На первую страницу сервера "Русское Воскресение"
Разделы обозрения:

Колонка комментатора

Информация

Статьи

Интервью

Правило веры
Православное миросозерцание

Богословие, святоотеческое наследие

Подвижники благочестия

Галерея
Виктор ГРИЦЮК

Георгий КОЛОСОВ

Православное воинство
Дух воинский

Публицистика

Церковь и армия

Библиотека

Национальная идея

Лица России

Родная школа

История

Экономика и промышленность
Библиотека промышленно- экономических знаний

Русская Голгофа
Мученики и исповедники

Тайна беззакония

Славянское братство

Православная ойкумена
Мир Православия

Литературная страница
Проза
, Поэзия, Критика,
Библиотека
, Раритет

Архитектура

Православные обители


Проекты портала:

Русская ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
Становление

Государствоустроение

Либеральная смута

Правосознание

Возрождение

Союз писателей России
Новости, объявления

Проза

Поэзия

Вести с мест

Рассылка
Почтовая рассылка портала

Песни русского воскресения
Музыка

Поэзия

Храмы
Святой Руси

Фотогалерея

Патриарх
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Игорь Шафаревич
Персональная страница

Валерий Ганичев
Персональная страница

Владимир Солоухин
Страница памяти

Вадим Кожинов
Страница памяти

Иконы
Преподобного
Андрея Рублева


Дружественные проекты:

Христианство.Ру
каталог православных ресурсов

Русская беседа
Православный форум


Подписка на рассылку
Русское Воскресение
(обновления сервера, избранные материалы, информация)



Расширенный поиск

Портал
"Русское Воскресение"



Искомое.Ру. Полнотекстовая православная поисковая система
Каталог Православное Христианство.Ру

История  
Версия для печати

Записки краеведа

Точно облитые чернилами...

Май 1860-го. Теплое дыхание весны зовет на юг, к Черному морю, к благословенным крымским берегам. Путешественники – драматург Александр Николаевич Островский и его друг, знаменитый актер Александр Евстафьевич Мартынов – намереваются посетить несколько городов, где Мартынов будет играть в спектаклях. Островскому же хотелось увидеть свои пьесы в исполнении провинциальных актеров и откровенно поговорить с ними. Мартынов особенно нуждался в этой поездке к теплому целительному морю – его мучила чахотка. /Из этого путешествия актеру не суждено вернуться домой, в Москву, – он умрет на обратном пути, в Харькове,   16 августа/ ...

Нагретый приветливым весенним солнцем тарантас миновал полосатые столбы Рогожской заставы и, несильно пыля, покатил к Туле, "В Тулу, – сообщал друзьям Островский, – мы приехали на другой день поутру и отдыхали целые сутки... За Тулой начинается чернозем, и для нас, северных жителей, очень странно видеть поля и, дорогу, точно облитые чернилами, но еще страннее пыль, которая имеет цвет сажи..."

Следующая остановка – в Воронеже: "Воронеж нам очень понравился, такого миленького, чистенького города я не видывал! Мы так провели там восемь дней, что выезжать не хотелось, особенно мне. Долго я буду помнить Воронеж!.."

И, наконец, строчки письма о наших черноземных белгородских местах: «От Воронежа до Харькова дорога идёт живописнейшими местами. Деревни и села расположены или в лощинах, или по склонам высоких гор и, в полном смысле слова, тонут в густых садах, хаты и самые бедные хатки тщательно выбелены. Города тоже живописны /Нижнедвицк, Старый Оскол, Белгород/. Живописнее всех стоит город Короча: по крутому склону он сбегает в глубокую лощину, сплошь покрытую садами, со всех сторон его окружают высокие меловые горы. Женщины отличаются красотой и самым живописным костюмом, начиная от Воронежа и до Белгорода".

Утром 30 мая Островский и его спутник выехали из Белгорода на Харьков, где им предстояла новая долгая остановка: Мартынов собирался играть в спектаклях, а Островский – впервые увидеть свои пьесы на украинской сцене.

Свадьба в Новой Таволжанке

В 1682 году известная всей России торговая фирма. "Петра Боткина сыновья" приобрела в Шебекинской волости Белгородского уезда Ново-Таволжанский свеклосахарный завод и вскоре превратила его в крупное предприятие, оснащенное новейшим оборудованием. К заводу проложили железнодорожную ветку. Завели Боткины и питом­ник фруктовых деревьев, винограда, кустарников и декоративных растений. Саженцы "от Боткиных" охотно покупала вся Курская губерния.

Просторный господский дом в Новой Таволжанке, окруженный садом с липовой аллеей и чистыми прудами, по осени замирал и всю зиму стоял тихий и одинокий. Но с приходом погожей летней поры вновь радушно встречал столичных хозяев и их разноликих гостей.

У основателя фирмы, московского купца П.К. Боткина, который торговал чаем, было четырнадцать сыновей. Самый известный из них Сергей Петрович Боткин /1832-1889/ – знаменитый врач, основоположник русской клинической медицины. Другой сын Дмитрий Петрович Боткин/1829-1889/ руководил после отца торговой фирмой и Ново-Таволжанским сахарным заводом, но был и знатоком живописи, и даже председателем Московского общества любителей художеств. Да и остальным Боткиным не был чужд мир искусства. Михаил Петрович стал довольно известным художником, академиком живописи. Василий Петрович был литературным критиком и публицистом, дружеские отношения связывали его с Белинским, Некрасовым,Толстым, Тургеневым, Тютчевым, но особенно близко сошелся он с Афанасием Афанасиевичем Фетом. В доме Василия Боткина Фет познакомился с его сестрой Марией, и в 1857 году она стала его женой. Стала не только матерью детей поэта, но и его музой. Именно к ней он обращается в стихотворениях самого известного своего сборника "Вечерние огни".

Феты не раз бывали в Новой Таволжанке, в гостеприимном боткинском доме. Афанасий Афанасьевич и сам владел неподалеку – в Щигровском уезде – именьем Воробьевка...

В один из дней в Москве седую чету Фетов посетила их племянница, дочь Дмитрия Петровича Лизонька. И Фет вручил прелестной девушке третий выпуск "Вечерних огней" с чудесным автографом:

Если захочешь ты душу мою разгадать,

То перечти со вниманием эту тетрадь.

Можно ли трезвой то высказать силой ума,

Что опьяненному муза прошепчет сама?

Я назову лишь цветок, что срывает рука,

Муза раскроет и сердце, и запах цветка...

А еще через год к Фетам пришла радостная весть: в Новой Таволжанке готовится бракосочетание Лизоньки с Константином Дункером, старшим инженером сахарного завода. И Феты, проведшие всего лишь неделю после долгих "зимних каникул" в родной Воробьевке, отправились в Белгородский уезд.

Нежно-зеленый, уже начинающий цвести – "словно молоком облитый" – сад звенел веселок перекличкой голосов, полнился бравурным звучаньем оркестра. Но вот смолкло всё, и в чуткой тишине раздался негромкий, с легкой хрипотцой голос поэта:

В часы забав, во дни пиров,

Пред божеством благоговея,

Поэты славили любовь

И пышный факел Гименея.

Он горячо волнует грудь

И сквозь покров полупрозрачный

На расцвеченный кажет путь

И жениху и новобрачной.

 

И мы отраду возвестим

Князьям сегодняшнего пира;

Споет о счастье молодом

Моя стареющая лира.

 

На юность озираясь вновь

И новой жизнью пламенея,

Ура! и я хвалю любовь

И пышный факел Гименея...

Уже возвратясь в Воробьевку, в письме к одному из своих друзей Фет так поведал о свадьбе в Новой Таволжанке: "Через неделю по приезде нашем в деревню, мы поехали на восток от Белгорода к Боткиным на их сахарный завод, где происходило 30-го апреля бракосочетание нашей племянницы с инженером Дункером. Воздерживаюсь от описания торжества, в котором мне пришлось фигурировать сперва как камергеру, вводящему невесту в церковь, а затем и как поэту, произнесшему пару строк с бокалом в руке"...

И смолк курантов бой

В стойкой утренней тишине вдруг прозвучит недолгая мелодия, и вслед за ней – ритмичные удары. Один, второй, третий, четвертый… И вот уже потянулись благочестивые белгородцы к многочисленным городским храмам, к праздничной обедне. И плывет над старинными мужским и женским монастырями, разливается по всему городу густой и непрерывный звон. А когда смолкают громогласные колокола, вновь возникает мелодичный перезвон и вслед за ним – размеренный бой курантов. И праздники, и будни, а кажется, и всю жизнь свою сверяют, выстраивают горожане по этим часам-курантам, что с 1700-х годов красуются на монастырской колокольне.

Их голос не смогла прервать даже тягостная цепь трагедий: первая русская революция, первая мировая война, германская оккупация 1918-го и кровопролитная война гражданская. Менялось время, менялись люди, менялись хозяева добротных особняков на главных улицах Белгорода, заводов и фабричек, шерстомоек, магазинов и лавок... Словно грибы после дождя вырастали укомы, исполкомы, рабкрины, дорпрофсожи... И лишь куранты белгородские продолжали исправно и бесстрастно отбивать каждые четверть, пол– и целые часы. И новые советские чиновники, озабоченно поторапливаясь в свои кабинеты, к бумагам и телефонам, приостанавливали спешный шаг, вытягивали за ремешок или серебряную цепочку часы-луковицу, чтобы сверить их стрелки по городским курантам.

Монастырские часы были точны поразительно. Исправно прослужили более двух столетий, без единого сколько-нибудь серьезного ремонта. Продолжали отсчитывать и новое советское время. Год, два, пять, семь... Но, однажды горожане даже не заметили сразу, а скорее почувствовали, ощутили: чего-то недостает им на утренних улицах, что-то нарушено в привычном течении будней. Потянул чиновник за ремешок свою луковицу, откинул серебряную крышку, бросил быстрый взгляд на стрелки, перевел его на колокольню – и замер пораженный. На месте циферблата курантов зияла дыра. Пустая, черная.

Кто это сотворил? Чьих рук дело?.. Шепот полз по городу и испуганно смолкал. Похоже, злоумышленников особенно и не искали. Но и о курантах не смогли забыть. Без них в Белгороде стало пустынней, скучней, сиротливей. И уже через два года, в 29-м, беспокойные и неутомимые люди– краеведы, едва объединившись в разрешенное властью общество, на первом же заседании решили заняться поисками ответа на вопросы: где городские куранты, как возвратить их на место? Впрочем, общество вскоре прикрыли, и поиски оборвались, едва начавшись. А новая страшная напасть – гитлеровская оккупация, казалось, похоронила даже воспоминания о чудесных курантах…

Светильник в окопе

Николай Мартынович Кооль. Человек с эстонской фамилией и российской биографией. Автор поистине легендарной песни "Там, вдали за рекой...", рождение которой обязано, прежде всего нашему Белогорью.

Обо всём этом уже рассказывалось не раз. Я же хочу рассказать еще об одной поразительной – фронтовой – странице жизни Кооля.

Весной 1941 года журнал "Дружба народов" опубликовал большую статью Н. Кооля "Эпос эстонского народа", а Гослитиздат принял заявку на подстрочный перевод богатырского эпоса "Калевипоэг". И Кооль отдавал переводу почти всё свободное от работы время. В общей тетради были исписаны первые страницы, когда грянуло 22 июня.

Он командовал ротой в Эстонском стрелковом корпусе, позже стал батальонным комиссаром...

Двойной накат из толстых свежих бревен сотрясают близкие разрывы. Струйками сыплется земля, и воздух в блиндаже мутнеет от пыли. Кооль будто и не замечает этого, листает словарь, вчитывается в знакомые строчки эпоса, изредка делает записи в измя­той тетрадке...

Тихо в ночном лесу. Спят бойцы, усталые, измученные месяцами непрерывных артобстрелов и боев. Ни огонька вокруг. Только в одном месте светится край брезентовой палатки. Вот распахнулся ее полог, и в снопе слабого желтого света показался Кооль. Он идет по лесу, приглядывается к спящим. Услышав приглушенный разговор, подходит к бойцам и негромко говорит одному из них:

– Дружок, как вот это слово лучше, точней перевести на русский?..

Боец отвечает и удивленный спрашивает в свою очередь: "Неужели продолжаете "Калевипоэг" переводить?"

– Не спится, дружок... Через час Кооль с комбатом проверяют караулы. И командир выговаривает комиссару:

– Ну что ты, Мартыныч, себя изводишь... Глаз у тебя после контузии плохо видит, не спишь как полагается...

Но ворчит комбат так, "для порядка". Он знает: лучше политбесед действует на бойцов работа Кооля, а, главное, его вера: перевод эпоса будет необходим в мирной жизни, после победы. Да и сейчас стихи "Калевипоэга" не кажутся переводчику чем-то далеким, древним – нет, они звучат как гимн мужеству и стойкости отважных и справедливых народных богатырей, таких же, как его товарищи по оружию...

Фронтовые будни богаты невзгодами. И отсутствие свечей и керосина в батальоне переносили спокойно. Но каково было Коолю! Ведь он занимался переводом в основном вечерами. Впрочем, выход вскоре нашелся. В лесу оказался целый штабель брошенных отступившим врагом снарядов, достаточно было посильней ударить снарядом о пень – к доставай из гильзы сноп черных трубок пороха.

Одна такая черная "макаронина" горит слепящее ярким факелом почти две минуты. За это время Кооль успевал запомнить две-три стихотворные строки и найти в словаре неизвестные слова. И потом, уже в темноте мысленно шлифовал вариант перевода. Новая бенгальская вспышка – переведенное заносится в тетрадь.

Днем, в свободную минуту, Николай Мартынович проверял торопливые ночные записи. Иные из них разобрать было совсем не непросто – слова и целые строки наползали друг на друга, сливаясь в хаос черточек и крючков – словно это писал слепой. Приходилось переводить заново...

– Товарищ комиссар, это Вам!

Кооль не сразу понял, что протягивает ему оружейный мастер – на ладони старшины лежала большая гильза противотанкового патрона. Только вместо капсюля – крышка с затейливой насечкой, сбоку припаяна тонкая трубка со стальным рубчатым колесиком. А под колпачком – вата, пропитанная бензином. Большая, отполированная до серебряного блеска зажигалка.

С этим солдатским подарком – светильником из гильзы – Кооль не расставался всю войну. При его слабом, мигающем свете – в блиндажах, землянках, окопе, под плащ-палаткой и в госпитальной палате /после тяжелого ранения/ он перевел почти все сорок тысяч стихотворных строк эпоса.

Истрепанные и сшитые ив разноформатных, разноцветных листков тетрадки с переводом ему удалось переправить в Москву, в издательство. И вскоре после Победы Гослитиздат выпустил "Калевипоэг" на русском языке.

Рядом с внушительным томом в темно-сиреневом переплете Николай Мартынович поставил в свой книжный шкаф и фронтовой светильник – гильзу.

Борис Осыков


 
Поиск Искомое.ru

Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: "Русская беседа"