На первую страницу сервера "Русское Воскресение"
Разделы обозрения:

Колонка комментатора

Информация

Статьи

Интервью

Правило веры
Православное миросозерцание

Богословие, святоотеческое наследие

Подвижники благочестия

Галерея
Виктор ГРИЦЮК

Георгий КОЛОСОВ

Православное воинство
Дух воинский

Публицистика

Церковь и армия

Библиотека

Национальная идея

Лица России

Родная школа

История

Экономика и промышленность
Библиотека промышленно- экономических знаний

Русская Голгофа
Мученики и исповедники

Тайна беззакония

Славянское братство

Православная ойкумена
Мир Православия

Литературная страница
Проза
, Поэзия, Критика,
Библиотека
, Раритет

Архитектура

Православные обители


Проекты портала:

Русская ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
Становление

Государствоустроение

Либеральная смута

Правосознание

Возрождение

Союз писателей России
Новости, объявления

Проза

Поэзия

Вести с мест

Рассылка
Почтовая рассылка портала

Песни русского воскресения
Музыка

Поэзия

Храмы
Святой Руси

Фотогалерея

Патриарх
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Игорь Шафаревич
Персональная страница

Валерий Ганичев
Персональная страница

Владимир Солоухин
Страница памяти

Вадим Кожинов
Страница памяти

Иконы
Преподобного
Андрея Рублева


Дружественные проекты:

Христианство.Ру
каталог православных ресурсов

Русская беседа
Православный форум


Подписка на рассылку
Русское Воскресение
(обновления сервера, избранные материалы, информация)



Расширенный поиск

Портал
"Русское Воскресение"



Искомое.Ру. Полнотекстовая православная поисковая система
Каталог Православное Христианство.Ру

Национальная идея  
Версия для печати

«Количество жертв мы не узнаем никогда»

О жертвах "Черного октября"

Сергей Бабурин...Руцкой, рассчитывая сохранить свои материалы и материалы работы Съезда, которые доказывали непричастность депутатского корпуса и исполнявшего должность президента к кровопролитию и абсолютно мирные позиции защитников конституционного строя, планировал укрыться в одном из посольств и передать эти материалы на Запад. Он убедил сделать то же самое Хасбулатова.

В 16 часов 30 минут состоялось последнее заседание верховного Совета и Съезда народных депутатов. Руслам Имранович Хасбулатов произнес свою прощальную речь. Обращаясь к депутатам и работникам ВС, он охарактеризовал очень коротко трагическую ситуацию, попросил простить за те ошибки, которые, он, очевидно, допускал. После него в порядке законодательной инициативы предложил примять обращение Съезда РФ к гражданам России. Я огласил текст. Смысл этого документа сводится к тому, что народные депутаты, все работники ВС выполнили свои конституционный долг по защите конституционного строя и Конституции России. Что, склоняя головы перед павшими с той и другом стороны, Съезд призывает задуматься над тем, что произошло и сохранить гражданский мир в России. Обращение было принято. К этому моменту защитники и часть сотрудников покинули зал заседаний. Стали выходить депутаты, а вскоре вошла большая группа омоновцев, которые стали выяснять, кто где. Предложили Хасбулатову с охраной, Воронину, мне и еще нескольким депутатам остаться, отдельной группой. В этот момент к стоящему рядом со мной Воронину наклонился его охранник и сказал, что ситуация очень нехорошая, что удаляются из зала посторонние, остается только руководство и не исключено, что здесь может что угодно произойти, а свидетелей потом не будет, и докажи, как в такой ситуация прекратило свое существование руководство Верховного Совета. Воронин тут же повернулся ко мне и сказал: "Сергей Николаевич, уходим!». — А мне пришлось еще вести с собой все молодежное литобъединение, о котором я рассказывал. Мы догнали основную группу, выходившую через первый подъезд. Я шел замыкающим. Ко мне присоединился Владимир Борисович Исаков, и мы выходили последними в этой колонне. Справа и слева стояли цепи омоновцев, которые контролировали наш выход. Неожиданно меня окликнули: «Сергей Николаевич!». — Я приостановился. Ко мне делает шаг один из омоновцев и протягивает руку. Я машинально пожимаю ему руку, а он мне говорит: «Мы вами гордимся».

Я оглянулся на здание парламента — пожар разрастался, посмотрел на ОМОН, посмотрел на многотысячные толпы зевак, стоявших на противоположной стороне Москвы-реки, полностью заполнивших крыши окрестных зданий. Эта гробовая тишина, прерываемая редкими выстрелами, царящая над площадью, и вот эти слова — все это создавало картину чего-то фантасмагорического. Я не знал, что ему ответить... Нас остановили, и около часа мы стояли на лестнице. Первую партию отвезли, и никаких автобусов больше не было. В этот момент подъехал бронетранспортер, а затем появился автобус. Хасбулатов, Руцкой и их охрана оставались еще в здании.

Я повернулся к Воронину и сказал: "Юрий Михайлович, вы хотели вместе с Хасбулатовым в посольство поехать?»

Но Вороним оказался мудрым человеком. Он сказал: «Сергей Николаевич, нам лучше разделиться». — И я убежден, что, если бы он этого не сказал, он бы сейчас сидел в Лефортово и подвергался той же беззаконной процедуре, которой подвергаются сейчас Хасбулатов и другие.

Через некоторое время Хасбулатова с Руцким увезли. Мы думали — в посольство. Потом уже выяснилось, что противоположную сторону. И никакие обещания, данные руководству Верховного Совета, выполнять никто не собирался. Мне пришлось искать шестерых юношей из поэтического объединения, которые пошли за вещами и отстали. Вместе с Исаковым мы вошли внутрь здания, увидели, что там набралась небольшая группа защитников Дома Советов без оружия, там находились и наши коллеги Шашиашвили, Румянцев и Сажи Умалатова. Их не выпускали. Я нашел ребят, их присоединили к той колонне, которая была с нами.

Вскоре стало темнеть. Транспорта никакого так и не было. Раздалась чья-то команда, чтобы колонна двинулась пешком вдоль по набережной. Как бы в сторону метро. Не знаю, кто повел колонну, потому что я шел замыкающим.

Неожиданно нас стали загонять внутрь здания под предлогом того, что тут перестрелка. Нам это сразу не понравилось, мы почувствовали какой-то подвох, но обсуждать что-либо было уже поздно: меня отделили от общей массы защитников Дома Советов и депутатов и сказали, что Бабурина надо расстрелять. Это было сказано прямым текстом, как говорят, не выбирая выражений.

В этот момент обхождение уже перестало быть лояльным, мне доставалось прикладами, и не только прикладами. Я был поставлен лицом к стене, стал решаться вопрос: где меня расстрелять — внутри помещения или вывести наружу; технический вопрос — кто будет, как и что.

Меня спасло несколько обстоятельств: во-первых, разборки со мной начались в присутствии большого количества людей, в том числе двух тележурналистов. Их, конечно, взашей вытолкали из здания, но один из них по рации успел передать, что, кажется, кого-то начинают бить.

В это время ко мне на помощь бросились мой помощник Алексей и депутат Исаков. И началось зверское избиение, сначала тех, кто бросился мне на помощь, а затем всех остальных;

во-вторых, меня выручило то, что два наиболее ретивых карателя, которые жаждали привести в исполнение указание о моей ликвидации, отвлеклись на новую группу задержанных. Завели в помещение несколько человек. Один из них, по мнению омоновцев, был переодетым солдатом, второй, бородатый мужчина лет сорока, был одет в камуфляжную форму. Они начали избивать этих людей. Чудовищный удар прикладом нанесли по позвоночнику бородатому мужчине, и он без сознания сполз на пол. Но один из тех, кто стоял от меня с другой стороны, воспользовавшись этой ситуацией, дал тихо команду двум омоновцам вывести меня и присоединить к остальным. И пока энтузиасты расстрела избивали вновь задержанных, меня вывели из помещения и скомандовали идти в освещенный подъезд. Во дворе почти никого не было. Но чуть в стороне стояла группа работников Верховного Совета, человек пятнадцать. И они стали вдруг взволнованно кричать: «Сергеи Николаевич, не ходите туда. Идите к нам». — Их не остановило даже то, что один из моих конвоиров тут же дал очередь в их сторону из автомата. К счастью, поверх голов, хотя ведь это было во дворе жилого дома, и пули ушли в лучшем случае в стены, за которыми были люди. Я понял, что люди просто так кричать не станут и лучше в этот подъезд не ходить. На свой страх и риск я двинулся в сторону этой группы, но присоединиться к ней мне не дали. Провели через несколько домов, через улицу и привели в полевой штаб своей части.

Там история начала повторяться. Раздались крики: «А, Бабурина задержали! Сейчас мы с ним разберемся».

Командир части, которому доложили в том, что меня привели, дал команду поместить меня в микроавтобус и охранять. Минут через 20 ко мне присоединили депутата из Рязани Любимова, изрядно побитого. И вскоре меня отправили на Петровку 38. Там не знали, как с нами быть, потому что привезли двух членов Верховного Совета. Поступило указание поместить нас в камеру. У нас изъяли все вещи, которые были. Мне повезло больше, чем моим коллегам. У них вещи изымались, и все было утрачено. Многое ценное с них было просто снято. Мне же все было возвращено.

Через сутки, вечером 5 октября, нам показали официальное постановление о нашем освобождении, принесли извинения за незаконное задержание.

Когда я уже был дома, убедился, что правильно поступил, когда не пошел в упомянутый подъезд. В этом подъезде был просто пыточный конвейер. На входе отбирались все ценные вещи, мужчин раздевали до пояса, как минимум, и начиналось избиение. Там были чудовищным образом избиты Исаков, депутат Донков, который сорок лет прослужил в органах внутренних дел, дослужился до генерала, но отказался признать конституционность действий Ельцына и остался в парламенте.

Страшно избивали депутата Шашиашвили. Его спасло то, что, когда его швырнули на землю, стали пинать ногами и бить прикладами, то женщины, которых тоже избивали, подняли такой страшный крик, что это немного остановило пыл истязателей. В этом же подъезде, точнее, около него, расстреливали членов Союза офицеров. Вначале избивали, а потом выводили из подъезда и стреляли. Ситуация там была очень мрачной. Похожая картина была и а других местах вокруг Дома Советов.

Особенно много жертв, по нашим данным, было в двадцатом подъезде и около стадиона, за Домом Советов.

Первых убитых я увидел еще утром, в палаточном городке, они лежали расстрелянными прямо у палаток. Огонь по защитникам парламента открыли без предупреждения, и они погибли, еще не поняв, что происходит.

Огромную помощь защитникам парламента оказали жители соседних домов, которые прятали их в квартирах на всю ночь, а утром помогали выбраться к метро. В одной из квартир провел ночь и Ю.М. Воронин. Горячева, Гарифуллина, другие женщины тоже были укрыты в таких квартирах.

....Последствия, государственного переворота могут исчисляться в неизмеримых моральных утратах, в утрате российской государственности, но, прежде всего, нужно говорить о прямых человеческих жертвах, количество которых официально не известно сейчас никому.

Я предполагаю, что даже те, кто вывозил трупы из Дома Советов, вряд ли достоверно знают, сколько их там было. Да перед ними и не ставилось такой задачи. Конечно, и журналисты, и политики были обеспокоены тем, что сразу после завершения штурма здание парламента было изолировано от внешнего мира, и никто не знал, что там происходит. В течение нескольких дней тела погибших оставались в Доме Советов. Парадокс в том, что к числу жертв официально относили только тех, кто погиб на улице.

В этом во всем есть нечто странное. Даже те цифры, которые назывались генералом Волкогоновым, западной прессой — 500, 600, а затем даже 900 человек, сейчас стремительно дезавуируются. А иначе получается, что с «миротворческой» президентской стороны, штурмовавшей парламент, погибло, кажется, 17 человек. С другой стороны — неисчислимо больше. В чем трудность установления количества погибших? Если можно как-то выявить количество погибших москвичей — родственники их разыскивают, пытаются опознать, то сказать, сколько погибло иногородних — просто невозможно: многие приехали на защиту парламента негласно.

Убежден, что подлинная цифре не станет известна никогда.

Сергей Бабурин


 
Поиск Искомое.ru

Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: "Русская беседа"