчик указывал, что Церковь понимает бедствия народа как «посылаемые от Бога испытания». И признаёт, что «отсутствие религиозно-соци­ального идеала у деятелей Церкви есть главная при­чина безвыходности и её собственного положения». Интеллигенция же, по мнению докладчика, «создала смелое, убеждённое, дорого ей стоящее обличение власти как голого права и притязания», а «равноду­шие людей Церкви к этому обличению её возмущает и соблазняет больше, чем самое деление христиан­ства на враждующие вероисповедания». (Заметим здесь, что «Основы со­циальной концепции Русской Православной Церкви»  были утверждены Освящённым Архиерейским Со­бором лишь в августе 2000 года).

А тогда на собраниях поднимались и такие животрепе­щущие темы как отлучение от церкви Льва Толстого, свобода совести, отношение Церкви к браку, вопрос о церковном догмате и возможности его развития, о насилии над свободой совести. Для освещения деятельности собраний был специально учреждён журнал «Новый путь», где до января 1904 года печа­тались стенограммы заседаний.

Собрания были запрещены указом Синода от 5 апреля 1903 года. По мнению Зинаиды Гиппиус, РФС закрыли, потому что «светские» всё чаще одо­левали, припирали к стенке «духовных». Но скорее всего главный удар по РФС нанёс авторитетнейший отец Иоанн Кронштадтский. В феврале 1903 года  в одном из храмов он  обратился с проповедью. Обыгрывая название журнала, где печатались стено­граммы заседаний, отец Иоанн сказал: «Не найдут они больше никакого пути, как только во Христе Иисусе, Господе нашем... Другие пути все ведут к гибели. Это сатана открывает новые пути, и люди бессмысленные...»

Однако для тогдашней России РФС были не­обычным и в высшей степени интересным явлением. Попавший случайно на одно из заседаний Максими­лиан Волошин, только что прибывший из столицы Франции, вспоминал:

«Оно меня очень поразило. Этого в Париже со­всем нет!.. На залу заседания я смотрел глазами иностранца. Я знакомился тогда с русскими писа­телями и Петербургом. Темы разговоров и стиль беседы мне казались непривычными и страшно но­выми... Бледные и испитые лица петербургских литераторов вперемежку с чёрными клобуками мо­нахов; огромные седые бороды и живописные головы священников, лиловые и коричневые рясы; острый трепет веры и ненависти, проносившийся над со­бранием, – всё это рождало смутное представле­ние о раскольничьем соборе XVII века».

«Была очень счастливая пора, по настроению, по взаимному всех ко всем доверию» — вспоминал РФС и один из активных их участников Василий Розанов.

Собственно, именно поэтому, как только это ста­ло возможным, в Санкт-Петербурге было учреждено Религиозно-философское общество как продолжение РФС. В 1905 году начало свою работу и Московское Религиозно-философское общество памяти Вл. Со­ловьёва.

В число членов-учредителей петербургского РФО вошли литераторы и философы Сергей Аскольдов, Николай Бердяев, Сергей Булгаков, Александр Вве­денский, Алексей Оболенский, Василий Розанов, Поликсена Соловьёва, Пётр Струве и Семён Франк. На учредительном собрании 8 сентября 1907 года был сформирован Совет РФО и распределены руко­водящие должности. К 1909 году в РФО числилось 12 членов, к 1914 году – 1263.

Хотя Мережковский, Гиппиус и Философов бы­ли приняты в РФО позже и задним числом вписа­ны в число учредителей, с 1908 года они заняли в обществе лидирующее положение, стремясь со­единить обсуждение религиозных вопросов с темой общественно-политической борьбы.

На заседании 21 апреля 1909 года при обсуждении знаменитого сборника «Вехи» Дмитрий Мережковский в докла­де «Семь смиренных» сравнил авторов сборника с членами Синода, поставившими подпись под от­лучением Льва Толстого, что вызвало бурную по­лемику. При обсуждении «Вех», на котором Мереж­ковский кричал: «Да здравствует русская революция! Да здравствует русская интеллигенция!», выявилась противоположная позиция Розанова, который считал что в «Вехах» проявился, наконец, религиозный дух русской интеллигенции.

Как следствие, после собраний, посвящённых обсуждению «Вех», отношения между Розановым и кружком Мережковского разлаживают­ся. В том же 1909 году Василий Розанов в открытом письме заявил о несогласии с новым направлением деятельности РФО.

О расхождениях между двумя активными деяте­лями РФО красноречиво говорит и их полемика в печати. «Земля во рту» – так называлось выступле­ние Мережковского на заседании РФО 3 ноября 1909 года. «Полетим или не полетим? Это вопрос не толь­ко о воздухоплавании, но и об участии нашем в той всечеловеческой свободе, которая хочет воплотиться в крыльях». Так начинает автор свои размышления и приводит исторический факт о том, как в 1695 году некий мужик «в расспросе сказал, что он, сделав крыле, станет летать, как журавль». А когда не по­летел «ему учинено наказание: бить батоги, снем рубашку, и те деньги (крылья обошлись в 5 руб. – С.И.) – велено доправить на нём и продать животы его и остатки».

Далее мы приведём несколько цитат из выступле­ния Мережковского без комментариев: «Возвращаясь в Россию, каждый раз удивляешь­ся: до чего всё заплёванное, заплюзганное, точно мухами засиженное, пришибленное, ползучее, бес­крылое.

Как мастеровые в горбуновской сказочке реша­ют: «От хорошей жизни не полетишь». «Кнут не мука, а впредь наука. Палка нема, а даст ума. Нет того спорее, что кулаком по шее». – Это в народной мудрости, и это же в сознании просвещённых людей. «Я люблю полицеймейстера, который во время пожара и меня самого съездил бы по затылку, чтобы я не стоял сложа руки. – Без на­силья нельзя», – говорит Константин Леонтьев... Это единственно русское. Не столько «идея», сколь­ко физиология – ощущение свободы, как чего-то богопротивного, – рабства как богоугодного.

«Природа их такова, – говорит Аристотель о варварах, – что они не могут и не должны жить иначе как в рабстве...»

«В свободе – грешные, в рабстве – святые».

Святые рабы. Святая Русь – земля святых рабов.

Первые изобретатели аэропланов, американ­цы, братья Вильбур и Орвиль Райт – сыновья пуританского епископа в городе Дайтон, в штате Огайо, – потомки тех английских пуритан, кото­рые завоевали Новый Свет. Верные преданию отцов своих, в воскресение, день Господень, ни за что не полетят братья Райт: в этот день молятся они, чтобы Господь благословил их святой смиренный труд, святое смиренное восхождение.

Предел восхождения, освобождения — полёт. Западная культура только потому и могла достиг­нуть этого предела, что Господь явился ей не в «ра­бьем зраке», а как освободитель народов...

Вот что для нас, русских, невообразимо. Мы уже не верим свидетельству Св. Ипполита о том, что «Антихрист на небеса возлетит». Но мы всоса­ли это с молоком матери; это у нас в крови, даже у самых неверующих: каинство, окаянство, люцефири анство всякой вообще воли к восхождению, к полёту.

Нет, спасение наше не в том, чтобы, сознав себя народом-христоносцем, в других народах видеть Каинов – спасение наше в том, чтобы увидеть, наконец, своё собственное «окаянство»...

Не мертвец, восстающий из гроба, а погребён­ный заживо – Россия нынешняя. Кричит, стучит в крышку гроба – и никто не слышит, только мо­гильную землю, горсть за горстью, набрасывают и ровняют, утаптывают – холм насыпали, крест по­ставили. Достоевский пишет  на кресте: «Смирись, гордый человек!» Л. Толстой: «Непротивление злу». Вл. Соловьёв: «Дело не в этом». Вяч. Иванов: «Духом Святым воскресаем».

Нет, не Духом Святым воскресаю, а духом звериным удушаюсь, умираю, – мог бы ответить погребённый. – Кричу, стучу – и никто не слышит. Уже земля обсыпалась, задавила меня. Больше не могу кричать, голоса нет. Земля во рту».

Розанов ответил на выступление Мережковского заметкой в «Новом времени» с названием «Погребатели России». Прежде всего, он процитировал Достоевского, его знаменитый диалог:

«– А когда неприятель придёт, то кто же нас защищать будет?

– Да и не надо вовсе-с. В двенадцатом году было на Россию военное нашествие императора Наполеона французского первого, отца нынешне­го, — и хорошо, кабы нас тогда покорили эти самые французы: умная нация покорила бы весьма тупую-с и присоединила к себе. Совсем даже были бы другие порядки-с.»

«Кто в этом пророческом прообразе, – продолжает Розанов, –  не прочи­тает упорной веры наших «левых фракций»: «Если бы умные социал-демократы захватили власть в России, совсем были бы другие порядки».

«Но в чём же лежит настоящий пафос статьи Мережковского? – заканчивает свою заметку Роза­нов. – Отчего он считает Россию страною погре­бённою? Где, как говорят немцы, «зарыта собака»?

Россия гибнет оттого, что у нас министер­ство Столыпина и октябристы в Думе.

...Господа, господа, – «братья-писатели»! Да ведь мы отравились «правительством». Ну, это – такой пень, что какое слово ни скажет писатель, всё – на пень глядя. Нет ему свободы, всё глядит на пень. «Пень, пень повернись так; пень, пень, повер­нись иначе». «Пень, дай я тебя обряжу. Пень, пень, не срубить ли тебя». Никуда от пня. «Всё от печки танцуем». Господи, какое удушение! Господи, какая несвобода. Что оно нам, крёстный батюшка, что ли? Или «родная матушка», что нас родила? Что это мы ничего без «правительства» придумать не можем. Приправа ко всем кушаньям. Окраска всех мыслей. О, Боже, вот поистине рабство! Да уж не прав ли Достоевский в ужасной аллегории Смердякова, и не изображаем ли мы его, а «правитель­ство» – гитару, на которой мы играем все арии. Ведь эта отравленность «правительством» есть повторение чиновнического духа «всё приписывать начальству» и обнаруживает в нас не граждан, не мыслителей, не свободных людей, а всего-навсего Акакиев Акакиевичей, — только перешедших от переписывания бумаг в департамент к пописыванию статей в журналах!..»

К концу 1913 года отношения Розанова и тог­дашних руководителей РФО вошли в неразрешимое противоречие. В ноябре 1913 года на своём заседа­нии Совет общества вынес решение: «Находя недавние выступления В.В. Розанова в печати несовместимыми с общественной порядоч­ностью и считая невозможной совместную работу с ним в одном и том же общественном деле, Совет постановил обратиться к В.В. Розанову с просьбой поступить на основании параграфа 8 Устава Обще­ства».  Параграф этот  гласил: «Желающие выбыть из числа членов объявляют об этом Совету». Когда Розанов отказался добровольно покинуть общество, Совет предложил на рассмотрение заседания общества 26 января 1914 года другой проект резолюции. Былдо  предложено  выяснить мнение общества по вопросу уместности или неуместности пребывания Розанова в РФО в качестве его члена.

Главным обвинителем на заседании выступил публицист Дмитрий Философов, член известного «троебратства». Он не скрывал, что в последние годы РФО занимало такие позиции, что Совету и в голову не приходило удалять инакомыслящих. Потому, что «сторонники застоя, несвободы, использования рели­гии как политического средства для замораживания России и оправдания вещей, оправданию не подле­жащих, сами себя устраняли от деятельного участия в работе общества». Но Розанов — особая статья. Да, это литература, но литература, по признанию Философова, за которой скрывается «страшное влияние на жизнь». Вот почему Совет желает «освободить Общество от одного из самых ярких представителей тёмных и злых общественных сил».

Докладчик заявил, что о «совершенно непри­личных и нетерпимых среди уважающих себя людей выступлениях Розанова можно написать тома». Но он ограничился двумя примерами. Второй пример касался полемики вокруг пресловутого дела Бейлиса. В номере от 22 октября  1913 года в «Земщине» Розанов опубликовал статью «Наша кошерная печать», где обвнили ряд политиков и литераторов, в том числе назвал Философова и Мережковского,  что они «берут сотняжки» за «обеление дела Бейлиса».   Поскольку позже Розанов пересмотрел свою точку зрения на историю убийства Андрюши Ющинского, то мы пока  не будем касаться его.

В качестве же первого примера Филосо­фов представил статью Розанова «Не надо амнистии эмигрантам», опубликованной в мартовском номере «Богословского вестника» за 1913 год. Речь шла об объявленной в честь 300-летия царствования Дома Романовых амнистии по ряду уголовных и админи­стративных преступлений. Газета «Утро России» 22 февраля 1913 года по этому поводу писала: «Из Берлина телеграфируют: «По сведениям из Копенгагена и Стокгольма в последние дни сюда съехалось до 300 русских политических эмигрантов в ожидании амнистии, которая бы позволила им вернуться на родину. Редакции стокгольмских газет вчера в вечерние часы осаждались толпами эмигрантов в ожидании телеграфных известий из Петербурга о размерах амнистии. В Копенгагене газеты открыли сбор пожертвований в пользу русских эмигрантов, воз­вращающихся на родину».

А в  своей заметке, уже ни на кого и ни что не влия­ющей, по сути, вослед принятому решению, Розанов по существу отвечает своему читателю, который его слёзно просит остановить кампанию «Нового Времени» против амнистии. Корреспондент из Вены обращается к Розанову: «Кому будет плохо, если сотни и тысячи не­счастных, истерзанных, замученных жестокой судьбой, вернутся в семьи? Зачем поддерживать эту жестокость, это посрамление всего лучшего, что есть в не окончательно загаженной человече­ской душе? Я спрашиваю вас, во имя чего это новое надругательство, новый чёрный позор? Кому по­мешают полутрупы, из которых, может быть, по­ловине суждено только приехать умереть в России? Зачем ещё мучить, травить, изгонять?»

На этот «вопль души» Розанов отвечает «та­ким же воплем, и, может быть, тоже отчаяния»: «Что же нам делать с этими детьми, про­клявшими родную землю, – и проклинавшими её всё время, пока они жили в России, проклинавшими устно, проклинавшими печатно, звавшими её не «отечеством», а «клоповником», «чёрным позором» человечества, «тюрьмою» народов, её населяющих и ей подвластных?!! Что вообще делать матери с сыном, вонзающим в грудь ей нож? Ибо таков смысл революции, хохотавшей в спину русским солдатам, убиваемым в Маньчжурии, хохотавшей над ледяной водой, покрывшей русские броненосцы при Цуси­ме, – хохочущей и хохотавшей над всем русским, – от Чернышевского и до сих пор, т. е. почти полвека  века? ...Был ли из этих «эмигрантов» хоть один человек, который обмолвился бы добрым словом о родине, добрым вздохом о России? Напечатайте, если есть доброе слово. Нет ни одного! Ни одного слова добро­го за много лет!! <... >

Переехав сюда, они сейчас же найдут при­менение талантам и врождённому усердию на­шёптывать, внушать, распространять. Они будут нашёптывать нашим детям, ещё гимназистам и гимназисткам, что мать их – воровка и потаскуш­ка, что теперь, когда они по малолетству не в силах ей всадить нож, то по крайней мере должны пона­тыкать булавок в её постель, в её стулья и диваны; набить гвоздочков везде на полу... и пусть мамаша ходит и кровянится, ляжет и кровянится, сядет и кровянится. Эти гвоздочки они будут рассыпать по газеткам... <...>

Не нужно звать «погрома» в Белосток, не надо «погрома» звать и в Россию: ибо «революция» есть «погром России», а эмигранты — «погромщики» всего русского, русского воспитания, русской семьи, русских детей, русских сел и городов, как всё Господь устроил и Господь благословил».

Такая позиция автора «Нового Времени» была названа докладчиком «изде­вательством насильника». И поскольку и сам Розанов понимает, что «теперь, сегодня не одна Россия, а две России», нравствен­ный долг каждого сознательного человека и обще­ственного объединения – сделать свой выбор, чтобы иметь своё лицо. «Потому что пребывать между дву­мя станами значит пребывать в небытии».

В своей речи Философов поставил вопрос ре­бром. Общество, которому грозит распад и потеря лица, должно выбрать, с кем оно: с Розановым или с руководством РФО? Ещё более определённо вы­сказался Александр Мейер. С Розановым, признал он, входит в Общество определённая струя, «даю­щая себя знать достаточно сильно в современном русском обществе». Вот почему заседание «не суд над Розановым, а борьба двух сил, не могущих уже находиться в положении только идейных противни­ков, они неприемлемы одна для другой ни в каком смысле...»

Конечно, на заседании звучали и робкие голоса в поддержку Розанова, звучали и недоумения. Критик Наталья Макшеева в своём выступлении задала риторический вопрос о том, почему Розанов стал теперь неугоден:

«Этого человека, – сказала она, – привет­ствовали, превозносили до небес, называли русским Лютером, доходили до крайностей, которыми так изобилует русская жизнь. И теперь его же, В.В. Розанова, хотят исключить из Религиозно-философ­ского общества, которое он питал своим вдохнове­нием, которое развилось толчками его искромётной мысли...»

В результате долгого обсуждения участникам за­седания было предложено голосовать за следующий текст резолюции: «Выражая осуждение приёмам общественной борьбы, к которым прибегает Розанов, общее со­брание действительных членов общества присо­единяется к заявлению совета о невозможности совместной работы с В.В. Розановым в одном и том же общественном деле».

Всего голосовало 53 члена РФО. За резолюцию был подан 41 голос, среди них был и голос Александра Блока,  против – 10, воздержалось – 2.

Очередным испытанием для РФО оказалось на­чало Первой мировой войны. Выступая на засе­дании, посвящённом этому событию с докладом «Милитаризм и национализм», Д.С. Мережковский подчёркивал, что великодержавные стремления, т. е. империализм, являющийся метафизическим преде­лом всякого государства, по природе своей хищен и завоевателен: «Deutschland uber alles», равно до тождественности нашему: «С нами Бог! Разумейте языци и покоряйтеся яко с нами Бог!», и так же ко­щунственно. «Доклад Мережковского, – вспоминал член общества Сергей Каблуков, – своей ориги­нальностью возбудил недоумение, ибо идёт против нынешнего патриотического подъёма, празднующего свою вакханалию».

А 22 февраля 1917 года Совет РФО обсуждал во­прос о Всероссийском съезде представителей РФО. Но неожиданно разразились события Февральской революции. Уже 11 марта Совет РФО составля­ет обращение к Временному правительству, суть которого — отделение церкви от государства. Он требует уволить иерархов церкви, которые очень активно сотрудничали с прежней властью. Об­ращение было передано Александру Керенскому, который к тому же являлся членом РФО. И тогда же в марте 1917 года Общество начинает бурную политическую деятельность, но уже связанную с новыми лидерами – Александром Мейером и Ксе­нией Половцевой.

21 мая 1917 года Совет РФО созывает общее и очередное собрание своих членов в Малом зале Русского Географического Общества. Тема «Русская революция и исход мировой войны». Заседание ока­залось последним. Но существование РФО имело своё продолжение.

Жена Георгия Федотова Елена вспоминала: «Осенью 1917 года вскоре после большевистского переворота возник очень незначительный по числу членов кружок, группировавшийся вокруг эпигонов РФО Мейера и Половцевой. Этот кружок никак не мог быть назван не только церковным, но даже пра­вославным. 3 протестанта, 2 католички, перешед­ших из православия, несколько некрещёных евреев и в большинстве православных по рождению и миросо­зерцанию, но стоящих вне таинств. Все входившие в объединение ставили имя Христа в центр своей жизни и мысли. Кружок собирался каждый вторник, и, не имея особого имени, члены его называли друг друга «вторничанами».

Тут действительно получалось соборное обще­ние, подлинный круг, и пресекался всякий полеми­ческий азарт. Никакой политической ориентации кружок не имел. Большинство участников кружка смирились перед неизбежным, считая заговор и тер­рор напрасным кровопролитием. Все они надеялись на эволюцию власти. Один из членов кружка любил спрашивать: как молиться: Свергни большевиков или вразуми? Думаю, что в это время большинство отвечало: «Вразуми».

В декабре 1917 года в последней своей книге «Апокалипсис нашего времени» Василий Розанов писал, что все думали «революцией всё и закончит­ся», «всё устроится к лучшему».

«Забыв, что «мы – Русь» и что русские дела «за­тягиваются» и бывают с «переимочками».

Тень несозданных созданий

В громко-звучной тишине...

И высунулось — для меня, его друга – такое всегда удивлявшее бледностью лицо Д.С. Мережков­ского, и ещё более бледное и какое-то страшное лицо З.Н. Гиппиус».

Вот кто пришёл и кто победил... О, не рево­люция, не «народники». Даже не социалисты, лишь «воображающие о себе», что они всё ведут и всех ведут. Всё это — пустяки и разбились вдребезги».

А Зинаида Гиппиус в своём дневнике 1 сентября 1918 года записала: «Констатирую лишь одно: большевики физиче­ски сидят на физическом насилии и сидят крепко. Этим держалось самодержавие, но, не имея за собой традиций и привычки, чтобы достигнуть крепости самодержавия, должны увеличить насилие до гоме­рических размеров. Так они и действуют». Василий Розанов в своей последней книге «Апокалипсис нашего времени» высказался о новой власти так: «Социализм заключается в мужестве убить и в мужестве ограбить.  И только тот, кьто имеет эти два мужества, – делается социалистом. «доселе он поросёнок», справляемый полицией». А перед этим в предисловии к одинадцатому-двенадцатому выпускам «Аполипсиса нашего времени» Розанов написал «Обращение к евреям». Московской общине евреев он передал право наследования на все свои «сочинения, касающиеся до евреев».  «Книги же и брошюры мои,   написанные и напечатанные в связи с процессом Бейлиса, и самого названия коих я не хочу повторять, должны быть уничтожены».  Василий Васильевич признаётся, что взгляд его «на евреев совершенно меняется». «По этому же основанию, – пишет он, мною прекращено , уже доведённое почти до конца , печатание Короба 3-го «Опавших листьев», – дневника моего за 1913 год, где  содержались местами отрывки злобы прортив евреев, правда возбуждённые со стороны. Но я убедился, что жив бог Израилев, – жив и наказует, и убоялся. Содрогающая судьба М.О Меньшикова – одно из знамений последующих дней».

Многодетному Розанову было чего опасаться. В те времена чекстский маузер был страшнее божьего гнева.  Своё обращение Василий Васильевич написал в октябре 1918 года. А знаменитый нововременец Михаил Осипович Меньшиков был расстрелян 20 сентября 1918 года на берегу Валдайского озера на глазах его шестерых детей. После винтовочного залпа еще живого Меньшикова добил руководивший расстрелом чекист Давидсон, выстрелив дважды из револьвера в висок. Через два дня   «Известия» сообщили: «Чрезвычайным полевым штабом в Валдае расстрелян известный черносотенный публицист Меньшиков. Раскрыт монархический заговор, во главе которого стоял Меньшиков. Издавалась подпольная черносотенная газета, призывающая к свержению советской власти». На самом деле  с Михаилом  Осиповием нескрываемо свели  счёты за его  нововременские статьи  о «еврейском засилье в России». Вдова М.В.Меньшикова позже написала: «Пришли, схватили, увели, замучили и убили. Казнили за неподчинение Советской власти, ни в чем, однако, не проявленное и ничем не доказанное. Но судьями были: Якобсон, Давидсон, Гильфонт и Губа...»

Но  страшное время не только разъединяло, но и примиряло.  По свидетельству дочери Розанова, получив от издателя журнала «Книжный угол» Виктора Ховина письмо, где он пишет, что Мережковский посылает ему деньги, Василий Ваасильевич  был до глубины души потрясён. Дочь вспоминает: «Он торопил меня, волновался. Он был в страшном напряжении. Умолял меня не менять выражений, писать всё, что он диктует и все повторял: «Бе­зумно холодно звучит, когда хочется писать горячо, нежно» и плакал».

Своё письмо Мережковскому, Гиппиус и Философову Розанов начинает так: «Дорогой, дорогой, милый Митя, Зина и Дима!» Далее сообщает о без­умном желании издать последние книги. И опять обращение:

«Спасибо дорогим, милым, за любовь, за при­вязанность, состраданье. Были бы вечными друзья­ми – но уже кажется поздно. Обнимаю вас всех крепко и целую вместе с Россией дорогой, милой. Мы все стоим у порога, и вот бы лететь, и крылья есть, но воздуха под крыльями не оказывается. ...Господи, какие воспоминанья связаны с «Миром Искусства», «Новым путём». ...Целую, обнимаю вместе с Росси­ей несчастной и горькой».  О крыльях, это, конечно, напоминание Мережковскому о его размышлениях «Земля во рту». 

Розанов скончался 5 февраля 1919 года в Сергиевом Посаде. По свидетельству дочери: «Умер он со­всем тихо, радостно, радостно, со всеми простился». Дмитрий Мережковский записал по этому случаю в дневнике: «Великий русский писатель Василий Васильевич Розанов умер от страха голода. Перед смертью подбирал окурки папирос на улицах».

В январе 1918 года квартира Мережковских на Сергиевской улице стала местом конспиративных заседаний партии эсеров. После разгона 5 января 1918 года Учредительного собрания Мережковские почувствовали, что впереди «агония революции, её смерть». В «Записной книжке» Дмитрий Сергеевич  в это время восклицал: «Как благоуханны наши Февраль и Март, сол­нечно-снежные, вьюжные, голубые, как бы незем­ные, горние! В эти первые дни или только часы, миги, какая красота в лицах человеческих! Где она сейчас? Вглядитесь в толпы Октябрьские: на них лица нет. Да, не уродство, а отсутствие лица, вот что в них всего ужаснее... Идучи по петербургским улицам и вглядываясь в лица, сразу узнаешь: вот коммунист. Не хищная сытость, не зверская тупость — главное в этом лице, а скука, трансцендентная скука «рая земного»», «царства Антихриста».

«Троебратсво» покинуло Россию в начале 1920 года. И все закончили свой век в изгнании. Нина Бер­берова в книге «Курсив мой» приводит характерный диалог Зинаиды Гиппиус и Дмитрия Мережковского в эмиграции:

«-Зина, что тебе дороже: Россия без свободы или свобода без России?

Она думала минуту.

– Свобода без России... И потому я здесь, а не там.

– Я тоже здесь, а не там, потому что Россия без свободы для меня невозможна. Но...

И он задумывался, ни на кого не глядя.

– На что мне, собственно, нужна свобода, если нет России? Что мне без России делать с этой свободой?»

В 1923 году Гиппиус написала очень тёплые воспоминания о Розанове. По её мнению, Василия Васиьевича  «можно назвать «явлением», нежели «челове­ком», «редчайшее явление, собственным законам подвластное и живущее в среде людской». Гиппиус признавала, что Розанов иногда мог «изрекать вещи» «очень верные, даже пророческие». И, в частности, приводит его  знаменитое:

«Народы, хотите ли я вам скажу громовую исти­ну, какой вам не говорил ни один из пророков...

– Ну? Ну?.. Хх...

– Это — что частная жизнь выше всего.

– Хе-хе-хе! Ха-ха-ха!

– Да, да! Никто этого не говорил; я – первый... Просто сидеть дома и хотя бы ковырять в носу «и смотреть на закат солнца!..»

Можно сказать, что бывшие враги оставили этот мир примирёнными. Но спор их ещё не окончен. И нам предстоит его разрешить.

Святослав Иванов (г. Воронеж)


 
Поиск Искомое.ru

Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: "Русская беседа"