На первую страницу сервера "Русское Воскресение"
Разделы обозрения:

Колонка комментатора

Информация

Статьи

Интервью

Правило веры
Православное миросозерцание

Богословие, святоотеческое наследие

Подвижники благочестия

Галерея
Виктор ГРИЦЮК

Георгий КОЛОСОВ

Православное воинство
Дух воинский

Публицистика

Церковь и армия

Библиотека

Национальная идея

Лица России

Родная школа

История

Экономика и промышленность
Библиотека промышленно- экономических знаний

Русская Голгофа
Мученики и исповедники

Тайна беззакония

Славянское братство

Православная ойкумена
Мир Православия

Литературная страница
Проза
, Поэзия, Критика,
Библиотека
, Раритет

Архитектура

Православные обители


Проекты портала:

Русская ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
Становление

Государствоустроение

Либеральная смута

Правосознание

Возрождение

Союз писателей России
Новости, объявления

Проза

Поэзия

Вести с мест

Рассылка
Почтовая рассылка портала

Песни русского воскресения
Музыка

Поэзия

Храмы
Святой Руси

Фотогалерея

Патриарх
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Игорь Шафаревич
Персональная страница

Валерий Ганичев
Персональная страница

Владимир Солоухин
Страница памяти

Вадим Кожинов
Страница памяти

Иконы
Преподобного
Андрея Рублева


Дружественные проекты:

Христианство.Ру
каталог православных ресурсов

Русская беседа
Православный форум


Подписка на рассылку
Русское Воскресение
(обновления сервера, избранные материалы, информация)



Расширенный поиск

Портал
"Русское Воскресение"



Искомое.Ру. Полнотекстовая православная поисковая система
Каталог Православное Христианство.Ру

История  
Версия для печати

Матросская революция. 1917 год

Продолжение. Главы 2-4

Глава вторая

УБИЙСТВА ОФИЦЕРОВ

***

…Спустя пару недель команда «Летуна» была уже полностью разложена бесчисленными агитаторами и ничем не отличалась от местных анархиствующих матросов. Увы, но матросская (т.е. классовая) солидарность даже для сплоченной команды «Летуна», оказалась крепче боевой солидарности со своими командирами.

 

***

Из воспоминаний капитана 1 ранга Г.К. Граф: "Кронштадт прогремел на всю Россию. Можно бы написать целую книгу относительно этой революционной вакханалии, к прекращению которой Временное правительство боялось принять должные меры. Вся психология Кронштадтской эпопеи носила грубый, варварский, настоящий революционный характер. Ничего идейного в ней не было: было только стремление разрушить, уничтожить дотла все, что создано веками, стремление удовлетворить свои животные инстинкты. Вот в какой обстановке узурпаторы власти готовили тип нового матроса, своего верного клеврета, который должен был сыграть решающую роль по «углублению революции»...

Цитата С.Н. Тимирева интересна тем, что он уже тогда увидел то, что многие не увидели и много позже – матросская вольница поднялась вовсе не из-за каких-то революционных принципов, а, как бы сама по себе. Именно так родился удивительный российский феномен – революционные матросы. Но не следует думать, что все происшедшее с еще вчера законопослушными матросами было случайностью. Нет! Тому, что произошло в Кронштадте, имелись и объективные предпосылки. Историк военно-морского флота К.Б. Назаренко пишет: «Причины возмущения матросов в Кронштадте в марте 1917 г. и позднее имели сложный характер. Вне всякого сомнения, в основе протестных настроений моряков лежали причины социального характера. При этом рабочая прослойка среди матросов, хотя и была в меньшинстве в процентном отношении, но, безусловно, задавала тон в кубриках. Почва для выступления матросов под социалистическими лозунгами к 1917 г. была подготовлена социально-экономическими и политическими условиями русской жизни. Однако на флоте общий фон протестных настроений дополнялся другим важнейшим фактором психологического, а не политического свойства. Все тоже накипевшее возмущение, складывавшееся из двух основных составляющих – томительного бездействия и ощущения непроходимого барьера и отчужденности между офицерами и нижними чинами – толкало матросов на выступление против самодержавия…»

В книге воспоминаний «Кронштадт и Питер в 1917 году» Ф.Ф. Раскольников писал: «В истории Октябрьской революции Кронштадту принадлежит исключительное место. В течение всего 1917 г. Кронштадт играл выдающуюся политическую роль, зачастую сосредоточивая на себе внимание всей России, вызывая вокруг своего имени лживые, фантастические хитросплетения и неистовые, озлобленные проклятия буржуазии. В глазах последней Кронштадт был символом дикого ужаса, исчадием ада, потрясающим призраком анархии, кошмарным возрождением на русской земле новой Коммуны. И этот панический страх буржуазии при одной мысли о Кронштадте являлся не случайным недоразумением, порожденным лживыми выдумками капиталистической прессы. Это было вполне естественное опасение за свои интересы, продиктованное классовым инстинктом буржуазии. Совершенно иные и прямо противоположные настроения вызывал в то время Кронштадт в рядах революционных рабочих, солдат и крестьян. Кронштадт 1917 г. – это была недоступная революционная цитадель, надежный опорный пункт против какой бы то ни было контрреволюции. Кронштадт был общепризнанным авангардом революции». В основе наступательной революционной роли Кронштадта лежат специфические социально-экономические условия. Прежде всего, Кронштадт – это военная крепость, защищающая подступы к Питеру с моря, и вместе с тем главная тыловая база Балтийского флота. Гражданское население Кронштадта, сравнительно немногочисленное вообще, всегда состояло, главным образом, из рабочих казенных заводов, доков и многочисленных мастерских, принадлежащих морскому ведомству. Гармонируя с общей картиной Кронштадта, во всех предприятиях царили суровые, драконовские порядки. Везде во главе стояла военная администрация, промышленность фактически была милитаризована. Рабочее движение при царизме было настолько угнетено, что в Кронштадте даже не существовало профессиональных союзов. Но в процессе революции классовое самосознание, несмотря ни на что, развивалось, крепло, закалялось и, волей-неволей, приводило рабочих в лоно большевистской партии. В результате рабочий класс вместе с матросами составил главнейшую опору нашей Кронштадтской партийной организации, и все время играл передовую, руководящую роль. Весьма немногочисленная и политическая невлиятельная кронштадтская буржуазия состояла из домовладельцев, трактирщиков и купцов среднего достатка. Эта малопочтенная группа под покровительством выгодного для нее «Городового положения 1890 г.», захватила в свои руки кронштадтскую городскую думу и полновластно распоряжалась местным хозяйством. Разумеется, во всей муниципальной политике настойчиво проводились лишь меры, выгодные своекорыстным, хищническим интересам буржуазии. Да и высшее начальственное око, зорко наблюдавшее за деятельностью городского самоуправления, отнюдь не поощряло к проявлению инициативы и самодеятельности. Ограничив «общественную» деятельность рамками городской думы и скудной филантропической благотворительностью, кронштадтская буржуазия политически ничем себя не проявляла. Часть буржуазии, группировавшаяся вокруг ханжи-лицемера Иоанна Кронштадтского, открыто примыкала к «Союзу русского народа»… В кронштадтском революционном движении сразу в резкой форме обозначилась гегемония пролетариата. Подавляющее большинство населения Кронштадта составляли матросы и солдаты, причем численность первых значительно превосходила общее количество вторых. Это численное преобладание матросов, задававших тон в политической жизни, наложило неизгладимый отпечаток на весь ход развития революции в Кронштадте. Кронштадтские матросы в политическом отношении представляли собой передовой элемент. Дело в том, что самые условия морской службы требуют людей со специальной технической подготовкой, предъявляют спрос на квалифицированных рабочих. Каждый матрос, прежде всего специалист: минер, гальванер, комендор, машинист и т.д. Каждая специальность предполагает определенные знания и известную техническую, приобретенную на практике, выучку. В силу этого приему во флот, главным образом, подлежали рабочие, практически прошедшие школу профессионального обучения, изучившие на деле какую-либо специальность. Особенно охотно принима­лись слесари, монтеры, машинисты, механики, кузнецы и т. д. Пролетарское прошлое огромного большинства судовых команд, эта связь матросов с фабрикой и заводом придавали им особый социальный облик, налагали на них рельефный пролетарски-классовый отпечаток, выгод,­ но отличавший их от сухопутных солдат, рекрутировавшихся главным образом из деревенской мелкой буржуазии. Определенный классовый дух, порою даже большевистский уклад мыслей, известное умственное развитие и запас профессиональных знаний – вот что обыкновенно приносил с собой рядовой матрос при поступлении на военную службу. Если в подавляющем большинстве случаев под матросской форменкой и бушлатом легко было прощупать пролетария, то кронштадтские матросы – это были почти сплошь вчерашние городские рабочие. Такая исключительность положения создалась оттого, что с отдаленных, незапамятных времен Кронштадт являлся рассадником специальных морских знаний для всего Балтийского флота. В Кронштадте с давних пор были сосредоточены различные специальные школы, эти своего рода факультеты матросского университета. Не считая школы юнг, низшего учебного заведения, дававшего элементарное образование будущим унтер-офицерам, здесь находились: учебно-артиллерийский и учебно-минный отряды, а также машинная школа. Таким образом, каждый специалист-матрос непременно должен был пройти через горнило кронштадтского обучения. Ясно, что для приобретения новых званий в Кронштадт отправлялись наиболее смышленые, наиболее толковые матросы. А таковыми, в первую голову, могли быть фабрично-заводские рабочие. Немудрено, что, благодаря такому искусственному подбору, контингент кронштадтских матросов, всегда представлявших собой матросскую интеллигенцию, состоял почти исключительно из вчерашних пролетариев, хотя и сменивших черную блузу на синюю голландку, но ничего не забывших из своего классового социально-политического инвентаря, приобретенного во время работы на фабриках и заводах. Да, наконец, и самый характер службы на современ­ных судах, напоминающих фабрику, закалял пролетарскую психику. Этот преобладающий классовый состав кронштадтских матросов определил собой их политическую позицию и обусловил совершенно исключительное, можно сказать, безраздельное господство боевых лозунгов, выдвинутых партией пролетариата. Вполне естественно, что матросы, наряду с рабочими, составили главное, очень крепкое и влиятельное ядро нашей Кронштадтской партийной организации. Если, с одной стороны, Кронштадт исполнял культурную миссию, являясь просветительной школой, то, с другой стороны, он был и тюрьмой. Уже один внешний вид города производит мрачное, угнетающее впечатление. Это какая-то сплошная, убийственно однообразная казарма. И в самом деле, едва ли где людям приходилось столько страдать, как в Кронштадте. Когда начальство списывало матросов с кораблей и отправляло их в Кронштадт, то они рассматривали это назначение как самое тяжкое административное наказание».

Капитан 1 ранга С.Н. Тимирев впоследствии вспоминал о кронштадтских погромах: «События в Кронштадте не имели никакой связи с общим течением революционного движения в Петрограде: достаточно было первого толчка – известия о свержении старой власти – и Кронштадт оказался во власти разнузданной толпы, которая, не прикрываясь даже никакими революционными лозунгами, приступила к убийствам и грабежам. Даже теперь трудно установить детали кронштадтских кровавых событий, т.к. большая часть представителей власти и порядка была зверски убита, революционные же деятели впоследствии о многом скрывали и замалчивали… Случайно уцелевшие были заключены по тюрьмам. Затем образовалось власть черни, власть подонков общества...»

Между тем, Николаю II начали поступать телеграммы от командующих фронтами и флотами с высказыванием о желательности отречения. Исключением стал лишь хитромудрый командующий Черноморским флотом вице-адмирал А.В. Колчак, телеграммы ни «за», ни «против» отречения так и не отправивший. После этого, поняв, что он предан всеми, Николай II принял решение отречься от престола. Отречение произошло 2 марта в Пскове в штабном вагоне императорского поезда. Россия вступала в самый страшный и кровавый период своей истории.

 

***

 

На следующий день после отречения Николая II мятеж перекинулся и на Гельсингфорс, где базировались линейные силы флота. Большинство матросов стоявших на зимовке в Гельсингфорсе кораблей и в первую очередь линкоров за время войны не сделали по врагу ни единого выстрела, так как командование держало крупные корабли в резерве на случай прорыва германского флота к Петрограду. Несколько лет существования в постоянной готовности к бою, но вне реальных боевых действий, строгая дисциплина, нечастые выходы в море, а больше всего активная разлагающая деятельность революционеров всех мастей – всё это в известной степени обостряло противоречия между офицерами и матросами. Практически на всех линейных кораблях действовали подпольные ячейки различных партий, причем первенствовали в этом вопросе эсеры и анархисты. Впрочем, пока не было мощного толчка извне, ситуация находилась под полным контролем командования. Этим толчком стало внезапное для всех отречение от престола Николая II.

Как известно, 3-го марта матросам стало известно об отречении царя. Вице-адмирал А.И. Непенин издал приказ по флоту, объявляющий об отречении императора, и одновременно напоминающий о дисциплине, о том, что идёт война, а потому требуется сохранение спокойствия и порядка. Командирам кораблей было приказано вечером зачитать текст манифеста об отречении и приказ командующего перед строем командам. Таким образом, А.И. Непенин надеялся предотвратить возможные волнения среди команд, но, вышло все как раз наоборот, именно оглашение манифеста и спровоцировало последующие кровавые события. Ряд историков считает, что роковой ошибкой стала попытка командующего флотом вице-адмирала А.И. Непенина задержать объявление манифеста об отречении Николая II почти на сутки. Думается, что действия А.И. Непенина в данной ситуации мало что могли изменить.

Около 20 часов 3 марта 1917 года, как свидетельствует флагманский исторический журнал 1-й бригады линейных кораблей, "линейный корабль "Павел I" поднял боевой флаг и навел башни на стоявший рядом с ним линейный корабль "Андрей Первозванный", после чего на "Андрее" был также поднят боевой флаг. На обоих кораблях были слышны выстрелы". За ними боевой флаг подняла стоявшая рядом "Слава" и почти тотчас же – дредноуты "Севастополь" и "Полтава". Мятеж охватил весь флот, не исключая "Гангут", на кораблях не прекращались крики и выстрелы. С оказавшегося во главе мятежа "Павла I", па флагманский "Петропавловск" клотиком передавали: "Расправляйтесь с неугодными офицерами, у нас офицеры арестованы. На "Андрей" и "Петропавловск" с "Павла" были отправлены делегации для ускорения ареста тех офицеров, кто избежал уже совершившихся расправ.

Из воспоминаний очевидца событий с линкора «Полтава»: «После ужина в 19 часов в кают-компанию быстро вошёл старший офицер В. Котовский. – Взбунтовалась 2-я бригада, подняли красные флаги. – Выйдя на палубу, я увидел такую картину: на кораблях 2-й бригады – «Императоре Павле I», «Андрее Первозванном» и «Славе»… раздавались частые беспорядочные винтовочные выстрелы и слышались крики. На мачтах этих кораблей виднелись поднятые красные флаги... На «Павле» замигал белый клотиковый огонь … с призывом: «Расправляйтесь с неугодными офицерами, у нас офицеры арестованы!».

После этого на "Павле" начались убийства. После убийства первого из офицеров, на его предсмертные крики на палубу выбежал старший офицер линкора старший лейтенант Яновский, но ничего не успел сделать, так как был схвачен, избит до полусмерти и выброшен с борта на лед. Затем во внутреннем коридоре был остановлен лейтенант Савинский. Несколько матросов предупредили его, чтобы он не ходил наверх, так как там начали убивать офицеров. В этот момент сзади к Савинскому подбежал некто кочегар Руденок (из полтавских крестьян, работавший до призыва забойщиком скота на бойне) и кувалдой нанес удар лейтенанту в затылок. Тот упал. Матросы, якобы, хотели отнести тяжело раненного офицера в лазарет, но Руденок не дал им этого сделать, и несколькими ударами кувалды буквально размозжил голову Савинскому. Затем все тот же Руденок настиг и убил кувалдой мичманов Шиманского и Булича.

Читая воспоминания участников и свидетелей тех кровавых событий, возникает впечатление, что именно линкор «Павел I» был основной базой террористов и убийц на Балтийском флоте. На других кораблях тоже безобразничали и даже убивали, но столь массово и столь зверски только на «Павле I».

Безусловно, тот факт, что именно на «Павле» была создана жестокая и беспощадная подпольная организация, навсегда останется на совести офицеров этого корабля. Впрочем, за свою недальновидность и либеральность они поплатились собственной кровью.

Военно-морской историк Р.М. Мельников пишет о преддверии событий на линкоре «Павел I» так: «Здесь на корабле ( на линкоре «Павел I» – В.Ш.) была создана, глубоко законспирированная ударная группа, которая на диво слаженными действиями при полном неведении офицеров сумела организовать подачу питания на башни, взять на себя управление, поднять на корабле боевой флаг и привести в действие мгновенно рассыпавшиеся по кораблю группы боевиков….Очевидно, что меры "отеческого отношения" к матросам или хотя бы элементарного политического надзора на корабле отсутствовали или были слишком слабы. От адмирала В. А. Белли, служившего в те годы на "Цесаревиче", автор как-то услышал рассказ о том, как, будучи за старшего офицера он с полного одобрения офицеров, доставил прибывающего по какому-то делу жандарма дожидаться ответа у трапа, но не пустил его на корабль. Быть в стороне от "политики" считалось среди офицеров знаком хорошего тона, и теперь за этот неуместный снобизм им пришлось расплачиваться самым жестоким образом».

Из воспоминаний подпольного вожака «Павла» матроса Н.А. Ховрина: «По приказу еще не вышедшего из подполья комитета большевистской организации матросы захватили винтовки в караульном помещении и бросились на палубу. Вставший па их пути мичман Булич был убит. Против него никто не имел зла. Но он преградил дорогу восставшим, и его убрали. Командира 2-й роты лейтенанта Шиманского застрелили, когда он открыл огонь по матросам из своей каюты. Вслед за ним погиб старший офицер Яновский. Возле карцера матросы прикончили лейтенанта Славинского, отказавшегося выпустить арестованных. Вскоре линкор был в руках революционных моряков. На клотике мачты вспыхнул красный огонь… На «Павле I» убили всего нескольких офицеров, тех, кто пытался оказать восставшим сопротивление. Исключение составляет лишь старший офицер Яновский. С ним рассчитались за прежние издевательства. Старший штурман Ланге в момент восстания был на берегу. На борт вернулся, когда все уже было кончено. Едва он появился на палубе, его окружила группа разъяренных моряков. Услышав их возгласы, Ланге понял, что ему угрожает. Он стал умолять, чтобы ему сохранили жизнь. Признался, что шпионил за матросами, но не один. – Вы и не подозреваете, кто еще ходит среди вас, – выкрикивал Ланге. В этот момент его кто-то ударил прикладом по голове. Упавшего штурмана добили. В ту минуту все считали такой поступок естественным».

В воспоминаниях Н.А. Ховрина есть неточности, т.е. к моменту мятежа на «Павле I» он уже давно находился под арестом. Однако ряд моментов в его воспоминаниях весьма любопытны. Это, прежде всего, попытка присвоить своей партии честь начала «бузы» и захвата оружия. На самом деле среди подполья на «Павле I» преобладали эсеры и именно они доминировали на линкоре долгое время, а никак не большевики. При этом, называя инициаторами беспорядков своих товарищей по партии Н.А. Ховрин, сам того не понимая, делает большевикам медвежью услугу. Пройдут годы, и правящая партия в СССР будет всеми силами открещиваться от былых массовых убийств офицеров, сваливая все на анархиствующих и хулиганствующих матросов.

Разумеется, что Н.А. Ховрин постарался обелить своих соратников в совершенных ими убийствах. Если внимать логике его рассуждений, то все офицеры сами виновны в своей смерти. Нечего, мол, было нарываться на неприятность! Что же касается Ланге, которого, в действительности убили первым, а не последним, как пишет Н.А. Ховрин, то приведенные им последние слова убиваемого штурмана показывают, что убили его именно осведомители и провокаторы и убили из-за боязни разоблачения.

Кстати на однотипном с «Павлом I» линкоре «Андрей Первозванный», несмотря на происходивший там мятеж, офицеров все же не убивали. Таких зверей, как на «Павле» там не нашлось.

В течение суток на всех находившихся в Гельсингфорсе линкорах офицеры были арестованы и изолированы в своих каютах, причём в этот процесс активно вмешивались убийцы с «Павла I», свободно заходя на корабли и требуя расправы над офицерами. На трапе линкора «Андрей Первозванный» был застрелен в спину недавний командир «Павла» командир 2-й бригады линкоров контр-адмирал Небольсин, причем, опять же, в него стреляли именно «павловцы».

Впоследствии П.Е. Дыбенко, писал в своих мемуарах, что будто бы командир бригады, бывший командир линкора "Император Павел Первый ", стоя на коленях, просил отпустить его и обещал раздать все из буфета и выдавать на обед двойную порцию". Тут действительно возникает подозрение, что Дыбенко служил именно баталером, а не гальванером. Помните, что запомнилось ему в день объявления войны? Только то, что командир хотел раздать матросам сладости из буфета и корабельной лавки. Теперь он рассказывает нам басни о том, что Небольсин, якобы, унизительно выторговывал себе жизнь за две миски борща. Так рассуждать мог только баталер, мерящий человеческие отношения пайками борща и котлетами. Что касается Небольсина, то, разумеется, Дыбенко врал, герой Порт-Артура перед своими убийцами не унижался, Да и убили его, как и других офицеров, подло – пулей в спину. Командующий флотом вице-адмирал А.И. Непенин пытался хоть как-то образумить матросов, но из этого ничего не получилось.

Убийства продолжились и утром 4 марта. С линкора «Император Павел I» в 05 час. 30 мин. утра была принята радиограмма: «Товарищи матросы! Не верьте тирану… от вампиров старого строя мы не получим свободы… нет, смерть тирану и никакой веры!». Тираном матросы «Павла» почему-то назвали Непенина, почему? Ведь Непенин никогда не был замечен в плохом отношении к матросам, да и флотом командовал всего ничего. Какой из него тиран? Сигнал с «Павла» явно провоцировал самых ретивых на убийство командующего.

Тем временем, по льду замерзших бухт вовсю рыскали бродячие группы матросов с «Павла I», убивая всех попадавших им на пути офицеров. Действовали они на редкость подло. Так утром толпа вооруженных матросов во главе с «павловцами» подошла к транспорту «Твердо». У командира и офицеров отобрали оружие, после чего командир транспорта лейтенант фон Стихт был расстрелян. При схожих обстоятельствах был убит командир сетевого заградителя «Зея» лейтенант Подгоричани-Петрович. Около полудня «павловцы» подошли к посыльному судна «Куница» и стали требовать от его командира лейтенанта Ефимова, чтобы офицеры сдали своё оружие. Едва тот дал согласие, его тут же расстреляли из винтовок.

Затем настал черед эсминцев. Первым стал жертвой «Эмир Бухарский». Убийцы беспрепятственно вошли на миноносец и спустились в кают-компанию. Там сидели за обедом три офицера: старший лейтенант Варзар, мичман Лауданский и мичман Нейберг. Все они были расстреляны прямо за столом. Затем были ранены и еще живыми брошены в прорубь офицеры транспорта «Наш». Убили «павловцы» и попавшегося им случайно на пути старшего офицера крейсера "Диана" капитан 2 ранга Рыбкина. Тяжелораненого из винтовки, его добили ударами прикладов.

Впрочем, иногда матросам других кораблей все же удавалось защитить своих офицеров от убийц с «Павла». Из воспоминаний капитана 1 ранга Г.О. Гадда, командовавшим в те дни линкором «Андрей Первозванный»: «Вдруг к нашей толпе стали подходить несколько каких-то матросов, крича: «Разойдись, мы его возьмем на штыки». Толпа вокруг меня как-то разом замерла; я же судорожно схватился за рукоятку револьвера. Видя все ближе подходящих убийц, я думал: мой револьвер имеет всего девять пуль: восемь выпущу в этих мерзавцев, а девятой покончу с собой. Но в этот момент произошло то, чего я никак не мог ожидать. От толпы, окружавшей меня, отделилось человек пятьдесят и пошло навстречу убийцам: «Не дадим нашего командира в обиду!» Тогда и остальная толпа тоже стала кричать и требовать, чтобы меня не тронули. Убийцы отступили... Позже выяснилось, что, когда шайка убийц увидела, что большинство команды на моей стороне, она срочно собрала импровизированный суд, который без долгих рассуждений приговорил всех офицеров, кроме меня и двух мичманов, к расстрелу. Этим они, очевидно, хотели в глазах остальной команды оформить убийства и в дальнейшем гарантировать себя от возможных репрессий. Во время переговоров по телефону с офицерами, в каземат вошел матрос с «Павла Первого» и наглым тоном спросил: «Что, покончили с офицерами, всех перебили? Медлить нельзя». Но ему ответили очень грубо: «Мы сами знаем, что нам делать», – и негодяй, со сконфуженной рожей, быстро исчез из каземата. Скоро всем офицерам благополучно удалось пробраться ко мне в каземат, и по их бледным лицам можно было прочесть, сколько ужасных моментов им пришлось пережить за этот короткий промежуток времени. Сюда же был приведен тяжелораненый мичман Т.Т. Воробьев. Его посадили на стул, и он на все обращенные к нему вопросы только бессмысленно смеялся. Несчастный мальчик за эти два часа совершенно потерял рассудок. Я попросил младшего врача отвести его в лазарет. Двое матросов вызвались довести и, взяв его под руки, вместе с доктором ушли. Как оказалось после, они по дороге убили его на глазах у этого врача…»

Из воспоминаний мичмана Б.В. Бьеркелунда: «Группа матросов, громко говорившая, что со стоявшего поблизости транспорта его командир капитан 2-го ранга Гильдебрант не разрешает команде сойти на берег. Один из матросов, вынув наган, сказал: «Сейчас мы это наладим», и направился в сторону транспорта. Через короткое время он вернулся обратно к ожидавшей его группе, размахивая наганом крича со смехом: «Разряжен!». Как оказалось, капитан 2-го ранга Гильдебрант был им убит.

В это время по Военному порту шёл его командир генерал-лейтенант Протопопов в сопровождении приехавшего накануне молодого инженера-кораблестроителя Л.Г. Кириллова. Шедший ему навстречу матрос остановился и, пропуская генерала мимо себя, крикнул ему в лицо: «Ты, генерал, – вор!». Генерал, кинув на него взгляд, прошёл дальше; в этот момент матрос выхватил наган и выстрелил ему в спину. Вторым выстрелом в упор был убит инженер Кириллов.

Эти кровавые выступления поразили всех своей жестокостью, они застали многих врасплох, но не явились полной неожиданностью».

 

***

 

Что и говорить – беспощадность матросского бунта очевидна, как очевидна и бессмысленность этой беспощадности. Наиболее бессмысленным следует считать убийство командующего Балтийским флотом вице-адмирала А.И. Непенина. Вице-адмирала убили днём 4 марта, когда уже закончилась первая самая страшная полоса самосудов, происходивших в ночь с 3 на 4 марта. Что касается А.И. Непенина, то он направлялся на многотысячный митинг гарнизона Гельсингфорса и был убит выстрелом в спину в воротах порта, прозвучавшего из толпы находившихся сзади матросов.

Основной претензией матросов в Гельсингфорсе было то, что вице-адмирал А.И. Непенин с 28 февраля по 4 марта водил весь флот за нос, сообщал не то, что происходило в Петрограде».

Отметим, что друг и коллега Непенина – командующий Черноморским флотом вице-адмирал А.В. Колчак не только не пострадал в те же самые дни, но наоборот стал одним из символов Февральской революции.

Может быть, Колчак был большим демократом, чем Непенин? Увы, и Колчак, и Непенин в политическом плане друг от друга нисколько не различались. И служба обоих, и карьерный взлет были практически одинаковым. Оба были назначены на должности командующих флотами почти в одно и то же время (А.В. Колчак в середине 1916 года, А.И. Непенин двумя месяцами позже), как сторонники активных методов войны на море. Оба были обязаны взлетом карьеры императору Николаю и оба одновременно предали его, одними из первых военноначальников высказавшихся за его отречение. Им обоим при выступлении перед матросами в связи с восстанием кричали «Ура!». И А.И. Непенин с получением известий об убийствах офицеров на кораблях 2-й бригады линкоров рекомендовал офицерам присоединиться к манифестации нижних чинов в городе.

Убийство А.И. Непенина произошло по той же причине, почему вообще самосуды в Февральскую революцию имели место на Балтийском флоте, а не на Черноморском. В данном случае настроения балтийских и черноморских матросов в феврале-марте 1917 года были разными. Возможным поводом к убийству А.И. Непенина послужило то, что он на встрече с представителями команд резко высказался о привлечения к ответственности в будущем виновных в убийстве офицеров. Матросы восприняли это как угрозу в свой адрес. Что касается А.В. Колчака, который. После окончания войны должен был отвечать перед императором за бездарную гибель линкора «Императрицы Мария», имел все основания радоваться свержению Николая II, т.к. отвечать перед новой властью он был уже не обязан. Кроме того, когда в Севастополь начали поступать сведения о самосудах на Балтике, Колчак сделал соответствующие выводы и вел себя уже с учетом балтийских событий. Стараясь играть на опережение. На мой взгляд, А.И. Непенин был более прямолинейным, менее гибким, но более честным и порядочным, чем его черноморский коллега. Он вряд ли мог бы выступать с матросами на революционных митингах и кричать вместе с ними «Ура!», публично скорбеть над гробом перезахораниваемого лейтенанта Шмидта. Есть сведения, что на гарнизонном митинге в Гельсингфорсе 4 марта по случаю победы революции возник вопрос: что делать с командующим флотом? И в ответ более двух тысяч матросов единодушно крикнули «смерть». Если такая информация правдива, значит, убили Непенина именно матросы, которые просто «поторопились» исполнить волю митинга. По позднейшему признанию матроса с «Павла I» П.А. Грудачева, выстрелил в спину Непенину именно он.

Из воспоминаний мичмана Б.В. Бьеркелунда: «Как потом выяснилось, при выходе из ворот порта матросы оттеснили лейтенанта Тирбаха (он сопровождал Непенина – В.Ш.) и вы­стрелом в спину убили шедшего впереди адмирала, который упал на снег, лицом вверх. Затем они открыли по нём стрельбу из наганов, после чего скрылись обратно в порт, предварительно обшарив карманы убитого».

Поэтому искать причину убийства командующего флотом следует не в поиске неких германских агентов, а в анализе психологии матросской массы.

В левых газетах того времени писалось, что и Непенин, и офицеры в своем большинстве были убиты «некими лицами, одетыми в матросскую форму». Этим утверждением левая пресса пыталась оправдать матросскую массу, свалив вину на каких-то мифических «посторонних флоту лиц».

По воспоминания очевидца, штабс-капитана Н.М. Таранцева убийство Непенина произошло следующим образом: «Когда большая толпа матросов, частью пьяных – после ночных убийств – в большинстве с «Императора Павла I» пришла требовать, чтобы «Командующий флотом отправился с ними на митинг»… адмирал Непенин решил идти, опасаясь худшего. Сопровождать его пошли флаг-офицер Тирбах и инженер-механик…Куремиров. Оба лейтенанты. Когда толпа, во главе которой шёл адмирал, только миновала ворота, матросы подхватили под руки Тирбаха и Куремирова и отбросили их прочь, в снег за низенький чугунный заборчик. Непенин остановился, вынул золотой портсигар, закурил, повернувшись лицом к толпе и, глядя на неё, произнес как всегда, негромким голосом: «Кончайте же ваше грязное дело!» Никто не шевельнулся. Но, когда он опять пошёл, ему выстрелили в спину. И он упал. Тотчас же к телу бросился штатский и стал шарить в карманах. В толпе раздался крик «шпион!». Тут же ждал расхлябанный, серый грузовик. Тело покойного сейчас же было отвезено в морг. Там оно было поставлено на ноги, подпёрто брёвнами и в рот была воткнута трубка».

Впоследствии, матрос береговой минной роты П.А. Грудачев в своих воспоминаниях утверждал, что это именно он вместе с тремя другими матросами убил Непенина. Из воспоминаний П.А. Грудачева: «Своё участие в революции… я начал с расстрела адмирала Непенина… Я вглядывался в адмирала, когда он медленно спускался по трапу… Вспомнились рассказы матросов о его жестокости, бесчеловечном отношении. И скованность моя, смущение отступили: передо мной был враг. Враг всех матросов, а значит, и мой личный враг. Спустя несколько минут приговор революции был приведен в исполнение. Ни у кого из четверых не дрогнула рука, ничей револьвер не дал осечки…»

Грудачев откровенно врет, называя расстрелом подлый выстрел в спину безоружного человека, но для нас важно другое – он откровенно гордится этим убийством, оправдывая его начавшейся революцией. По Грудачеву убийство безоружных офицеров есть не что иное, как их личное «участие в революции».

Впрочем, Грудачёв мог приписывать себе «революционные заслуги» и задним числом. Заметим, что хвастовство революционных матросов (и не только матросов) в совершенных ими зверских убийствах во время обеих революций 1917 года и в годы Гражданской войны было очень модно в 20-е годы. В глазах преобладавшего тогда «троцкистко-коминтерновского» общественного мнения, убийство классовых врагов почиталось делом праведным и полностью соответствующим тогдашней революционной этике.

Кстати, ходили разговоры, что убийца ад­мирала Непенина хвастался перед товарища­ми, будто за свое дело он получил 25 тысяч. Возникает логический вопрос: из какой кассы они были выданы, если Грудачев говорил правду? Этот вопрос так и остался без ответа.

Любопытно, что впоследствии известный советский писатель-маринист Борис Лавренев (на флоте никогда не служивший, но бывший сам офицером), оправдывал убийство Непенина, совершенное «революционным матросом» Грудачевым, как… акт законной пролетарской мести.

А бандиты с «Павла» продолжили свои страшные дела и в дальнейшем. Теперь они, однако, стали уже осторожнее и старались не оставлять свидетелей. Так несколькими днями позднее пропали без вести трюмный механик и водолазный офицер «Павла», скорее всего, они, так же были убиты.

16 апреля «Император Павел I» за особые заслуги перед революцией был торжественно переименован в «Республику». А в ночь с 5 на 6 октября 1917 года в Ганге на транспорте "Тосно" без вести пропал начальник дивизии подводных лодок контр-адмирала Владиславлева, который, скорее всего, стал еще одной жертвой убийц с «Республики». П. П. Владиславлев пропал в ночь на 5 октября 1917 г. Тело его было обнаружено позднее в воде: возможно, кто-то в темноте столкнул адмирала с пирса, но обстоятельства его гибели до сих пор точно не выяснены. Поводом к расправе могло послужить то, что матросы «Республики» собирались направить свой линкор в «революционный поход на Петроград», а Владиславлев публично заявил, что его подводные лодки не пропустят мятежников к столице.

Впоследствии матросы "Республики" вообще трепетно оберегали свое революционное лидерство. При этом команда вскоре практически разделилась на две группировки. Часть ее 520 человек в апреле 1917 года объявили себя социал-демократами (т.е. большевиками и меньшевиками), остальные 400 эсерами. Впрочем, цифра приверженцев к той или иной партии чуть ли не ежедневно менялась, так как после каждого очередного митинга матросы десятками переписывались из одной партии в другую, порой по несколько раз в день. Все большую популярность приобретали анархисты с их простыми и понятными лозунгами.

Отметим, что начало Февральской революции на Балтийском флоте имело и определенное симво­лическое измерение. 3 марта в 20 часов 10 минут, когда было объявлено об отречении Николая II и о при­нятии власти Временным правительством, на кораблях флота, стоявших в Гельсингфорсе, начиная с флагман­ского «Кречета», на верхушках мачт были зажжены красные клотиковые огни. 4 марта в 6 часов утра на всех кораблях потушили красные клотиковые огни, но вместо них на стеньгах были подняты боевые флаги. При этом это были не те красные флаги, о которых мы хорошо знаем, а красные флаги с двумя косицами, означавшие по русскому флажному своду букву «Н». Подъем такого флага до настоящего времени в ВМФ означает сигнал «Веду огонь» или «Гружу бое­припасы», поэтому этот флаг назывался боевым. Однако утром 5 марта красные флаги уже почему-то не поднимали. Может быть, передумали, а может просто, в угаре вседозволенности, забыли. Поэтому в тот же день над кораблями Балтийского флота снова заполоскались на ветру Андреевские флаги.

Кровавая расправа деморализовала офицеров в Гельсингфорсе, так же как и в Кронштадте. Однако даже в этой жуткой ситуации нашлись те, кто смог дать отпор убийцам и бузотерам.

Так, к начальнику 1-й бригады крейсеров контр-адмиралу М.К.Бахиреву подошел корабельный фельдшер и заявил, что ему поручено убить контр-адмирала.

– Ну, так стреляй! – подал плечами Бахирев.

– Я не могу! – ответил испуганный фельдшер.

– Если не можешь, так убирайся вон, – завершил разговор контр-адмирал.

После убийств офицеров, командир линейного корабля «Слава» храбрый и любимый матросами капитан I ранга П.М. Плен решил отказаться от командования кораблем. Но команда решила просить его остаться. Было решено, что команда выберет делегацию, которая выработает инструкции приемлемые для команды и для командира, после чего П.М. Плен будет продолжать командовать «Славой». Когда инструкции были готовы, делегация явилась к командиру. Команда и командир стояли в командирском салоне. Один из матросов читал по пунктам инструкцию. С первым пунктом командир был согласен, со вторым – согласен, с третьим, с четвертым – согласен. В это время один из матросов самовольно уселся в командирское кресло, и, развалившись, закурил папиросу.

– А с этим не согласен! – заявил П.М. Плен, указывая на развалившегося в кресле матроса. – Убирайтесь вон!

Поведение командира произвело впечатление на команду, и П.М. Плен был оставлен без всяких инструкций.

 

***

 

Известно, что в Петрограде вооруженное сопротивление вооруженным толпам мятежников оказали, прежде всего, офицеры и гардемарины Морского корпуса и новобранцы 2-го Балтийского экипажа. Избежать жертв последним защитникам царизма в столице помогло лишь то, что возбужденная толпа из-за общих симпатий к флоту склонна была видеть в гардемаринах наследников лейтенанта Шмидта.

Из крупных кораблей в Петрограде находился лишь крейсер «Аврора», стоявший с октября 1916 года в ремонте у стенки Франко-Русского завода. За это время команда крейсера подверглась массированной агитации революционеров всех мастей и из сплоченной и боевой, (какой была до ремонта) превратилась в плохо управляемую толпу. К началу Февральской революции на корабле активно действовали ячейки эсеров и большевиков. Видя падение дисциплины, командир «Авроры» пытался хоть как-то оградить команду от революционной агитации, и в феврале запретил матросам сход на берег. Но обо всех городских новостях команде становилось известно от рабочих завода, где ремонтировалась «Аврора». Наверное, не до конца осознавая, что среди команды началось брожение, М.И.Никольский допустил роковую ошибку. 27 февраля 1917 года, утром, у директора Франко-Русского завода Шарпантье проходило совещание, на котором присутствовал и командир ремонтирующегося крейсера. Обсуждалось положение в городе. Командир роты Кексгольмского полка, чьи солдаты охраняли завод, доложил, что ему негде содержать девять арестованных рабочих – участников беспорядков. М.И.Никольский предложил часть арестованных поместить в корабельный карцер, что и было исполнено: троих рабочих под конвоем привели на «Аврору». Естественно, что команда тут же об этом узнала. Вечером стало известно, что рота кексгольмцев уходит с завода, так как ее командир уже не мог ручаться за надежность солдат. Поэтому командир «Авроры» решил немедленно убрать арестованных с корабля, передав их уходящей роте. Когда караул выводил арестованных на берег, часть команды собралась на верхней палубе и стала требовать освобождения рабочих. М.И. Никольский и старший офицер крейсера П.П. Огранович приказали матросам немедленно разойтись, но матросы отказались расходиться, начав выкрикивать оскорбления в адрес офицеров. В этот момент у командира не выдержали нервы, и он начал стрелять по толпе из двух (!) револьверов, стрелять стал и старший лейтенант Огранович. Матросы разбежались, несколько человек, в панике, выпрыгнули за борт на лед, а трое получили ранения. В своей телеграмме на имя и.д. начальника 2-й бригады крейсеров А.М. Пышнова командир «Авроры» так описал эти события: «При отводе с крейсера трёх подстрекателей толпы, задержанных в городе военным караулом, охранявшим завод, и содержащихся с полдня в судовом карцере по просьбе начальника караула, часть команды бросилась на бак к шканцам, крича "ура" и ругая караул команды. Приказания мои остановиться и отойти от борта и замолчать не были исполнены, и люди продолжали с криками бежать на шканцы. По ним было сделано несколько выстрелов из револьверов, и люди (кучка около 300 человек) разбежались; из них один матрос /упал/ на лед. Вызванный наверх караул и команда поротно вышли быстро. Настроение нервное, пока спокойно, но ручаться не могу ни за что; все зависит от хода событий в городе и появления в районе завода толпы. Вся охрана здешнего района уведена в более важные места. От намора получил устное приказание действовать, как предписано долгом службы ввиду серьезности положения и невозможности получения директив от Гламора». Отправив раненных в госпиталь, М.И. Никольский продолжал наводить порядок на корабле, пытаясь выявить зачинщиков. Надо отметить, что многие офицеры крейсера не поддерживали своего командира, так как к этому времени уже стало известно, что Гвардейский флотский экипаж в полном составе, во главе со своим командиром великим князем Кириллом Владимировичем, перешел на сторону восставшего населения. Кроме того, командира, якобы, вообще не любили на корабле, в том числе и ряд офицеров.

Ночью в госпитале скончался раненный матрос П. Остапенко, о чем команда вскоре узнала. Утром следующего дня к борту крейсера подошла большая толпа рабочих, которые стали звать матросов идти с ними в город. Команда стала разбирать винтовки, несмотря на попытки командира и старшего офицера остановить их. По другой версии командир со старшим офицером преградили путь, пытавшимся пройти на борт корабля агитаторам. Как бы то ни было, но матросы отобрали у М.И. Никольского револьвер и выгнали его с корабля на стенку пирса. Следом выгнали с крейсера и старшего офицера П.П. Ограновича. Команда потребовала от командира возглавить колонну, взяв в руки красный флаг, и идти с ними в город. М.И. Никольский категорически отказался. После этого из толпы матросов раздались крики: «Судить его!». Матросы приказали, в наказание за убийство своего товарища, обоим офицерам встать перед ними на колени. П.П. Огранович согласился, а М.И. Никольский заявил, что этого делать не будет. Сразу же после этих слов матрос Н. Брагин выстрелил из винтовки в голову командиру крейсера и убил его. После этого матросы набросилась на старшего офицера, ранив его штыком в шею. Огранович упал, обливаясь кровью, и матросы решили, что он убит. После этого под руку матросам попался кочегарный кондуктор Л. Ордин, который был тут же избит до полусмерти. Вызванные наверх офицеры крейсера, под угрозой расправы, были принуждены следовать вместе с командой в город. Вскоре матросы «Авроры» вместе с населением и солдатами запасных частей уже громили в городе полицейские участки, и убивали городовых.

Один из матросов «Авроры», Ф. Силаев, впоследствии опубликовал воспоминания о февральских событиях на «Авроре». Он подтвердил, что среди матросов началось волнение именно из-за сочувствия к арестованным. Матросы собирались группами, обсуждая, как их освободить. Когда арестантов уводили с корабля, то матросы закричали «ура» и «некоторые стали бросаться через борт». Командир и старший офицер открыли стрельбу из браунингов. У матросов не было и они начали «бросаться в люки, чтобы не быть убитым». Когда в команде узнали, что среди их товарищей есть раненные, матросы стали совещаться, «как отомстить за это и решили воспользоваться сбором на молитву, чтобы встать у проводов и выключателей, потушить электричество и напасть на офицеров». Но командир об этом узнал и у матросов ничего не получилось. Утром с Франко-Русского завода вышла большая толпа рабочих, которая стала кричать нам «братья, присоединяйся». Матросы стали их звать на корабль. Рабочие пришли и вместе с матросами вскрыли корабельный арсенал, вооружившись пулеметами, винтовками и отобранными у офицеров револьверами. Пулеметы поставили на автомобили, стоявшие в гараже Франко-Русского завода. После этого «вооруженные матросы двинулись по Мясной улице, приветствуемые толпой, а затем разбрелись по городу». О самом инциденте, связанном с убийством командира, матрос-авроровец сообщает скупо: «Корабль наш первый из кораблей действующего флота поднял красные флаги. Вслед за ним присоединились и другие. Командир наш был убит, старший офицер ранен, погиб и один матрос. Порядок скоро был восстановлен, и на третий день жизнь уже вошла в обычную колею».

Характеризуя сложившуюся в Петрограде обстановку, помощник начальника Морского Генерального штаба контр-адмирал А.П. Капнист сообщал командующему флотом в Гельсингфорс: «Весь город в руках мятежников и перешедших на их сторону войск…» В тот же день здание Адмиралтейства было захвачено восставшими солдатами, офицеры Морского министерства, в том числе и самА.П.Капнист, были арестованы. На 12-й линии Васильевского острова толпа солдат запасного батальона лейб-гвардии Финляндского полка после перестрелки захватила здание Морского Училища. Директор Училища вице-адмирал В.А. Карцов и его офицеры с трудом уговорили гардемарин сложить оружие, благодаря чему жертв с обеих сторон удалось избежать. Тем не менее, солдаты, ворвавшиеся в здание, зверски избили героя обороны Порт-Артура В.А. Карцова. Не обошлось без жертв и во 2-м Балтийском флотском экипаже, в котором готовили к службе на кораблях молодых матросов. Там 1 марта были убиты командир экипажа генерал-майор по адмиралтейству А.К. Гирс и его помощник полковник А.Павлов. Вот как вспоминал об этом мичман Б.В. Бьеркелунд, видевший Гирса на демонстрации во главе экипажа: «Впереди шел генерал-майор Гирс, украшенный громадным красным бантом с розеткой... Гирса я видел последний раз в жизни. Ночью матросы подняли его из кровати и под предлогом, что команда хочет с ним говорить, вывели его на двор и расстреляли у поленницы дров, где его подобрали утром с двадцати двумя пулями в теле и разбитым прикладом лицом...»

 

***

 

Что касается того, как прошла Февральская революция 1917 года в Ревеле, то порой в печати появляются публикации о бескровности событий в этой военно-морской базе. В книге "Адмирал" ее автор А. Арзуманян приводит воспоминания матроса с эсминца "Изяслав" М.А. Крастина: "Не знаю, как где, а у нас, в Ревеле, революция произошла почти бескровно. Ну, конечно, кое-где побили наиболее ненавистных «драконов»-офицеров, особенно так называемых "дубовых". Уж больно вредна была эта порода начальства из бывших нижних чинов! Настоящие флотские, образованные офицеры в свою среду их не принимали, и «эти паны из хамов» всю злость вымещали на нашем брате. Немало из этих старых служак, верных псов начальства, были связаны с царской охранкой. В городе возникли манифестации. Рабочие и матросы быстро обезоружили полицию и жандармов. Без схваток с приверженцами самодержавия не обошлось. Большая группа монархически настроенных офицеров обстреляла из гарнизонного офицерского собрания проходившую мимо манифестацию. Завязалась ожесточенная перестрелка. На предложение сдаться офицеры ответили отказом. По неизвестной причине возник пожар здания офицерского собрания, и почти все офицеры, находившиеся там, сгорели. Была перестрелка у гарнизонной гауптвахты и еще кое-где. По всем Ревельским улицам бегали, как угорелые, матросы, разыскивая самого свирепого матросского врага, флаг-офицера коменданта крепости, капитана 1 ранга Вишицкого. По его милости немало честных матросов было заключено в морские тюрьмы, арестантские роты, в Соломбальский дисциплинарный батальон и на штрафную канонерскую лодку "Грозящий". Вишицкий сбежал. Но все-таки через несколько дней, совершенно случайно его нашли где-то далеко от Ревеля, переодетого в крестьянский полушубок и в лапти. Вишицкого привезли в Ревель, водили как медведя по улицам, а потом прикончили...».

Поэтому насчет «бескровности» революционных событий в Ревеле, прочитав вышеприведенный отрывок, можно поспорить, но масштаб самосудов был там все же намного меньше, чем в Гельсингфорсе и Ревеле.

Давно подсчитано, что потери от офицерских самосудов в марте 1917 года значительно превысили потери флота в офицерском составе в русcко-японской войне, не говоря уже о Первой мировой. После этого офицеры, как элемент управления, полностью утратили свою роль, по крайней мере, в Кронштадте, где расправы были особенно массовыми и зверскими.

Отметим, что при этом, численность жертв февральско-мартовских событий на флоте, порой значительно преувеличивается. Однако, при этом, реальные последствия расправ над офицерами явно недооцениваются, хотя современники единодушно отмечали, что «всего тяжелее дни революции прошли во флоте». Если беспощадность матросского бунта очевидна, то существовавший комплекс причин для него и отношение к жертвам бунта ясно ставит под сомнение его бессмысленность.

Сегодня можно с определенной точностью сказать, что в Февральскую революцию на флоте погибли около ста офицеров: в Гельсингфорсе – около 45, немногим меньше в Кронштадте, в Ревеле – 5, в Петрограде – 2, а также свыше 20 боцманов, кондукторов и сверхсрочников. Кроме того, 4 офицера покончили жизнь самоубийством, 11 пропали без вести, вероятно, были убиты, или сбежали. В Гельсингфорсе было арестовано около 50 офицеров и в Кронштадте около 300. Ряд офицеров, спасаясь от самосудов, сами пожелали быть арестованными. В Гельсингфорсе большая часть офицеров была выпущена в первые же дни после событий. Но остальные, около двух десятков человек, в основном причастные к подавлению Свеаборгского восстания 1906 года, находились в тюрьме, по крайней мере, еще в июле 1917 года. В Кронштадте в конце мая под арестом продолжали находиться 180 человек. Временное правительство пыталось перевести их в Петроград отдельными группами. «Но, – как жаловался министр юстиции П.Н. Переверзев на съезде офицерских депутатов 25 мая, – каждый раз собирались огромные толпы, требовавшие, чтобы, ни один офицер не был вывезен из Кронштадта. …И, считаясь с непримиримым настроением в Кронштадте, мы не прибегали к решительным мерам, чтобы не вызвать насилий над заключенными офицерами». Фактически офицеры в Кронштадте как элемент управления к этому моменту полностью утратили свою роль.

Начало революции было для всех флотских офицеров самым страшным, опас­ным и трудным временем. Фактически все они на­ходились вне закона. Убить офи­цера мог безнаказанно любой матрос. Достаточно вспомнить, что первый солдат, поднявший руку на своего ко­мандира, унтер-офицер Волынского полка Кир­пичников был награжден генералом Л.Г. Корниловым Геор­гиевским крестом, высшей наградой, дававшейся за проявление выдающейся храб­рости. В дальнейшем Георгиевских крестов за убийства уже не давали, но убийцы оставались необнаруженными, и обнаруживать их никто не хотел. Печать того времени твердила на все лады об удивительной, ни­когда раньше не случавшейся «Великой бескровной революции». Разумеется, в начале революции офицеров убивали по всей стране, хотя и нее массово. Но об этом журналисты, как правило, молчали. Замалчивать же массовое убийство морских офицеров Балтийского флота было для печати значительно труднее, так, как эти убийства происходили на военно-морских базах, причем публично на глазах многочисленных свидетелей. Именно поэтому газетные сообщения о матросских зверствах в Гельсингфорсе и Кронштадте вызвали настоящий шок читателей по всей России. Именно с этого, и именно тогда в сознании испуганного российского обывателя начал рождаться жуткий образ революционного матроса – не знающего пощады садиста-убийцы.

Самосуды же над морскими офицерами прекратила не какая-либо революционная партия. Самосуды резко пошли на убыль только тогда, когда менее кровожадная часть матросской массы почувствовала, что отомщена за былые моральные притеснения, что власть уже надежно находится в их руках, а офицеры дезорганизованы, запуганы, а потому неопасны и продолжение их убийств принесет уже больше вреда, чем пользы. Как говорится, ничего личного…

 

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

РЕВОЛЮЦИОННЕЕ ВСЕХ РЕВОЛЮЦИОНЕРОВ

 

Сегодня многие историки справедливо считают, что истоки небывалой ожесточенности противоборствующих сторон в Гражданской войне, берут свой отсчет именно от февральско-мартовских самосудов на Балтийском флоте. В годы Гражданской войны это ни для кого не было секретом. Именно матросы первыми задали тот градус жестокости к своим оппонентам, который впоследствии станет повсеместным. Самосуды разом и навсегда провели черту между матросами и офицерами. Немногие перебежчика из лагеря в лагерь лишь подтверждали это правило.

Что и говорить, перед нами налицо истовая беспощадность матросского бунта, от которого ужаснулась вся Россия. В 1905 году матросы уже поразили страну зверской расправой со своими офицерами на черноморском броненосце «Князь Потемкин-Таврический», но, то было хоть и жуткое, но все же локальное преступление. Сейчас же они осуществили кровавый террор почти во всех приморских городах Балтики на глазах гражданского населения.

Хотя с момента страшных событий в Кронштадте и Гельсингфорсе на сегодня прошло уже сто лет, историки, по-прежнему, спорят о причинах звериной жестокости матросов по отношению к офицерам.

Как это не покажется странным, но на вопрос: «Почему же переход власти во флотских балтийских базах произошел в форме массовых самосудов?» – непосредственные свидетели и современники событий так не смогли дать вразумительного ответа. Вот что писал один из представителей т.н. «нейтральной интеллигенции», которая, как правило, абсолютизировала какую-нибудь одну сторону событий: «Кто был вдохновителем и руководителем событий этого дня (1 марта, основного дня самосудов) в Кронштадте – не знаю. Несомненно, здесь было много стихийного, слепого и страшного мщения. Роковую роль в жестокостях играли женщины, работницы порта...» Как говорится «сherchez la femme». Другой вариант оценки причин кровавых событий: «Эти печальные события в Кронштадте разразились потому, что там было много штрафованных и других матросов, которых никто не хотел брать на суда, как негодный элемент. Словом, отбросы флота. Между ними и офицерами были чересчур натянутые отношения и, когда «укротители зверей» остановились в некотором замешательстве в начале движения, звери бросились на них и растерзали. Кровь опьянила их, они осатанели».

Думается, что полностью согласиться с такой оценкой нельзя. Дело в том, что далеко не все флотские офицеры смотрели на подготовку матросов как на дрессировку, и не всем при этом мешала их сознательность. Офицеры, как пишет Г.К. Граф, сами «терялись в догадках, стараясь найти причину убийства наших несчастных офицеров».

Отношение к потенциальной жертве у матросов могло смениться в короткий промежуток времени с гнева на прямо противоположное состояние. По воспоминаниям делегации матросов, которая приехала сообщить находившемуся под арестом начальнику минной обороны Балтийского флота вице-адмиралу А.С. Максимову об избрании его вместо А.И. Непенина командующим флотом, он сказал им: «Вчера вы меня арестовали, сегодня выбрали комфлотом, а завтра, может быть, повесите». Во время упомянутого митинга с капитаном 1 ранга Г.О. Гаддом, одна часть матросов, только что убившая двух кондукторов, захотела и его «взять на штыки», но к счастью для Гадда верх взяла другая, захотевшая качать «на «ура» нашего командира». Качали и других офицеров, которым до этого угрожали самосуды.

В конце концов, по мнению Г.К. Графа, его товарищи приняли версию об уничтожении офицеров по неким спискам, заранее подготовленными большевиками и немецкими шпионами. Подобная «бульварная» версия для флотских офицеров, недоумевающих, за что же, история именно их выбрала «стрелочниками», по-человечески объяснима. Хотя при этом многие офицеры, сделав в свое время правильные выводы из «червивого мяса» «Потемкина», находя теперь объяснение и «рыбе», тем самым, определяли и свое место в наступившей революции. Кстати именно эту версию в 1917 году подхватили широко не только правые газеты, но даже такие деятели как Питирим Сорокин. Эту версию можно встретить и у некоторых современных авторов. На самом деле, думается, все обстояло гораздо сложнее. Кровавые расправы над офицерами стали результатом стечения сразу нескольких факторов.

Ряд историков считает, что убийства офицеров носили организован­ный характер. Жертвами убийств пали началь­ники, начиная с командующего флотом, коман­диры судов и офицеры-специалисты: штурма­ны, минеры, артиллерийские офицеры. В результате чего, флот был практически обезглавлен. Таким образом, делается намек на происки германской разведки. В подтверждение приводится тот факт, что если убийство по личной мести имело место лишь в нескольких случаях, то в остальных случаях личных мотивов не могло быть, так как убийцы не знали раньше своих жертв. Их жертвы были офицерами и должны были быть убиты. С какой целью? Для торжества револю­ции и победы немцев! Ведь офицеры к 3 марта еще никак не успели определиться в своем отношении к револю­ции. При этом, именно офицерский состав был той силой, на которой держался Балтийский флот во вре­мя войны с Германией. Увы, при всей внешней логичности, данная конспирологическая гипотеза не соответствует всем реалиям марта 1917 года.

 

***

 

Самосуды над офицерами на Балтике в марте 1917 года были, безусловно, напрямую связаны и с декларированной «авангардной ролью» матросов в революции 1917 года. В научной и мемуарной литературе советского периода сложились следующие представления о причинах этой роли: резкая социальная разница между матросами и офицерами, в основном выходцами из высшего дворянства, весьма строгая дисциплина на кораблях и в базах, достаточно высокий уровень грамотности матросов, а так же возросшее значение самого флота, как военной силы, в условиях Первой мировой войны (на 1 января 1917 г. в списках боевых судов флота состояло 558 кораблей). Кроме этого, несомненно, свою роль сыграла и близость основных флотских баз к столице, а так же накопленные с 1905 года революционные традиции и активная подрывная деятельность революционных партий на флоте.

В частности, этот факт особо подчеркивал бывший нарком юстиции левый эсер И.З. Штейнберг в известном труде «Нравственный лик революции». В целом причины трагических событий представителями различных партий целиком определялись их политическими пристрастиями. При этом диапазон мнений о причинах самосудов был очень велик: от абсолютной стихийности происшедшего до полной сознательности в действиях матросов в период Февральской революции, а сами эти действия представлялись то героическими, то преступными.

Разумеется, что сама революционная обстановка перевернула у многих матросов все прежние представления о незыблемости самодержавия, разрыв в сознании между привычными понятиями и реальной действительностью был мгновенным и огромным и поэтому многих, как говорится, просто «накрыло». Если раньше матросы достаточно спокойно терпели унижения от офицеров, считая это их неотъемлемым правом, как дворян и лиц, приближенных к царю. Теперь же революция декларировала, что оказывается, такой порядок был несправедлив. И многие матросы просто мстили за свои унижения.

«Достойно удивления, что это никем не руководимое движение с поразительной меткостью наносило свои удары. От стихийного гнева толпы пострадали только те офицеры, которые прославились наиболее зверским и несправедливым обращением с подчиненными им матросско-солдатскими массами», – писал лидер кронштадтских большевиков Ф.Ф. Раскольников.

Доктор исторических наук К.Б. Назаренко пишет об этом так: «Накопившееся в душах матросов чувство унижения выплеснулось на поверхность во время революции. Этот всплеск антиофицерских настроений во многих случаях вылился в стихийные расправы, жертвами которых стали как вызывавшие персональную ненависть офицеры, так и случайные лица. Однако неправомерно видеть в стихийных расправах над офицерами плоды "большевистской агитации", как это делали сторонники Белого дела во время Гражданской войны, и как делают это некоторые современные историки. Эти расправы не были инспирированы какой бы то ни было партией, но все политические силы, поддерживавшие Февральскую революцию, одобрили их как следствие справедливого гнева масс. В 1917 г. существовала тенденция сильно преувеличивать степень разумности действий толпы матросов в первых числах марта 1917 г.»

Зачастую поводом к убийству мог стать формальный повод. Порой убивали просто для того, чтобы убить. Среди матросов-убийц были и такие, которые из-за своих монархических убеждений искренне сотрудничали с охранкой. На кораблях считали, что тем самым они стремились замести следы. Во всяком случае, основная матросская масса оправдывала убийства, но не самих убийц и последние сразу после февраля «ушли в тень», исчезли из флота, и в мемуарах практически нигде не фигурируют.

Отметим, что в исторической литературе имеется немало фактов, свидетельствующих о том, что убеждённые противники царизма, матросы-каторжане, как раз, в первую очередь, и принимали меры против самосудов, понимая их вред для дела революции.

Доктор исторических наук М.А. Елизаров справедливо считает: «Данные причины следует дополнить, прежде всего, социально-психологическими факторами. Как представляется, среди них особенно важную роль играл оставшийся невыясненным на флоте вопрос о виновниках поражения в Цусимском проливе и в других сражениях Русско-японской войны 1904-1905 гг., носившей морской характер. Матросы были склонны считать виновниками офицеров и все командование, а офицеры – революцию и революционно настроенных матросов. Важными также были психологические причины внутрифлотского соперничества: повышенная революционная активность в 1917 году Балтийского флота по сравнению с Черноморским, в то время как у последнего была авангардная роль в революции 1905-1907 гг. Здесь очевидно значительно повлияла разница отношения к Первой мировой войне. Черноморцы активно участвовали в боевых действиях и видели продолжение революции в продолжении войны как революционной, что совпадало с позицией правых и соглашательских партий. Ядро Балтийского флота – линкоры – в сражениях участия не принимали и, когда началась революция, их экипажи стремились максимальной активностью в ней заявить о себе. В дальнейшем развитие революции больше пошло по антивоенному большевистскому пути. В стремлении теперь уже черноморцев «догнать» балтийцев при замалчивании трагизма февральско-мартовских событий волна самосудов, схожая с Балтийским флотом, прокатилась на Черноморском флоте зимой 1917-1918 гг.»

Что касается жертв самосудов, то это были, в первую очередь, не потенциальные политические противники революционеров и не самые строгие начальники, а те, кто допускал унизительное отношение к матросам, кто считал матросов «чернью». При этом приоритетной не являлась какая-либо личная неприязнь к офицерам. Скорее она являлась поводом для самосуда. Главным было – какую опасность представляет офицер в данной ситуации для возможности возврата к старому. Лозунг восставшей матросской толпы: «Братцы, надо крови!..» – был обусловлен стремлением «сжечь мосты» и страхом возможного возмездия в случае возврата к старому. Именно этим страхом была обусловлена крайняя нетерпимость матросов к каким-либо разговорам о возможности наказания за самосуды над офицерами, несмотря на отсутствии личной неприязни к ним. Особенно показателен в этом плане случай с мичманом Биттенбиндером, которого матросы убили на миноносце «Гайдамак», как случайного свидетеля их расправы над командиром миноносца «Уссуриец». На его похоронах была вся команда и многие даже плакали, но при этом считали Биттенбиндера «неизбежной жертвой революции». Весь комплекс причин, обусловивший особо радикальную готовность матросов к революции, созревший гораздо раньше, чем в целом по стране, должен был персонифицироваться в конкретных противниках свержения самодержавия, на которых держалась вековая несправедливость. Таковыми и стали офицеры.

 

***

 

Слухи о небывалых зверствах в Кронштадте и Гельсингфорсе множились, они быстро облетели всю Россию, и та содрогнулась от ранее не виданного ужаса. Ведь ничего подобного в таком масштабе никогда до этого не было, ни в армии, ни на флоте. С такой звериной жестокостью и в таком количестве своих командиров русские матросы и солдаты еще никогда не убивали. И это притом, что февральские события в многомиллионной воюющей армии прошли, в общем-то, достаточно спокойно. Единичные сведения счетов с офицерами были, случались и самоубийства офицеров-монархистов, но чтобы солдаты массово крошили своим окопным командирам головы кувалдами, такого никто и представить не мог.

Именно после кронштадско-гельсингфорской бойни сам вид революционных матросов на долгие годы станет нарицательным для миллионов обывателей от Пскова до Владивостока. Отныне одни будут считать матросов настоящими революционерами, другие – садистами и уголовниками.

Другое дело, что одни матросы, сами ужаснувшись бессмысленности и кровавости произошедших расправ, в дальнейшем уже ничего подобного не допускали. Наряду с этим, другая часть матросской массы, наоборот, почувствовав вкус крови, уже не могла остановиться. Отныне пытки, убийства и грабежи станут их любимым делом. Для обывателей же все матросы были на одно лицо. Поди, разбери, будет ли он тебя грабить и убивать или просто начнет агитировать за равенство и братство?

Отметим, что именно в феврале 1917 года наметилась одна любопытная тенденция – бузили и расправлялись с офицерами, прежде всего, матросы, не нюхавшие пороха. Это, прежде всего, команды линкоров, так и простоявших без настоящей боевой работы в Гельсингфорсе, а так же матросы всевозможных учебных и береговых частей из Кронштадта и Ревеля. Подавляющее же большинство матросов с боевых миноносцев, подводных лодок и крейсеров, а так же с единственно реально воевавшего линкора «Слава», своих офицеров не то что не убивали, но, наоборот, брали под защиту, когда с ними пытались расправиться чужие матросы.

Эта тенденция сохранилась и в последующие годы. Подавляющее большинство из окунувшуюся с головой в революцию и братоубийственную войну матросов, так же не нюхали пороха в годы Первой мировой войны. Те же, кто уже навоевался по горло, в своем подавляющем большинстве, при первой возможности разошлись по домам, после чего недовоевавшие сразу заняли их место в матросской иерархии и объявили себя настоящими «мареманами».

Отметим, что бывший матрос Н.А. Ховрин в своих мемуарах не скрывал случайности многих жертв мятежей в Кронштаде и Гельсингфорсе, особенно самых первых, явившихся, по его мнению, следствием накаленности общей обстановки и результата сдачи нервов (причем без разницы – у офицера или у матроса). А после, «связанная между собой уже не словами, а делом, команда не могла остановиться на этом». Н.А. Ховрин откровенно описывает жуткие сцены убийств офицеров с помощью «кувалды», с «добиванием» раненых и т.д., делает это не без сочувствия к офицерам, исполнявшим свой служебный долг и недальновидно оказывавшим сопротивление действиям матросов. Но в то же время он не осуждал действия убийц-матросов. Н.А. Ховрин назвал происходившие жестокости «лишь каплей в море по сравнению с тем, что приходилось переносить матросам за время службы от своего командного состава» и «детской забавой» по сравнению с расправами над матросами в 1905 году.

В качестве «средней» точки зрения советской литературы можно, пожалуй, привести свидетельство присланного ЦК РСДРП (б) в Кронштадт сразу после окончания Отдельных гардемаринских классов мичмана Ф.Ф. Раскольникова, который писал: «Буржуазные газеты с бешеным ожесточением приписывали расстрелы кронштадтских офицеров нашей партии, в частности, возлагали ответственность на меня. Но я приехал в Кронштадт уже после того, как закончилась полоса стихийных расправ. Что касается нашей партии, то она, едва лишь овладев кронштадтскими массами, немедленно повела энергичную борьбу с самосудами. Расстрелы офицеров... носили абсолютно стихийный характер, и к ним наша партия ни с какой стороны не причастна». Это свидетельство верно, если не считать некоторого преувеличения автором своей роли и роли большевиков в «овладении» кронштадтскими массами. Самосуды главным образом прекратила не какая-либо партия, они резко пошли на убыль, как только сознательная часть кронштадтцев почувствовала, что победа революции обеспечена, а самосуды лишь наносят ей вред.

Что касается большевиков, то они к кровавым февральским событиям всегда относились сдержанно и всеми силами открещивались от участия в них, отдавая пальму первенства своим недругам эсерам и анархистам. Возможно, что так и было на самом деле. В своих воспоминаниях один из самых стойких флотских большевиков матрос Н.А. Ховрин, бывший в феврале на линкоре «Император Павел I» и видевший как убивали офицеров, пишет об этом не без сожаления, признавая при этом случайность жертв. Оправдывает же он происходящее, тем, что все жестокости были «лишь каплей в море по сравнению с тем, что приходилось переносить матросам за время службы от своего командного состава» и «детской забавой» по сравнению с расправами над матросами в 1905 г.

О событиях революции 1905-1906 года я уже писал в своих книгах «Лжегерои русского флота», «Дело крейсера «Память Азова» и «Последняя кровь первой революции». Скажу здесь лишь то, что и тогда к расстрелу приговаривались судом исключительно те, кто возглавлял антигосударственные мятежи и лично убивал людей. Заметим, что даже в том случае арестованные имели адвокатов и имели возможность высказаться на суде.

Любопытно, что первое время партия большевиков особо не открещивалась от участия в убийствах офицеров. Впрочем, не открещивались от этого и другие левые партии. Формулировка была такой – убитые были самыми вредными и злыми представителями класса угнетателей на флоте. Поэтому именно с ними персонально расправлялись их бывшие жертвы, на что, разумеется, они имели моральное революционное право. Надо признать, что официально в 1917 году ни одна из революционных партий не только не взяла на себя ответственность за самосуды (как сегодня обычно делают террористические организации), но и официально их никогда не оправдала. Однако, при этом, ни одна из левых партий в 1917 году их категорически и не осудила. Общий тон был таков: ну, пошалили братцы-матросики, может, и переборщили в чем-то, но с кем не бывает, революции же не делаются в белых перчатках! Матросы уже заявили о себе, как о мощной революционной силе, и ругаться с ними из-за такой мелочи как убийство пары сотен золотопогонников никто не желал.

Спустя годы тон официальной советской историографии кардинально поменялся. Теперь в ход пошли рассказы о безумстве толпы, кроме этого все грехи были свалены в кучу на конкурентов по революционной борьбе. Большевики, как победители, в убийствах, разумеется, впоследствии обвиняли своих бывших конкурентов – анархистов и эсеров всех мастей.

При этом в первую очередь, обвиняли социал-революционеров (эсеров). Основанием для обвинений считалось то, что у эсеров к 1917 году имелась особая военная организация, занимавшаяся устрой­ством ячеек в воинских частях и на флоте (кстати, большевики имели точно такую же!). Кроме этого, именно эсеры всегда считали террор, в том числе и индивидуальный, важной составляющей своей революционной работы. Известно и то, что в начале 1917 года большевики имели наименьшее влияние именно на линкорах, а эсеры, наоборот, были в большом авторитете.

Мичман Б.В. Бьеркелунд в своих воспоминаниях писал: «Социал-революционеры, кроме своей основной боевой организации (террор), имели ещё военную организацию, занимавшуюся устройством ячеек в воинских частях и во флоте. Учитывая, что доминирующее большинство военнослужащих было из крестьян, можно допустить, что деятельность их могла иметь успех. Из разговоров с матросами я узнал, что на миноносцах эсеровских организаций не было, а имелись они главным образом на линейных кораблях. Количественно они были немногочисленны и раздулись и выросли после революции, но роль, ими сыгранная, была значительна. Они взяли инициативу в свои руки и, оставаясь анонимными, оказались хозяевами положения, чему способствовала инертность и растерянность, как масс, так и начальства. Убийство командного состава входило в планы эсеров, поэтому, как только стало известно о государственном перевороте, представители их на флоте немедленно занялись «ликвидацией холопов царизма». Социал-революционнные ячейки во флоте были довоенного происхождения и сохранились лучше армейских, так как флот не имел таких потерь, как армия. В связи с этим ссылаюсь на слова Лебедева: Видный член боевой организации социал-революционеров Лебедев после революции вернулся в Россию и был назначен товарищем Морского министра. На митинге в апреле 1917 года в Александринском театре он рассказывал, каким образом его партия достигла того, что матросы флота оказались верными слугами партии. Далее он разъяснил, что сделано это было не в самой России, а заграницей, трудами революционных эмигрантов. Лебедев в своей речи указал, что его партия, понимая значение вооружённой силы, стремилась подчинить ее своему влиянию. Это касалось, прежде всего, флота. Корабли, в одиночном порядке и эскадрами ходя в заграничное плавание, посещали иностранные порты, где было легко вести пропаганду среди команды и снабжать ее революционной литературой, которую она проносила на корабли для дальнейшего распространения. Во флоте нам нужно было только нажать кнопку, чтобы там, где нам было нужно, поднять восстание». Все восстания, происходившие на флоте, устраивались социал-революционерами. Это они в 1905 году провели восстание на «Потемкине» и «Очакове», в 1907 году, во Владивостоке, – на миноносце «Скорый», в 1906 г. – в Свеаборге, Кронштадте и на «Памяти Азова»; ими же было организовано неудавшееся восстание в 1912 году на Черноморском флоте и, наконец, тоже неудавшееся, осенью 1915 г. на линкоре «Гангут». Подтверждение этому я слышал тогда же от начальника жандармерии Свеаборга полковника Николаева, отца моего товарища. «Все восстания и беспорядки на флоте делают социал-революционеры и никто другой», сказал он мне в разговоре о волнениях на «Гангуте».

При этом никаких реальных фактов современники, как и историки советского времени, относительно руководства расправами над офицерами именно эсерами представить так и нее смогли. Поэтому, однозначно обвинять социал-революционеров в организации матросских самосудов было бы неправильно. Уверен, что если бы, к власти пришли эсеры, то, с такой же легкостью, в самосудах они обвинили бы большевиков.

Что касается победителей-большевиков, то сами они выставляли себя единственно последовательными противниками творимых преступлений. Увы, но мы вынуждены признать, что в феврале 1917 года, да и в последующие месяцы этого шального года, о сохранении жизни офицерам и большевики, и руководители всех других революционных организаций думали меньше всего. Их задача была совершенно иной – любой ценой завоевать авторитет серди матросских масс. И если матросы желали крови своих бывших начальников, то почему бы не разрешить им напиться ее вдоволь? Главное, чтобы они при этом сохранили свою революционную активность и преданность именно их партии.

Десятилетие спустя, с приходом к власти И.В. Сталина, и постепенной переориентацией общественного сознания с интернациональных идей на национальные приоритеты, о романтике «красного террора», а вместе с ним и о наиболее одиозных убийствах вообще старались больше помалкивать. В более же поздние годы историки партии прилагали уже максимальные усилия, чтобы как-то обелить в глазах общественности сам кровавый террор и его «героев», ссылаясь при этом на неизбежность революционного процесса, психологию толпы и провокационное поведение самих жертв. Так искусственно создавался миф о неотвратимых закономерностях кровавых расправ при социальных переворотах.

При этом если в мемуарах 20-х и отчасти 30-х годов бывшие матросы революции порой с упоением описывали расправы над офицерами и свое в них участие, то затем тон матросских воспоминаний так же резко сменился. Теперь ветераны революции писали, в соответствии с установками высших инстанций, что все убийцы офицеров были исключительно анархистами и эсерами, а то и вовсе откровенно уголовными элементами, поэтому партия большевиков никакой ответственности за этих подонков не несет. Что касается самих «идейных большевиков», которыми, разумеется, являлись все без исключения авторы мемуаров, то они, разумеется, уже тогда всеми силами боролись со стихийными самосудами и до хрипоты осуждали подлых убийц на митингах, а то и вовсе где-то отсутствовали и ничего не ведали.

Вот, к примеру, весьма характерные воспоминания «старого большевика» Ф.Ф. Раскольникова, написанные им в 30-е годы: «Буржуазные газеты с бешеным ожесточением приписывали расстрелы кронштадтских офицеров нашей партии, в частности, возлагали ответственность на меня. Но я приехал в Кронштадт уже после того, как закончилась полоса стихийных расправ. Что касается нашей партии, то она, едва лишь овладев кронштадтскими массами, немедленно повела энергичную борьбу с самосудами. Расстрелы офицеров... носили абсолютно стихийный характер, и к ним наша партия ни с какой стороны не причастна». Почти слово в слово мы можем прочитать такие же заверения у главного матроса-большевика П.Е. Дыбенко в его воспоминаниях 30-х годов «Из недр царского флота к Великому Октябрю» и у многих других. Верить или не верить таким воспоминаниям, дело каждого.

Несмотря на это, периодически, даже в серьезных академических изданиях снова возвращались к старым оценкам. Уже в период нового развала отечественной государственности в 1987 году в моем родном журнале «Морской сборник» в статьях, посвящённых 70-летию февральско-мартовских революционных событий, писалось: «В грозовом семнадцатом под руководством большевистской партии военные моряки приняли активное участие в свержении царского самодержавия...». Далее, рассказывалось в основном о восстании в Кронштадте – в том духе, что началось оно по плану и по сигналу большевиков, что «повсюду были установлены засады с пулемётами», что «оказавшие сопротивление монархисты были убиты». Такое освещение событий отражало официальную точку зрения советских историков на Февральскую революцию, озабоченных, прежде всего тем, как бы, не преуменьшить организующую роль большевиков и не преувеличить фактор стихийности.

Кто же был конкретными исполнителями убийств? Здесь следует согласиться с тем, что в роли конкретных убийц преобладали уголовно-деклассированные элементы. За этой констатацией стоят не нынешние умозаключения, сделанные исходя из общего пересмотра отношения к революции, а факты, на которые начали обращать внимание революционеры ещё в 1917 году. По мере развития революции, когда всё больше обнаруживался вред левого экстремизма, большевики и экипажи стали замечать, что те из матросов, кто были склонны к воровству и прочей уголовщине, особенно требовали офицерской крови в февральско-мартовские дни. Они это делали и в дальнейшем, стараясь ультрареволюционностью прикрыть свои неблаговидные наклонности. Принципиальным является то, что среди убийц офицеров были не настоящие революционеры, если считать февральско-мартовские самосуды вооружённой борьбой между революционерами и защитниками самодержавия; и даже не известные своей недисциплинированностью матросы. Скорее среди них были ранее малозаметные матросы, «тёмные личности» и матросы, чуть ли не наиболее известные своей монархичностью. С одной стороны они также стремились своей ультрареволюционностью прикрыть прежний монархизм.

Отметим, что сегодня практически все историки считают, что февральские самосуды не имели антимонархической направленности самосудов, сказалось и то, более того, сами офицеры-монархисты морально были больше готовы к революции, чем те офицеры, смотревшие на неё сквозь «розовые очки». Монархистов не шокировали самосуды, и кто из них хотел или стремился отвести подозрения в контрреволюционности, тот начал подчёркивать свою лояльность к революции и проявлять готовность к решительному изменению существовавшего порядка (убийство монархистами Г.Е. Распутина это также подтверждает). Поэтому не только командир Гвардейского флотского экипажа великий князь Кирилл Владимирович, но и личный состав Ставки, от которой ждали руководства борьбы с революцией, демонстративно надел красные банты и во главе с генералом М.В. Алексеевым принял участие в манифестации в Могилёве «в целях прославления торжества революции».

А вот мнение одного из самых серьезных авторитетов в данном вопросе доктора исторических наук, капитана 1 ранга М.А. Елизарова: «Со временем все значимые детали истории офицерских жертв, в том числе их не случайности проявлялись. Историки сегодня в поисках причин самосудов, находят логику, хотя и «палаческую», и какой-то определяющий социально-психологический фактор. Чаще других обращается внимание на «факт скученной изолированности людей, привыкших к просторам и сдерживающему давлению знакомого социального окружения. Матросы, томившиеся в бездействии в железных коробках, жестоко мстили именно определенного типа командирам». Однако если в современных публикациях «антимонархическая» и «шпионско-провокаторская» версии почти исчезли, то в целом имеется тенденция на основании фактов самосудов февральско-мартовских дней высказать «главное убеждение... в том, что сущностью настроения революционных матросов февраля-октября 1917 года были не социал-демократические, а люмпен-пролетарские настроения», или же объяснить их как «важнейший показатель психопатологического вырождения революции»  и преступно-уголовной сущности толпы. Представляется также не совсем верным искать главные причины самосудов в низкой политической и общей культуре матросов. Более правомерной выглядит главная причина убийств офицеров, как носителей «другой правды». Но это в том случае, если сущностью «другой правды» признавать нежелание офицерами радикально менять порядки на флоте. С тенденцией изображения матросов в февральско-мартовских событиях как психопатологической и уголовной толпы согласиться нельзя. Да, в них проявился типичный стихийный механизм толпы. Однако бессознательное в самосудах не следует считать преобладающим явлением. Даже толпа может быть структурированной и одухотворенной общей идеей. Кроме того, вопрос с сознательностью на флоте стоял принципиально. Можно предположить, что значительная часть матросов, принципиально не теряла контроля над собой. Ф.Ф. Раскольников отмечал, что во время самосудов «никем не руководимое движение с поразительной меткостью наносило свои удары». В этой оценке содержится преувеличение, которое могло быть результатом постреволюционной «аберрации зрения». Однако мысль о том, что у матросов, по крайней мере, был какой-то минимум целенаправленности и осознанных представлений о правоте своих действий, верна.

Более объективной представляется точка зрения офицеров старого флота, оставшихся впоследствии служить в Красном флоте. Так, артиллерийский офицер линейного корабля «Полтава» Г.Н. Четверухин, свидетельствуя, что накануне самосудов офицеры сознавали, что дело не в конкретных личностях, а «все мы для них неугодные», отмечал, что, хотя «действительно было убито много реакционных офицеров, которые своим отношением к подчиненным заслужили справедливую ненависть матросов». Однако дело было «не совсем так», как говорится в современной литературе о «расправе революционных матросов с ненавистными им реакционерами-монархистами». Он перечислил убийства, имевшие разные причины: по политическим соображениям, чтобы избавить флот от лиц, способных отрицательно повлиять на ход восстания; для сведения личных счетов; против офицеров – сторонников «палочной дисциплины»  или имеющих немецкие фамилии. Особенно «не вписывается» в объяснение причин самосудов в период Февральской революции основная версия всей послефевральской литературы о борьбе с «реакционерами-монархистами». Матросы не были непримиримы к монархии. Для них главным являлось изменение существовавшего порядка вещей. Ход Февральской революции на флоте это подтвердил. Особенностью самосудов было то, что их главная нацеленность как раз не была направлена против офицеров, известных своей приближенностью к монархии. Так, морской министр И.К. Григорович остался единственным не арестованным царским министром. Никто не только ни пострадал в Морском штабе при царской Ставке, но в связи с революцией его меньше других затронули кадровые изменения».

Февральско-мартовские самосуды 1917 года в Кронштадте и Гельсингфорсе относятся к числу тех достаточно редких исторических событий, когда трагичность происшедшего абсолютно ясна, но поиск виновников вначале был оставлен «на потом», а спустя время и вовсе предан забвению. О таких трагических событиях говорить, как правило, не принято, хотя они оставляют глубокий след в массовом сознании целых поколений. Увы, но в отношении жертв матросских самосудов марта 1917 года, несправедливость была двойной: вначале собственно гибель, а затем и фальсификация памяти жертв. Капитан 1 ранга Г.К. Граф, по этому поводу, справедливо заметил: «Эти убийства были ужасны, но ещё ужаснее то, что они никем не были осуждены».

Такие события, как массовые убийства своих же офицеров явление для истории достаточно редкое. При этом они не украшают ни его участников, ни власть, при которой это произошло. Поэтому о таких событиях говорить много не принято. При этом именно такие события оставляют наиболее глубокий след в массовом сознании. Кто не знает о восстании (мятеже) на черноморском броненосце «Князь Потемкин» в 1905 году? Событие поистине ставшее эпохальным. Но в чем его знаковость и эпохальность? А в том, что впервые в истории России русские матросы подняли руку на своих командиров и начали их массово уничтожать. «Потемкин» стал водоразделом между двумя эпохами – эпохой полной подчиненности своим офицерам и эпохой. Когда убийство своих начальников стало вполне обыденным делом. Не будь в 1905 году «Потемкина», вряд ли в 1917 году произошла офицерская бойня в Гельсингфорсе и Кронштадте. Причем если в 1905 году убийцы все же понесли наказание за свои самосуды, то убийцы 1917 года так и остались безнаказанными. Г.К. Граф с горечью писал: «Эти убийства были ужасны, но ещё ужаснее то, что они никем не были осуждены».

Из воспоминаний мичмана Б.В. Бьеркелунда: «Временное Правительство России, как и всякое правительство, должно было дать правовую оценку февральской трагедии на Балтике и отделить революционеров от убийц-уголовников, но этого сделано не было. Этим министры-капиталисты» сами вырыли себе глубокую яму. Трусость политическая всегда зримее, чем трусость на боле боя. Впрочем, как было им, бедолагам, дать объективную оценку убийствам, когда братишки-матросы готовы были хоть сейчас вскинуть винтовки и идти громить само Временное правительство. Задираться с «братвой» министрам было – себе дороже. Убитых офицеров уже не вернешь, так стоит ли из-за них ломать копья? Многим позднее генерал А.И. Деникин скажет, что кровавые бунты на флоте «служили первым предостережением для оптимистов». Но Бог располагает, а люди предполагают… Как бы то ни было, но Временное правительство, взобравшееся на политический олимп с помощью мирового масонства, больше думало о сохранении своей власти, чем о наказании тех, кто способствовал их приходу во власть. Ну а что же остальная Россия? А Россия свято верила в печатное слово, и с трепетом ждало сводок с фронтов, с перечнем убитых и покалеченных».

Моральная и юридическая ответственность за убийства 1917 года лежит, разумеется, на Временном правительстве и стоящих за ним партиях, как на новой власти, которое не только не сделала даже попытки отделить революционеров от убийц-уголовников, но не дало и правовой оценке этой трагедии, сделав вид, что ее просто не было. Увы, такая позиция авторитета Временному правительству среди матросов все равно не прибавило

 

***

 

Вот уже более века вначале участники событий, а затем и историки спорят, чем именно была вызвана эта звериная жестокость матросов по отношению к своим офицерам в первые дни Февральской революции. До сегодняшнего дня на сей счет существует несколько мнений.

Сразу же отметем такие надуманные причины (порой звучавшие и еще порой звучащие), что роковую роль в матросских жестокостях играли женщины, работницы, что имелось много штрафованных матросов (особенно в Кронштадте). Но ведь убивали не только в Кронштадте, но и в Гельсингфорсе, причем преимущественно на линейных кораблях, где никаких штрафованных отродясь не бывало, да и девицы-провокаторши отсутствовали.

С этой точки зрения интересно свидетельство капитана 1 ранга Г.К. Граф, который приводит рассказ командира линкора «Андрей Первозванный» капитана 1 ранга Г.О. Гадда, который оказавшись перед толпой матросов, задал им вопрос: «Чего вы хотите, почему напали на своих офицеров?» В ответ один крикнул: «Кровопийцы, вы нашу кровь пили...». Другой предъявил претензию: «Нам рыбу давали к обеду». И только в ответе третьего: «Нас к вам не допускали офицеры» – звучал не слишком внятный, но хоть какой-то мотив.

Примерно-то же самое, что и Г.К. Граф написал в своих воспоминаниях и капитан 1 ранга И.И. Ренгартен. По его мнению, матросы «говорили о та­ких пустяках, что тошно было слушать». Полагаю, что в этой реплике из дневника Ренгартена проявилась вся бездна непонимания между офицерским и матрос­ским составом флота. То, что для офицеров было мело­чью, для матросов являлось символом их неполнопра­вия и животрепещущим вопросом.

Характерно главное, что потребовали матросские деле­гаты, собранные командующим флотом поздно вечером 4 марта – матросы говорили об уважительном отношении офи­церов к матросам, обращении к ним на «вы», большей свободе увольнения на берег и т.д. Здесь самое главное это именно требование отношение к ним, как к людям. Нижние чины флота не хотели быть статистами при решении политиче­ских вопросов, они стремились к активному участию в ре­шении судеб страны. Разумеется, далеко не все из них были готовы к сознательному участию в политическом процессе, но желание поучаствовать в нем было у всех. В этой реакции матросов нашли воплощение те тенден­ции, которые зрели на флоте в предреволюционные годы.

В тот же день, 4 марта, депутаты команд Шхерного отряда очень четко сформулировали свои политические требования очень четко, причем это были уже совсем не «пустяки». Требования моряков были следующими:«1) полное присоединение к новому народному правительству и желание поддерживать его как в настоящее время, так и впредь; 2) присоединение к мнению Совета рабочих депутатов; 3) полная амнистия политических (имеются в виду политические заключенные – В.Ш.); 4) воинская дисциплина вне службы должна быть упразднена и нижние чины должны пользоваться полными гражданскими правами; 5) отдача нижних чинов под суд только с ведома и при участии гражданских властей; 6) ответственность перед законом в одинаковой степени, как офицеров, так и ниж­них чинов; 7) полнейшая осведомленность о текущих со­бытиях; 8) корпус жандармов, городскую и сельскую по­лицию призвать в ряды действующей армии и заменить их слабосильными из армии и флота; 9) вежливое обра­щение офицеров с нижними чинами; 10) удаление лиц немецкого происхождения от занимаемых ими долж­ностей как на военной, так и на гражданской службе».

Обратим внимание на последнее требование. Сильные антигерманские настроения на флоте, дополняли антиофицерские настроения, т.к. среди флотских офицеров был достаточно велик процент офицеров с немецкими фамилиями. Безусловно. Что в 1917 году в целом ряде случаев к расправе с офицерами с немецкими фамилиями привели именно антигерманские настроения матросов. Разумеется, антигерманские настроения не были решающим фактором, но фактором сопутствующим они, безусловно, были.

Отметим, что во время этого митинга с капитаном 1 ранга Г.О. Гаддом одна часть матросов, только что зверски убившая двух кондукторов, захотела и командира линкора «взять на штыки». К счастью для Г.О. Гадда, победу в словесной перепалке одержали сторонники командира корабля, кричавшие «ура» и кинувшиеся качать Г.О. Гадда. Причем данный случай был не единичен. Так же как командира «Андрея первозванного» качали и других офицеров, которых только что собирались убить. Перед нами полная случайность жертв. При этом отношение к потенциальной жертве у матросов могло мгновенно смениться в короткий промежуток времени от ненависти до полного восторга.

Любопытно, в этой связи заявление вице-адмирала А.С. Максимова. 4 марта вице-адмирал находился под матросским арестом, как «враг революции». Сразу же после убийства Непенина к нему пришли матросские делегаты с сообщением, что «братва» избрала его новым командующим флотом. Выслушав ходатаев, А.С. Максимов не без оснований заметил: «Вчера вы меня арестовали, сегодня выбрали комфлотом, а завтра, может быть, повесите».

Важно отметить, что матросы Балтийского флота выбрав себе нового командующего, сделали собственную се­рьезную политическую заявку на будущее, т.е. сразу же обозначили себя не как стихийных бунтовщиков, а как самостоятельную политическую силу. Большинство балтийских офицеров в своих мемуарах о Максимове пишут с ненавистью, как о предателе. Но матросы были на этот счет другого мнения. Так матрос-большевик И.А. Ховрин впоследствии вспоминал, что контр-адмирала А.С. Мак­симова «на кораблях уважали за человечное обращение с нижними чинами». Именно это для матросов при выборе нового командующего и было определяющим. Максимов видел в них не нижних чинов, а живых людей!

Впрочем, не всегда в марте 1917 года хорошее и уважительное отношение к подчиненным являлось гарантией сохранения жизни. Показателен в этом плане случай с мичманом Биттенбиндером, которого матросы убили на миноносце «Гайдамак», как случайного свидетеля их расправы над командиром миноносца «Уссуриец». На похоронах мичмана была вся команда и многие даже… плакали, но при этом считали Биттенбиндера неизбежной жертвой революции

Что касается большинства офицеров Балтийского флота, то они отстаивали «шпионско-провокаторскую» версию, дескать, офицеров уничтожали по неким тайным спискам, подготовленными немецкими шпионами и их агентами большевиками. Да, расстрельные списки офицеров действительно были, но не на Балтике, а на Черноморском флоте и не в марте, а в декабре 1917 и в феврале 1918 годов. Но события на Черноморском флоте – это отдельная большая тема, о которой в свое время мы еще будем подробно говорить. Что касается Балтийского флота, то до сегодняшнего дня не найдено ни единого доказательства наличия этих таинственных расстрельных списков. К тому же подавляющая часть убитых офицеров, никоим образом, не влияла на реальную боеготовность флота. А ведь германские шпионы должны были, в первую очередь, убрать штабных аналитиков и операторов, а так же командиров соединений и кораблей, а не ничего не решавших лейтенантов и мичманов. Практически все ключевые фигуры Балтийского флота (за исключением, разве что, Непенина) после мартовских событий 1917 года остались не только в живых, но и на старых должностях.

 

***

 

Весьма существенным обстоятельством, которое, на наш взгляд, серьезнейшим образом повлияло на пове­дение матросов во время революции, была дисципли­нарная практика, господствовавшая в дореволюцион­ном флоте. Следует заметить, что формы, в которые облекались субординация и дисциплина царской армии и флота, были унаследованы в значительной степени от крепостнических времен. Поэтому они воспринимались солдатами, и особенно матросами, как унизительные. Особенно развилось ощущение ненормальности старых дисци­плинарных форм на флоте после русско-японской войны и Первой российской революции. Эта ненормальность, в частности, проявлялась в разных наказаниях, которые налагались на офицеров и матросов за одинаковые уго­ловные преступления. За неповиновение нижнего чина офицеру полагалось значительно более суровое нака­зание, чем за неповиновение одного офицера другому.

Оскорбление нижним чином любого офицера всегда приравнивалось к оскорблению непосредственного на­чальника, за что полагалось значительно более строгое наказание, чем за оскорбление вышестоящего лица, не являющегося начальником. В тех случаях, когда офицер подвергался исключению из службы, нижний чин от­правлялся в дисциплинарный батальон.

Несоразмерность уголовных наказаний была не главным. Значительно больше отравляли повседневную жизнь нижнего чина переусложненные правила чинопо­читания, которые резко отделяли офицеров от нижних чинов.

Вот что думал об этом капитан 2 ранга царского флота и контр-адмирал советского флота В.А. Белли: «Два крупнейших фактора определяли состояние флота в то время: революция 1905 г. и русско-японская вой­на 1904-1905 гг.». По его мнению, во второй поло­вине XIX в. на парусно-паровых кораблях с «ничтож­ной техникой… взаимоотношения офицеров-дворян и матросов-крестьян были сходны со взаимоотноше­ниями помещиков с крестьянами и отражали картину, общую для всей Российской империи. Хотя в конце XIX и в начале XX столетия команды броненосного флота комплектовались уже в значительной степени из про­мышленных рабочих, все же взаимоотношения между офицерами и матросами оставались прежними. Совер­шенно очевидно, что в новых условиях на кораблях с об­ширной и разнообразной техникой это явление было полным анахронизмом, но никто из руководства мор­ского ведомства не обращал на это внимания, и все шло по старинке, как, впрочем, и во всей жизни Российской империи». По мнению В.А. Белли, «имевшие место революционные выступления на кораблях были тесно связаны с постепенно обостряющимся антагонизмом между офицерами и матросами. До русско-японской войны офицеры обладали непререкаемым авторитетом во всех областях военно-морского дела. Однако после тяжелых пора­жений в эту войну авторитет офицеров в глазах матросов значительно померк. Так, как флот был наголову разбит, офицеры флота были дискредитированы. Причем не только перед матросами, но и перед всем российским обществом. Любопытно. Что если до русско-японской войны матросы называли кадет или гардемарин по патриархальному «барин» или «барчук»... То после Цусимы эта форма обращения навсегда исчезла, сменившись на официальное обращение «господин гардемарин».

После отмены крепостного права начинается про­цесс роста чувства собственного достоинства среди крестьян, и в особенности рабочих. До отмены крепост­ного права дворяне искренне воспринимались мас­совым сознанием непривилегированных сословий как особая, высшая порода людей. Выслужить офицерский чин, а с ним и дворянство было заветной мечтой сол­дата и матроса. Особое положение дворян резко под­черкивалось освобождением их от телесных наказаний, от рекрутской повинности, «благородным» обращением между собой и, самое главное, правом владеть крепост­ными. В результате отмены крепостного права, телесных наказаний, рекрутчины, развития системы образования, а главное, развития капиталистических отношений дво­рянство стало терять ореол избранности и притягатель­ность в глазах выходцев из низших сословий. Представ­ление о том, что барин сделан из другого теста, уходит в прошлое

Большая часть офицеров до февраля 1917 года продолжала снисходительно-покровительственно смотреть на матроса как на низшее, хотя но, по своей сути, и доброе существо. В то же время для матросов (особенно высококлассных специалистов), чувства собственного достоинства значительно повысилось, стало просто нестерпимо уставное пренебрежительное обращение на «ты», унизительные запреты, наподобие запрета посещения общественных садов, езда на извозчике, нахождение в трамвае вме­сте с офицером, курение на улице, запрет на посещения императорских театров, необходимость есть из общего бачка, а не из личных мисок и тарелок, обязательное вставание во фронт перед генералами и адми­ралами и т.д. Осознание невозможности быть равноправным человеком, и не ощущать себя второсортным существом, вызывало у матросов не только чувство протеста, но и ненависти к тем, кто был для них олицетворением этого унижения.

Необходимо знать, что по возрасту, матросы 1917 года серьезно отличались от нынешних призывников-мальчишек. Если в советское время и сейчас призываться в основном 18-летние мальчишки, то тогда призыв производился лишь с 21 года, а во многих случаях еще на два-три года позднее, то часто старослужащие матросы 1917 года имели возраст, приближающийся к тридцати годам, т.е. были уже взрослыми, сформировавшимися по своему мировоззрению людьми. Кроме этого были и еще более возрастные матросы, призванные во время войны из запаса. Среди последних было немало и участников мятежей 1905-1907 годов.

Военно-морской историк К.Б. Назаренко пишет: «Накопившееся в душах матросов чувство унижения выплеснулось на поверхность во время Февральской революции. Этот всплеск антиофицерских настроений вылился во многих случаях в стихийные насилия и рас­правы над офицерами, жертвами которых стали как вы­зывавшие персональную ненависть офицеры, так и слу­чайные лица. Однако неправомерно видеть в стихийных расправах над офицерами плоды «большевистской агитации», как это делали сторонники Белого дела во время Гражданской войны и как делают это некоторые современные историки. Эти расправы не были инспи­рированы, какой бы то ни было, партией, но все полити­ческие силы, поддерживавшие Февральскую револю­цию, одобрили их как следствие справедливого гнева масс. В 1917 г. существовала тенденция сильно преуве­личивать степень разумности действий толпы матросов в первых числах марта 1917 г.»

«Достойно удивления, что это никем не руководимое движение с поразительной меткостью наносило свои удары. От стихийного гнева толпы пострадали только те офицеры, которые просла­вились наиболее зверским и несправедливым обра­щением с подчиненными им матросско-солдатскими массами», – писал лидер кронштадтских большевиков мичман Ф.Ф. Раскольников. Для современников такие заявления были веским основанием приписать руководство расправами над офицерами определенным политическим партиям.

Руководители левых партий сразу же поспешили откреститься от такого сомнительного руководства. Уже в конце марта большевистская газета "Правда" оправдывалась: "Поголовных репрессий на флоте никто не проводил, как и погромов офицеров, лишь арестовывались рьяные монархисты и запятнавшиеся при прежнем режиме лица. Матросские комитеты, напротив, вносят успокоение... контролируют лишь политическую часть".

 

***

 

Что касается вице-адмирала А.И. Непенина, то он, думается, в определенной мере, стал жертвой и своей явно неудачной попытки резко «подтянуть дисциплину» на Балтийском флоте после своего назначения командующим. В этом плане весьма характерна радиограмма предста­вителей судовых комитетов Балтийского флота, пере­данная рано утром 4 марта 1917 года: «Товарищи матросы! Не верьте тирану. Вспомните приказ об отдании чести. Нет, от вампиров старого строя мы не получим свободу… Нет, смерть тирану и никакой веры!» В радиограмме имелся в виду приказ вице-адмирала А.И. Непенина от 28 ноября 1916 года, в котором гово­рилось об укреплении дисциплины. Тогда, только что назначенный командующим Балтийским флотом Непенин, решил сразу же проявить себя сторонником строгой дисциплины. Он лично задержал 9 офицеров и 39 матросов на улицах Гельсин­гфорса «за неправильную отдачу чести», приказал по два раза в неделю по часу обучать матросов отданию чести, установил дежурства штаб-офицеров по Гельсингфорсу для контроля за этим. Этого было вполне достаточно, чтобы Непенин стал для матросов тираном. Точно так же неуемная деятель­ность адмирала Р.Н. Вирена по насаждению уставного порядка на улицах Кронштадта доставила ему славу тирана и стоила, так же как и Непенину жизни.

За время своей более чем тридцатилетней службы в ВМФ я не раз сталкивался с ситуацией подобной непенинской. И в советское время практически каждый новый командующий флотом, начинал свою деятельность именно с разгромных приказов о низком состоянии дисциплины, после чего начинал рьяно бороться за повышение ее уровня. Ветераны старшего поколения хорошо помнят, сверэнергичную деятельность по насаждению уставного порядка в 1985 году на Северном флоте, назначенного командующим адмирала И.М. Капитанца. Изумленные активностью адмирала в деле насаждения дисциплины, североморцы сочинили по этому поводу даже стишок:

Флот танцует новый танец

Под названьем «капитанец».

Однако никто из матросов и офицеров советского Северного флота адмирала И.М. Капитанца за проведенное им закручивание «дисциплинарных гаек» в ранг тирана, почему-то, не возвел…

Поэтому говорить о реальной тирании, как Непенина, так и Вирена не имеет никакого смысла. Они требовали от матросов только положенное, но в условиях начавшейся революционной вседозволенности эти, вполне справедливые требования, выглядели для желавших полной свободы матросов, именно как проявление тирании. За это адмиралы и поплатились.

 

***

 

Не выдерживает критики и «антимонархическая» направленность убийств, дескать, давняя ненависть матросов к царю и выразилась в убийстве его верных слуг – офицеров. Даже в воспоминаниях самых радикальных революционных матросов вы не найдете брани в адрес лично императора. Да этого не могло и быть, так как вчерашние крестьяне могли бунтовать против кого угодно, но никак против самого помазанника Божьего. Наоборот, только узнав, что царь отрекся, а значит, Божьей власти над ними больше нет, матросы и схватили в руки кувалды. Думается, что было бы неверным искать главные причины самосудов в низкой политической и общей культуре матросов, т.к. среди матросов были разные люди.

Сегодняшние историки склонятся к тому, что убийства офицеров определялось социально-психологическим фактором. Как способствующий фактор к началу агрессии приводят факт скученности и изолированности людей, «привыкших к просторам и сдерживающему давлению знакомого социального окружения». Многие склоняются к тому, что настроения революционных матросов февраля-октября 1917 года были по своей сути не социал-демократическими (идейно-анархистскими, эсеровскими), а люмпен-пролетарскими, или, проще, сказать бандитскими или же объясняют их как «важнейший показатель психопатологического вырождения революции», что сработал типичный стихийный механизм толпы.

Историк флота М.А. Елизаров пишет: «…Бессознательное в самосудах не следует считать преобладающим. Как выше было отмечено, толпа может быть структурированной и одухотворённой общей идеей. Кроме того, вопрос с «сознательностью» на флоте стоял принципиально. Можно предположить, что значительная часть матросов принципиально не теряла контроля над собой…»

Ряд очевидцев кровавых мартовских событий и в том числе Г.Н. Четверухин (артиллерийский офицер линейного корабля «Полтава», служивший впоследствии в РККФ) отмечали, что хотя «действительно было убито много реакционных офицеров, которые своим отношением к подчиненным заслужили справедливую ненависть матросов», но дело было «не совсем так», как говорится в современной литературе о «расправе революционных матросов с ненавистными им реакционерами-монархистами». Г.Н. Четверухин перечисляет убийства, имеющие разные причины: убийства по политическим соображениям, чтобы избавить флот от лиц, способных отрицательно повлиять на ход восстания (например, А.И. Непенина и других офицеров высших рангов); убийства офицеров матросами-хулиганами для сведения личных счётов; убийства офицеров – сторонников «палочной дисциплины»; убийства офицеров, имеющих немецкие фамилии.

Особенно «не вписывается» в объяснение причин самосудов в период Февральской революции основная версия всей послефевральской литературы о борьбе с «реакционерами-монархистами». Как выше было сказано, матросы не были непримиримы к монархии. Для них главным являлось изменение существовавшего порядка вещей. Ход Февральской революции на флоте это подтвердил. Заметим, что особенностью самосудов было то, что они, как раз, не была направлены против офицеров, известных своей приверженностью к монархии. Наиболее показательный пример – это морской министр И.К. Григорович, который остался единственным не арестованным царским министром. Забегая вперед, скажем, что если к офицерам-монархистам матросы относились, не только спокойно, но и во многих случаях их поддерживали, то офицеров, связанных с А.Ф. Керенским, с меньшевистско-эсеровскими Советами, откровенно ненавидели и презирали. Историкам известен и такой факт – Морской корпус во время Февральской революции до конца оставался верен императору и оказывал революционным толпам весьма жесткое вооруженное сопротивление, но никто из офицеров корпуса и гардемарин не пострадал. Объяснения, что революционная толпа видела в гардемаринах «младших братьев» лейтенанта П.П. Шмидта. Не состоятельна. Хороши «братья» стреляющие из трехлинеек в толпу! А чего стоит история с командиром Гвардейского флотского экипажакапитаном 1 ранга великим князем Кириллом Владимировичем (двоюродным братом царя). Великий князь, нацепив красный бант, вывел 1 марта к Таврическому дворцу, где находились Временный комитет Думы и Советы, подчинённый ему Гвардейский экипаж (а ведь эти матросы охраняли царскую семью!), приветствовать победу Февральской революции.

М.А. Елизаров пишет: «На отсутствии однозначной антимонархической направленности самосудов сказалось и то, что сами офицеры-монархисты морально были более готовы к революции, чем те офицеры, кто смотрел на неё накануне сквозь «розовые очки». Монархисты, исходя из прошлого опыта матросских протестов, смотрели трезво на возможные крайние формы ощущавшегося во всех слоях общества социального взрыва. Их не шокировали самосуды, и кто из них хотел или стремился отвести естественные подозрения в контрреволюционности, тот начал подчёркивать лояльность к революции и проявлять готовность к решительному изменению существовавшего порядка (убийство монархистами Г.Е. Распутина это также подтверждает). Поэтому не только Кирилл Владимирович, но и личный состав Ставки, от которой и ждали руководства борьбы с революцией, надел красные банты и во главе с начальником штаба генералом М.В. Алексеевым принял участие в манифестации в Могилёве с местным населением «в целях прославления торжества революции».

Что касается конкретных убийц, то в этом качестве в подавляющем большинстве выступили уголовно-деклассированные элементы, которых среди матросов, к сожалению, хватало. Первыми об этом заговорили революционеры еще в том же 1917 году. В последующем все революционные партии, как могли, открещивались, от своего участия в матросских самосудах, а большевики. После захвата власти, «обнаружили», что требовали офицерской крови в феврале-марте 1917 года именно те матросы, которые впоследствии участвовали в грабежах, грабежах и другой уголовщине. Убивали же они офицеров для того, чтобы показной ультрареволюционностью прикрыть свои преступления.

Революция перевернула у матросов все их прежние представления о незыблемости самодержавия, мгновенно образовался разрыв в сознании между старыми привычными понятиями и новой реальной действительностью. Как матросы вообще понимали, что такое революция? Революция – это когда можно делать все то, что раньше было запрещено, этакий матросский день непослушания. Поэтому лозунг восставшей матросской толпы: «Братцы, надо крови!..» – был обусловлен стремлением «сжечь мосты» и страхом возможного возмездия в случае возврата к старому. Раньше матросы беспрекословно слушались офицеров, считая их выше себя по статусу. Теперь же революция официально декларировала, что все не только равны. Но офицеры еще и виноваты перед матросами за былые притеснения. Что матросу делать в такой ситуации? Только мстить за эти былые притеснения! Кто-то мстил, перестав отдавать воинскую честь, кто-то игнорировал приказы, ну, а кое-кто брал в руки все ту же кувалду.

И еще один тонкий момент. Сами матросы предполагали, что убийцами во многих случаях выступали их сослуживцы, которые из-за своих монархических убеждений ранее искренне сотрудничали с охранкой, а теперь стремились замести следы. Наиболее характерный факт – занимавшегося сыском на линкоре «Император Павел I» штурмана лейтенанта В.К. Ланге, которого убрал явно кто-то из его собственных осведомителей. Заметим, что, несмотря на то, что матросы в своем большинстве (в том числе и матросы-большевики в своих мемуарах) в целом оправдывали убийства, то в отношении самих убийц хранили полное молчание. Сами же убийцы почти сразу же исчезли из флота, и в ни чьих мемуарах не значатся.

Еще один факт. Казалось бы, самые убежденные противники царизма матросы-каторжане, кому сам Бог велел свести счет с кровопийцами-офицерами, неожиданно наиболее решительно выступили против самосудов. По воспоминаниям председателя Наргенского Совета матроса П.Д. Коваленко, местные офицеры, узнав, что их собираются молодых матросы-артиллеристы, бросились в местную тюрьму к содержавшимся там матросам-каторжанам (осуждённым в 1913 году по громкому «процессу 52-х»). И каторжане спасли от убийц своих вчерашних врагов.

Что же произошло? А то, что молодые матросы стремились показать себя решительными революционерами, а у старых революционеров-каторжан этой необходимости не было. Более того, они, наоборот, были озабочены тем, чтобы не скомпрометировать святую для них идею революции, случайной кровью.

С началом Первой мировой войны на флот были призваны матросы, служившие в более ранние годы, среди них было немало и тех, кто имел большее или меньшее отношение к революционным событиям 1905-1907 годов. С их приходом ситуация на флоте изменилась не в лучшую сторону. Во-первых, повидавшие жизнь и обремененные семьями старые матросы воевать откровенно не желали, а большей частью мечтали отсидеться где-нибудь в теплом месте до окончания войны. Во-вторых, вернувшиеся встретили на флоте своих бывших сослуживцев, оставшихся на сверхсрочную и ставших к этому времени сверхсрочнослужащими и кондукторами, а вследствие этого имевшими, куда большие оклады и права. Это было воспринято вернувшимися на флот матросами с обидой. Кроме этого, участники событий первой революции, возвращаясь на флот, думали, что новое поколение бунтарей встретит их с распростертыми объятьями и признает как авторитетов. Но ничего подобного не произошло. Молодые бунтари были очень недовольны возвращением представителей «старой гвардии». Да, они были готовы воздать им должное за героическое бунтарское прошлое, но подпускать к рулю начавшейся матросской революции не собирались. Противостояние старых и молодых матросских авторитетов было достаточно острым и победа, вполне предсказуемо, осталась за молодыми, у которых было больше соратников, а, следовательно, и влияния.

Историк ВМФ капитан 1 ранга М.А. Елизаров считает, что матросы ясно чувствовали справедливость переворота в феврале 1917 года, но не могли осознавать объективность процессов, которые вели к революции и созревали, чуть ли не веками. Весь комплекс причин, обусловивший особо радикальную их готовность к революции, созревший гораздо раньше, чем в целом по стране, должен был персонифицироваться в конкретных противниках свержения самодержавия, на которых держалась вековая несправедливость. Таковыми и стали офицеры».

Доктор исторических наук К.Б. Назаренко пишет: «Причины революционности матросов были сложными и неоднозначными. Разумеется, "фундаментом" их бунтарских настроений были социально-экономические и политические интересы тех социальных групп, выходцами из которых они были. Главным фактором было недовольство условиями службы, причем не материальной стороной дела, а моральными унижениями. Культурный уровень матросов после отмены крепостного права вырос, и те порядки, с которыми мирились рядовые моряки эпохи Крымской войны, стали возмущать их внуков. Воспитательные меры (церковные службы и произнесение речей перед строем), предпринимаемые начальством, выросшим в условиях "традиционных" вооруженных сил, уже не достигали цели. Усталость от многолетней однообразной службы на крупных кораблях во время Первой мировой войны сказывалась на эмоциональном состоянии моряков. При этом следует учитывать, что для большинства не слишком политически развитых матросов важен был протест против любой существующей власти. В условиях 1917 г. большевики и анархисты, больше, чем другие политические силы, имели шанс использовать эти настроения. Особенно привлекательны были антивоенные лозунги большевиков. Позднее, во время Кронштадтского восстания, оказалось, что даже большой процент коммунистов в экипажах кораблей не является гарантией от мятежа против большевиков. Усталость от войны и военной службы провоцировали политический протест, и нежелание значительной части матросов принимать участие в Гражданской войне».

Революционной пропаганде среди матросов способствовало и то, что в Петрограде, Гельсингфорсе или Ревеле было легко достать нелегальную литературу. Специфика рядового состава парового флота вообще была таковой, что конфликт матросской массы с офицерством становится неизбежным и более острым, чем в армии. Здесь будет не лишне вспомнить, не только неоднократные матросские мятежи в России, но и аналогичные мятежи в феврале 1918 года в австро-венгерском, в ноябре того же года в германском флотах, а в апреле 1919 года на французской эскадре в Черном море.

 

***

 

Наивно думать, что профессиональные революционеры, направленные для вербовки в ряды своих партий новых адептов из флотской среды, агитировали первого попавшегося им на глаза матроса. Поступай они так, толку от их работы не было бы никакого! Революционеры, как правило, действовали не торопясь. Вначале они изучали ситуацию, определяли матросских лидеров, а затем начинали точечно работать именно с ними. Одних увлекали идеей, других будущими материальными благами, третьих возможной партийной карьерой. Чаще всего, использовалось все в комплексе. Такая работа была весьма эффективно, т.к. завербованный в свою веру матросский лидер сразу же приводил в партийные ряды свое ближайшее окружение, а затем и всю команду. Чем авторитетней и круче был завербованный в партию неформальный лидер, тем более серьезным бывал общий улов матросских душ.

Согласитесь, что старослужащий, но недалекий по развитию матрос, вряд ли мог во все времена сталь неформальным лидером, к его мнению просто никто бы не прислушался. Да «годки» бы уважали его, как своего ровесника, но не более того. Так же как и к мнению грамотного, толкового матроса, но только что пришедшего на корабль матроса из учебного отряда никто бы из старослужащих не прислушивался. Ты вначале послужи с наше, испытай почем он фунт матросского лиха, а потом и слово иметь будешь! Пока же сиди, помалкивай и учись, салага этакий!

Классический неформальный лидер обязательно должен быть матросом, прослужившем на кораблях не менее 4-5 лет, в совершенстве освоивший свою специальность, развитый физически и умеющий продемонстрировать свои кулаки, а кроме этого не жадный, веселый и достаточно грамотный. Например, будущий председатель Центробалта П.Е. Дыбенко полностью отвечал всем этим критериям настоящего матросского авторитета. Призывался он в 1912 году и поэтому, к 1917 году, прослужив пять лет, считался уже старослужащим. Кроме этого, еще до призыва Дыбенко обучился на электрика, что было тогда достаточно редким явлением, и поэтому служил гальванером, т.е. был весьма ценным и грамотным специалистом. Кроме этого Дыбенко был здоровяком. Имел пудовые кулаки и с завидной легкостью пускал их в дело. Помимо этого будущий председатель Центробалта имел громкий голос, виртуозно матерился и был не дурак выпить и погулять. Как настоящий неформальный лидер, Дыбенко сколотил вокруг себя группу матросов, своеобразную личную гвардию, с помощью которой устанавливал в корабельных «низах» свои законы, грабил безответную часть команды, карал возмущающихся и миловал подчинившихся.

Часто на больших кораблях возникало сразу несколько достаточно влиятельных кланов во главе со своими лидерами. Эти лидеры могли враждовать друг с другом или заключать какие-то союзы, делить сферы влияния.

Надо иметь в виду, что таких перегибов, какие творили по отношению к молодым матросам «годки» в советские время на кораблях дореволюционного флота, как и флота периода революции, не было. Порукой тому была старинная система «дядек».

Дело в том, что каждый в российском флоте, начиная со времен Петра Первого, молодой матрос, по прибытию на корабль должен был обязательно избрать из старослужащих матросов себе «дядьку». В обязанности «дядьки» входило обучение «племяша» тонкостям корабельной службы и жизни, а кроме того его защита от кулаков других старослужащих матросов и «шкур», т.е. унтер-офицеров. Отметим, что инициатива выбора, при этом, шла не от старшего, а от младшего. Быть дядькой» считалось у старослужащих матросов почетно и выгодно, так как «племяши», брали на себя многие бытовые заботы своего «дядьки»: стирали его одежду, делали приборку и т.д., а потому, чем больше было племяшей у «дядьки», тем лучше и сытнее ему жилось. Ну, а молодые матросы, в свою очередь, старались, чтобы их «дядькой» был наиболее авторитетный старослужащий матрос со здоровенными кулаками.

Выбрав себе «дядьку», молодой матрос просил разрешения стать его «племяшом». Если «дядька» не был против, то молодой матрос давал ему присягу на верность, что будет всегда во всем его слушаться и повиноваться. После этого новоиспеченный «племяш» через того же «дядю» покупал не менее двух бутылок водки. Далее следовал ритуал обмывания родственных отношений. Племяшу, при этом, наливали стакан водки и бросали в него кусочки хлеба и колбасы (это назвалась «мурцовкой»), остальная водка распивалась дядькой и взводным унтер-офицером, который приглашался как свидетель. Отныне «племяш» обязан был быть преданным во всем своему «дядьке» пока тот не уволится в запас, а сам «племяш» не станет «дядькой» для новых молодых матросов. Что касается офицеров, то все они прекрасно знали об этой неофициальной структуре подчиненности, но ничего против не имели, так как она помогала поддерживать порядок на корабле.

Если читать многочисленные воспоминания матросов-участников событий 1917 года, то может сложиться неверное мнение, будто главным критерием авторитета того или иного матроса была его партийная принадлежность. Если матрос был эсером, значит, он изначально был подлым и гнусным, если анархистом – то обязательно редкостным разолбаем, пьяницей и гулякой, ну. А если большевиком – то правильным, рассудительным и хорошим. На самом деле все это, мягко скажем, не соответствует реалиям 1917 года. Что касается мемуаристов, то сочиняя свои воспоминания в годы уже давно состоявшейся советской власти и главенства коммунистической партии, они просто не имели права (и возможности) писать иначе. Представьте, если бы они написали, что некий матрос-эсер Н. был отважным бойцом, верным товарищем и человеком, до последнего дыхания преданным революции, а большевик-матрос М., наоборот, приспособленцем, трусом и мародером. Такие воспоминания не то что бы никогда не напечатали, а их автор, наверняка, имел бы и серьезные неприятности.

Каков же был реальный расклад в матросской среде 1917 года? Кто являлся для матросов того времени реальными авторитетами и, как сегодня говорят, неформальными лидерами.

Для того, чтобы выяснить этот вопрос необходимо, прежде всего, представлять. Хотя бы в общих чертах общую специфику службы в военно-морском флоте (суть ее, кстати, не слишком поменялась за прошедшее столетие). А, кроме этого понимать нюансы военно-морской службы именно в российском флоте и именно в то время. И сегодня, и сто лет назад авторитет матроса на корабле определялся одними и теми же критериями. Прежде всего, сроком службы. Во вторых профессиональной подготовленностью. Разумеется, всегда в чести было физическое развитие и умение постоять за себя. Здоровяков, умевших драться и не боявшихся выйти на кулачный поединок с оппонентом, в матросской среде всегда уважали. Немаловажное значение имело и общее развитие, уровень грамотности, остроумие. Весьма котировалось знание анекдотов и занимательных историй, умение «держать» аудиторию, материться, пить не пьянея. Все эти качества во все времена весьма ценились и ценятся, как в военно-морском, так и вообще в любом армейском коллективе.

И сегодня, спустя столетие споры о том, что именно подвинуло матросов на избиение своих офицеров, все еще не утихают. Как не утихают споры, почему именно балтийские матросы оказались революционнее всех прочих революционеров. Думается, что окончательный ответ на эти вопросы даст лишь время.

 

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

РОЖДЕНИЕ ЦЕНТРОБАЛТА

 

Отметим, что с приходом к власти Временного правительства, отношение матросов к новым руководителям государства нисколько не улучшилось. Любой пришедший в большую власть человек сразу же вызывал у матросов резкое отторжение. При этом сам человек мог еще вчера быть оратором, которого слушали на митингах, затаив дыхание. Это ничего не меняло. У матросов срабатывал стойкий стереотип – если человек при власти – значит он враг. Матросы любили страдальцев, но не любили начальников. Отметим, что этот стереотип окажется настолько стойким, что просуществует до самого последнего дня матроской революции в марте 1921 года.

Пока же матросы проявили свое недовольство новой властью тем, что начали практически открыто третировать указания Временного правительства и его назначенцев. Более того даже младшие офицеры, так или иначе связавшие себя с новой властью, с меньшевистско-эсеровскими Советами больше не вызывали у матросов никакого доверия. При этом наблюдался определенный парадокс – одновременно с неприятием всех пришедших во власть, матросы оказывали свое полное расположение тем, кто, так же как и они, не переносил на дух Временное правительство, в полном соответствии с поговоркой: А против кого будем дружить?»

Поэтому на данном этапе развития революции неизбежными политическими союзниками революционных матросов оказались все откровенно оппозиционно настроенные к правительству партии – анархисты, левые эсеры и большевики. Но и это не все! Как это не покажется странным. Но фактически близкими к матросам в этот период времени оказываются и открыто монархически настроенные старшие офицеры, которые тогда в своем большинстве и управляли флотскими соединениями и частями. И если еще вчера матросы считали их своими врагами, то теперь в значительной степени офицеры-монархисты в своей деятельности опирались именно на поддержку общественного мнения матросов. Почему? Да потому, что после отречения императора, матросы уже не считали для себя опасными оставшихся монархистов, ну, а то, что те так же, как и матросы, были настроены резко против правительства министров-капиталистов, делало их на некоторое время, если не союзниками, то, по крайней мере, попутчиками.

Сразу же после февраля на Балтике все революционные партии начали энергично и массово вербовать сторонников в свои ряды, одновременно стараясь пробраться в матросские выборные органы. Это была естественная борьба за выживание и влияние. Эсеры и меньшевики, большевики и анархисты старались вырваться вперед и обойти своих конкурентов.

Хуже всего ситуация в это время складывалась для большевиков. Из-за пораженческой политики во время войны они в значительной мере подрастеряли свой электорат, кроме этого сама партия большевиков была довольно малочисленна, в том числе и на флоте. Если эсеров и анархистов матросы сразу же начали четко отличать, то большевиков они еще долго путали с меньшевиками, именуя тех и других просто социал-демократами. Впрочем, большевики не отчаивались. Уже 7 марта в Петрограде на заседании городского комитете РСДРП (б) была создана военная комиссия в составе Н.И. Подвойского, С.Н. Сулимова и В.И. Невского, с задачей работы среди местных солдат и в первую очередь среди матросов-балтийцев. Несколько позднее к ее работе были привлечен ряд военнослужащих, в т.ч. и матрос-большевик Т.И. Ульянцев.

Члены комиссии отправились по флотским базам, рекрутировать себе сторонников. Однако вербовка шла не слишком успешно в сравнении с конкурентами – меньшевиками, эсерами и в особенности с анархистами. Лозунги последних были матросам не только понятней, но и приятней. Выигрышным для большевиков было то, что их небольшая партия была достаточно сплоченной и что самое главное весьма дисциплинированной, жестко структурированной по вертикали, и полностью подчиненной своему лидеру В.И. Ленину.

Тот факт, что матросам в 1917 году было в большинстве случаев глубоко наплевать за какую именно резолюцию голосовать, признают и сами участники тех событий. Из воспоминаний П.Е. Дыбенко: «…Но беда одна: что ни собрание или митинг – предлиннейшая резолюция. А разве за месяц научишься составлять такие резолюции, да тут же на месте, в несколько минут? Не то, что теперь – на ходу составишь, особенно по текущему моменту. Иногда матрос голоснет за резолюцию, думает, что все так же понимают и того же требуют, что и он, а смотришь – не то: вместо недоверия вышло доверие Временному правительству, а то еще хуже – война до победного конца. Причина: резолюцию составляли другие, кто революцию понимает так, как ее оценили господа родзянки и колчаки. Но где нет ошибок? "Лес рубят – щепки летят".

Другими словами П.Е. Дыбенко черным по белому признается в том, что анархиствующая братва ходила на митинги, как в цирк и всегда была рада проголосовать за программу очередного зычного и веселого оратора. Сегодня, к примеру, приехал выступать большевик, ругал последними словами царизм и войну, просил принять его резолюцию, а почему бы и не поднять руку – с нас не убудет, а человеку приятно. Назавтра приехал эсер со скабрезными анекдотами про шашни императрицы с Гришкой Распутиным, насмешил, животы обхохотали, так почему бы и за его резолюцию не «голоснуть». Ну, а послезавтра анархисты прикатят, будут рассказывать, как хорошо всем будет жить, когда вообще никакого начальства сверху не будет, как за таких не проголосовать?

А потому никто особенно не удивлялся, почему это на крейсере «Адмирал Макаров», команда вдруг объявила его «кораблем смерти», и вывесила помимо Андреевского флага еще и черный флаг с черепом и костями – то ли Веселый Роджер, то ли символ готовности умереть в бою с германским флотом за дело новой России. Кто-то, по недомыслию, воспринял это всерьез и зря! Потому как уже через неделю другую настроение «макаровцев» вдруг разом снова переменилось, и умирать в боях за правительство они дружно передумали, а потому черный флаг с черепом спустили и все поголовно записались в левые эсеры, так как те обещали крестьянский коммунизм. По этой причине и власти, и офицерство относились к происходящему на кораблях как к некому фантасмагорическому фарсу, своеобразным играм для больших детей, которые, дорвавшиеся до свободы и вседозволенности, все никак не могли наиграться. Впрочем, все было бы, возможно, не столь и плохо, если бы не тяжелейшая война с Германией, если бы не зверские убийства офицеров, если бы не полный разброд и почти полная утрата боеготовности кораблей и береговых частей.

В начале марте 1917 года агитировать за большевиков в Гельсингфорс приехал В.А. Антонов-Овсеенко. Ему пришлось нелегко, так основная часть матросов большевикам не слишком симпатизировала. При этом никаких авторитетных матросов-большевиков в тот момент в Гельсингфорсе не было – они еще не успели вернуться из царских тюрем. Зато В.А. Антонов-Овсеенко встретил П.Е. Дыбенко, который к этому времени еще не определился в своей партийной принадлежности, и считал себя просто стихийным бунтарем за матросскую свободу. Дыбенко согласился помочь заезжему агитатору и организовал для него пару митингов на кораблях, продемонстрировав свой авторитет и неплохие организаторские способности. Антонов-Овсеенко быстро нашел с Дыбенко и общий язык, рассказав о планах своей партии, он пообещал собеседнику хорошую партийную карьеру, если тот станет выразителем большевистских идей в Гельсингфорсе. Идея пришлась Дыбенко по вкусу и между ним и Антоновым-Овсеенко быстро установились дружеские личные отношения. Впоследствии знакомство с Антоновым-Овсеенко еще не раз сослужит Дыбенко хорошую службу. В.А. Антонов-Овсеенко собственно и нашел П.Е. Дыбенко, первым выделив его из толпы матросов-бузотеров, как весьма перспективного кадра, с которым надо работать и которого было бы неплохо заполучить в свои партийные ряды.

К середине марта в Кронштадт начали постепенно возвращаться ранее арестованные за революционную пропаганду матросы Т.И. Ульянцев, И.Д. Сладков, С.Г. Пелихов, В.Ф. Полухин

Вернулись на "Павел I" и матросы-революционеры Н.А Ховрин и В.М. Марусев.

 

***

 

Вечером 3 апреля в Петроград прибыл в "пломбированном вагоне" с ближайшими соратниками вождь большевиков В.И. Ленин, который сразу же обратил внимание на необходимость завоевания доверия матросов. Этому способствовало то, что его на Финляндском вокзале встретил почетный караул Гвардейского флотского экипажа. Впоследствии ряд советских историков будут утверждать, что это был некий сводный отряд матросов всего балтийского флота, что не соответствует истине. Выйдя из вагона, В.И. Ленин выслушал приветствие почетного караула. Он обратился с приветствием к собравшимся на вокзале, призывая их к борьбе за победу социалистической революции. Затем, в сопровождении колонны матросов, В.И. Ленин и прибыл в особняк Кшесинской, где помещался Центральный и Петербургский комитеты партии. Именно тогда он смог воочию убедиться, что революционные матросы представляют собой серьезную боевую силу, которую обязательно следует использовать в своих интересах. Поэтому большевистская партия немедленно направила на Балтийский флот целую группу профессиональных и хотя бы немного знакомых с флотскими условиями работников: В.А. Антонова-Овсеенко, Б.А. Жемчужина, В.Н. Залежского, братьев С.Г. и М.Г. Рошаль, Л.Н. Старка, Л.Н. Сталя, П.И. Смирнова, И.П. Флеровского и других.

Что касается немногочисленных тогда матросов-большевиков (П. Хохрякова, В. Кавицын, И. Колбина и С. Пелихова и других), то всех их Ленин даже инструктировал лично, так как ставки были слишком велики.

Уже в апреле при ЦК РСДРП(б) была создана и особая Военная организация для работы непосредственно с матросами и солдатами. Одним из ее руководителей был активный организатор боевых дружин в первой русской революции Н.И. Подвойский.

5 апреля матросы Н.А. Ховрин и В.М. Марусев создали Гельсингфорский комитет РСДРП. Туда, помимо них, вошли матрос Ф. Дмитриев с «Петропавловска», недоучившийся студент Технологического института социал-демократ Б.А. Жемчужин, генеральский сын журналист и шахматист А.Ф. Ильин-Женевский и сын богатого еврейского коммерсанта Семен Рошаль, изгнанный за неуспеваемость из гимназии. Любопытно, что все трое и Б.А. Жемчужин, и А.Ф. Ильин, и С.Г. Рошаль прятались в Финляндии от фронта. Рошаль даже изображал шизофреника в психоневрологическом институте. Теперь же все трое были «мобилизованы» в вожди балтийских матросов. Думаю, что и лидеры большевиков прекрасно понимали, кого они посылают для укрепления своих рядов на флот, но выбирать тогда было просто не из кого.

Сразу же после образования Гельсингфорского Совета, там началась отчаянная борьба сторонников различных партий. Состав Гельсингфорского совета был весьма пестрым: левые и правые эсеры, большевики и меньшевики, а кроме того анархисты и просто бунтари, не признающие никого. Борьба обострялась с каждым днем и враждующие стороны в средствах не стеснялись. При этом главенствовали в Совете вовсе не партийные функционеры, а матросы, образовавшие собственную матросскую секцию.

Из воспоминаний П.Е. Дыбенко: «В апреле группировки в Совете резко обозначились; стали отчетливо проявляться разница во взглядах на революцию и интересы отдельных групп. К меньшевикам примыкали, записывались в их партию почти исключительно офицеры, писаря, баталеры. До поры до времени они в Совете являлись сильнейшей группой, но нас это не огорчало. Свою работу мы направили непосредственно на корабли, в матросскую гущу... Там мы постепенно отвоевывали себе первое место. Уже к концу апреля многие корабли» как-то: «Республика», «Петропавловск», «Севастополь», «Андрей Первозванный», «Аврора», «Россия», а также Свеаборгская рота связи, почти целиком стояли на нашей платформе. На этих кораблях начали выносить резолюции недоверия своим представителям в Совете и требовали переизбрания последнего. Параллельно с нами усиленно боролось за свои взгляды и нарождавшееся левое крыло эсеров; однако левые еще не порывали связи с правым течением своей партии. Меньшевики же, ослепленные своим пребыванием у власти, не замечали, что вокруг них постепенно увеличивалась пустота. Они теряли массу. По существу же среди меньшевиков было мало таких, кто хорошо знал бы психологию матроса, тонко понимал бы его чувства, умел бы считаться с ним, учесть его настойчивость и упорство в требованиях. Между тем именно знание этих свойств матросов, а не формальная численность членов той или иной партии имело решающее значение. Матрос – это вечно бунтарская душа, рвавшаяся к свободе; он не мог через неделю после революции примириться с «тихой пристанью». Его мятежная душа рвалась вперед, она чего-то искала, она толкала его к действию, к активности. Между тем матрос видел несоответствие между делами и словами меньшевиков и эсеров и терял доверие к этим «вождям» февральской революции. Это прекрасно знала и учитывала наша маленькая группа, вышедшая из тех же матросов, и потому-то матросам удалось постепенно захватить власть в свои руки. Считается, что Временное правительство потеряло свое влияние и свою власть над Балтийским флотом только в конце сентября 1917 года; это неверно. Власть Временного правительства над Балтфлотом фактически была потеряна еще в апреле. Флот жил своей собственной жизнью, шел своей дорогой, независимо от политики правительства, а если и были колебания, то этим нисколько не опровергается тот факт, что влияние над флотом Временное правительство утратило еще весной 1917 г.»

Временное пра­вительство, стремясь найти управу на балтийских матросов, попыталось навести собственные порядки в морском ведомстве. 4 апреля 1917 года, Балтийский флот был передан в подчинение Северному фронту. При главнокомандующем армиями Северного фронта было образовано специальное Военно-морское управление во главе с капитаном 1 ранга В.М. Альтфатером. Зато в подчинение Морского штаба ставки (МШС) вошли речные и озерные флотилии.

8 апреля 1917 года по флоту было объявлено постановление Временного правительства «Об отмене вероисповедных и национальных ограничений» от 20 марта 1917 года. Никакого практического значения для подавляющей массы матросов, которые, были настроены совсем не религиозно, это постановление не имело. Поэтому в Гельсингфорсе, в Кронштадте и в Ревеле никакой реакции на это не последовало.

Уже в первые дни Февральской революции в Кронштадте матросы сорвали свои погоны и потребовали от офицеров того же самого. Несмотря на то, что большинство офицеров выполнило это требование, начались эксцессы. Когда отдельные офицеры отказывались выполнять матросское требование, те, силой срывали у офицеров погоны. Порой эти столкновения кончались для офицеров трагически.

Неожиданно матросскую позицию поддержал помощник морского министра контр-адмирал М.А. Кедров. Уже в эмиграции тогдашний морской министр А.И. Гучков вспоминал: «Я расходился только с Кедровым: он стоял за уступки, я за большой отпор. У нас было раз резкое столкновение по вопросу о погонах. Что касается моряков, там резче была оппозиция против погон, и были случаи, когда команды целых судов сами сняли погоны. Кедров говорил, что нужно это узаконить, чтобы не было борьбы. Было решено упразднить погоны во флоте, причем Кедров ссылался на то, что в заграничных флотах допускается отсутствие погон во флоте только в особых случаях. Разошлись мы с ним в том, что он настаивал, чтобы это была общая мера, которая распространялась бы не только во флоте, но и на армию. Это была ошибка…»

В середине апреля 1917 года на собрании офицеров флота в Гельсингфорсе было принято решение всем офицерам снять погоны. Себя офицеры оправдывали тем, что в большинстве иностранных флотов их коллеги носили только нарукавные нашивки. Следовательно, переход к нарукавным нашивкам не затрагивал офицерской чести.

 

***

 

А затем в стране разразился первых после революции политический кризис. Позиция Временного правительства, считавшего себя единственным законным преемником власти в России, по вопросу о войне была однозначной: верность союзническим обязательствам перед Антантой, продолжение войны до победного конца и заключение мира с обязательным условием контроля над Константинополем, а также проливами Босфор и Дарданеллы.

Однако народные массы настойчиво требовали, чтобы Советы и правительство во всеуслышание объявили цели войны, открыто отказавшись от аннексий и контрибуций. В Петрограде, Москве и других городах происходили многолюдные митинги и демонстрации под лозунгами мира.

Вынужденный считаться с этими настроениями, Петроградский Совет 14 марта опубликовал «Воззвание к народам всего мира», заявив от имени российской демократии, что «она будет всеми мерами противодействовать захватнической политике своих господствующих классов и призывает народы Европы к совместным решительным выступлениям в пользу мира». Воззвание носило декларативный характер, не указывало конкретных мер борьбы за мир. Более того, под предлогом защиты свободы от опасности извне, оно призывало армию продолжать войну. Лидеры Совета уговаривали Временное правительство издать аналогичный документ. После долгих торгов и поисков компромиссных формулировок 28 марта появилось «Заявление Временного правительства о войне». Подчеркивая необходимость продолжения войны, правительство при этом провозглашало, что целью свободной России является «не господство над другими народами, не отнятие у них национального их достояния, не насильственный захват чужих территорий, но утверждение прочного мира на основе самоопределения народов». Декларация Временного правительства вызвала тревогу в правящих кругах держав Антанты. Англия и Франция опасались заключения Россией и Германией сепаратного мира, а потому, естественно, потребовали, чтобы Временное правительство дало твердые гарантии продолжения войны.

Идя навстречу этим требованиям, 18 апреля Временное правительство направило правительствам Англии и Франции препроводительную ноту к Заявлению Временного правительства о целях войны, подписанную министром иностранных дел П.Н. Милюковым. В ноте опровергались слухи о том, что Россия намеревается заключить сепаратный мир. Она заверяла союзников в том, что Россия продолжит войну до победного конца.

Нота Милюкова явилась полной неожиданностью для Петроградского Совета и левых партий. Возмутились не только занимавшие пораженческую позицию большевики, но и проедставители всех левых партий, до того времени поддерживавших войну, но требовавших заключения справедливого мира без аннексий и контрибуций.

Тем временем на Балтийском флоте, а флоте уже вовсю обвиняли виновниками самосудов… новые власти и меньшевистско-эсеровские Советы, сыгравшие весьма активную роль в свержении самодержавия, а также непонятные алкоголики-убийцы. И офицеры, и большая часть матросов, весьма болезненно переживали трагедию кровавых самосудов, хотя и по разным причинам. Офицеры откровенно боялись их повторения, «сознательные» матросы боялись, что новая волна убийств сведет все их высокие революционные порывы к примитивной уголовщине.

Одновременно, уловивший ситуацию Керенский в каждом своем вступлении истерично призывал матросов искупить вину на поле боя и не допускать выступления черни. Ничего хорошего этими выступлениями Керенский не добился, но матросов против себя настроил. Да и кому понравится, когда его то и дело шпыряют за прошлые грехи. Глупый Керенский еще не представлял, в какую драку и с кем он ввязался. Матросов он, по своей серости, соотносил с солдатами, в чем и была его трагическая ошибка.

Реакция матросов была мгновенной – Временное правительство нам враждебно, а Керенский предатель и враг. Тогда же раздались и первые призывы расправы с Временным правительством.

– Нас не уважают, нас обвиняю, нас обвиняют! – кричали на митингах матросы. – Не желаем подчиняться министрам-капиталистам! На штыки подлюг!

Впервые эти призывы прозвучали в апрельской демонстрации, которая, явилась ответом возму­щенных матросов на опубликование 18 апреля ноты Милюкова о верно­сти России союзническим обязательствам, взятым еще царским пра­вительством. При этом если солдаты к тому времени просто устали воевать, то матросы уже желали признания своей авангардной роли в революции и были оскорблены неуважением к себе со стороны нового руководства России.

Если в Кронштадте, подустав от кровавых оргий, министров в те дни просто поносили матерными словами, то в Гельсингфорсе уже открыто призывали к немедленному вооруженному выступлению под лозунгом «Долой Временное правительство!» Главным врагом матросов отныне был Милюков.

Заметим, что опубликование ноты Милюкова за войну до победного конца совпали с избранием нового состава Гельсингфорсского Совета. Депутаты пришли в Совет, желая казнить министров. 21 апреля пленум Совета обсудил ноту Милюкова. То, что говорили депутаты, в протоколы не заносилось по причине нецензурности лексики. Впрочем, резолюция пленума гласила, что Гельсингфорсский Совет ждет «только решения Петроградского Со­вета рабочих и солдатских депутатов, обещая в любой момент под­держать вооруженной силой требование об уходе Временного пра­вительства».Другими словами говоря, матросы были готовы штыками гнать новую власть вслед за старой.

20 апреля солдаты и рабочие вновь вышли на улицы под лозунгом: «Долой Милюкова!» В работу активно включился ЦК партии большевиков, призывавший протестовать против всего класса буржуазии и его правительства. Если явившиеся на площадь перед Мариинским дворцом, где заседало Временное правительство, солдаты Финляндского полка вначале требовали отставки Милюкова, то к вечеру уже кричали: «Долой Временное правительство».

21 апреля инициаторами протестов стали рабочие Выборгской стороны. На многочисленных митингах и собраниях было принято решение организовать общероссийскую демонстрацию. Десятки тысяч рабочих, солдат, матросов шли под лозунгами: «Вся власть Советам!», «Долой войну!», «Опубликовать тайные договоры!», «Долой захватническую политику!». Генерал Л.Г. Корнилов сделал попытку вывести на Дворцовую площадь войска и применить артиллерию против демонстрантов, но солдаты отказались выполнить его приказ.

В результате кризиса ушел в отставку военный министр А.И. Гучков и П.Н. Милюков. 5 (18) мая 1917 первого коалиционного правительства с участием эсеров и меньшевиков, главой которого остался Г.Е. Львов. Новым военным и морским министром был назначен А.Ф. Керенский.

Разумеется, воинственная нота Милюкова не понравилась и матросам. Воевать «до победного конца» они не желали. Причем не желали именно те, кто за всю войну не сделал ни одного выстрела по врагу, а отсиживался в тыловых базах. Матросы реагировали на «ноту» весьма бурно и до десяти тысяч их вышли в Кронштадте на демонстрацию против продолжения войны. Любопытно, что эсеры и меньшевики «ноту Милюкова» приняли, тогда как большевики и анархисты высказались против. Таким образом, партия Ленина, продемонстрировав матросам свою революционность, сразу же завоевала определенные симпатии среди них. В это время в Кронштадте агитировали Ф.Ф. Раскольников, С.Г. Рошаль и Т.И. Ульянцев. А последовавшая вскоре отставка Милюкова и не менее ненавистного Гучкова была воспринята большевиками и их сторонниками, как первая победа в борьбе за флот. Влияние большевиков несколько упрочилось, хотя все еще значительно уступало влиянию конкурентов.

Наиболее радикально настроенные матросы начали призывать к вооруженной борьбе с Временным правительством. Впервые отчетливо такие призывы прозвучали на апрельской демонстрации.

Попытки выдвижения призывов к немедленному вооруженному выступлению под лозунгом «Долой Временное правительство!» наиболее острый характер приняли в главной базе Балтийского флота – Гельсингфорсе. Здесь опубликование ноты П.Н. Милюкова совпало с избранием нового состава Гельсингфорсского Совета (вто­рого созыва). Вновь избранные депутаты принесли с собой в Совет радикальное настроение флотских низов. 21 апреля пленум Совета обсудил ноту П.Н. Милюкова и единогласно утвердил текст срочной теле­граммы в исполком Петроградского Совета. В телеграмме, а также в резолюции, принятой пленумом, говорилось, что Гельсингфорсский Совет ждет «только решения Петроградского Со­вета рабочих и солдатских депутатов, обещая в любой момент под­держать вооруженной силой требование об уходе Временного пра­вительства». Телеграмма и резолюция отражали настроение масс, которые в тот же день участвовали в стихийно возникших де­монстрациях в центре города под лозунгами свержения Временного правительства.

В этой обстановке 22 апреля Гельсингфорсский комитет РСДРП(б) вопреки курсу ЦК большевиков на мирный путь развития революции, выпустил листовку, авторы которой заявляли, что «настала пора убрать Временное правительство», и заканчивали ее призывом: «Долой Временное правительство!». Передовая статья ор­гана Гельсингфорсского комитета РСДРП(б) газеты «Волна» 22 ап­реля имела многозначительный заголовок «Пора!». 23 апреля пере­довая «Волны» была уже озаглавлена «Долой!». Она сообщала, что в Петрограде идут демонстрации под лозунгами свержения буржуаз­ного правительства, а заканчивалась призывом: «Прочь Временное правительство, потому что оно изменило народу. Им больше не ме­сто у власти!».

Выступления масс, с требованиями свержения Временного пра­вительства, в связи с нотой П.Н. Милюкова, имели место и в других базах Балтийского флота. В Кронштадте 21 апреля на 20-тысячном ми­тинге у здания Кронштадтского комитета РСДРП(б) была принята резолюция, предлагавшая «всеми силами бороться за свержение Вре­менного правительства и за переход власти в руки Советов рабочих и солдатских депутатов». В тот же день резолюции, содержащие «левый» уклон, были приняты на 6-тысячном митинге в Морском манеже, на 2-тысячном митинге рабочих Пароходного завода, в воин­ских частях Кронштадта. Во второй половине дня перед зданием Кронштадтского Совета состоялась многотысячная демонстрация под лозунгами, среди которых был и лозунг «Долой Временное правительство!». В Петрограде матросы 2-го Балтийского экипажа, оказавшиеся 21 апреля у Мариинского дворца, поддержали действия левого радикала Ф.Ф. Линде, пытавшегося во главе Финляндского полка силой решить вопрос о власти. Под влиянием стычек на улицах по Морскому ведомству 21 апреля был отдан приказ, разрешавший всем чинам вне службы ношение штатского платья.

Левый радикализм, захлестнувший Балтийский флот в период апрельской демонстрации, дал повод правой печати на открытые обвинения балтийцев в «измене ро­дины», а большевиков в подстрекательстве к этой измене. В.И. Ленину стало ясно, что РСДРП(б) слишком увлеклись левой поддержкой матросов. Поэтому апрельская конференция РСДРП(б), осудила левацкие проявления в ходе апрельской демонстрации. Более того члены ЦК РСДРП (б) во главе с В.И. Лениным усиленно убеждали матросских делегатов не горячиться и не торопиться с «моментом захвата власти». 27 апреля «Солдатская правда» (орган Военной организации при ЦК РСДРП(б) поме­стила заметку, в которой осудила резолюцию Гельсингфорсского Совета от 22 апреля. В Советах баз временно усилились «согла­шательские» элементы. Под влиянием правого давления они в конце апреля – начале мая вопреки мнению флотских низов приняли резолюции в поддержку образования коалиционного ми­нистерства и займа «свободы» Временного правительства. Всё это усиливало социальный раскол на флоте и противоречия матросов с Временным правительством…

(Продолжение следует)

Владимир Шигин


 
Поиск Искомое.ru

Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: "Русская беседа"