На первую страницу сервера "Русское Воскресение"
Разделы обозрения:

Колонка комментатора

Информация

Статьи

Интервью

Правило веры
Православное миросозерцание

Богословие, святоотеческое наследие

Подвижники благочестия

Галерея
Виктор ГРИЦЮК

Георгий КОЛОСОВ

Православное воинство
Дух воинский

Публицистика

Церковь и армия

Библиотека

Национальная идея

Лица России

Родная школа

История

Экономика и промышленность
Библиотека промышленно- экономических знаний

Русская Голгофа
Мученики и исповедники

Тайна беззакония

Славянское братство

Православная ойкумена
Мир Православия

Литературная страница
Проза
, Поэзия, Критика,
Библиотека
, Раритет

Архитектура

Православные обители


Проекты портала:

Русская ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
Становление

Государствоустроение

Либеральная смута

Правосознание

Возрождение

Союз писателей России
Новости, объявления

Проза

Поэзия

Вести с мест

Рассылка
Почтовая рассылка портала

Песни русского воскресения
Музыка

Поэзия

Храмы
Святой Руси

Фотогалерея

Патриарх
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Игорь Шафаревич
Персональная страница

Валерий Ганичев
Персональная страница

Владимир Солоухин
Страница памяти

Вадим Кожинов
Страница памяти

Иконы
Преподобного
Андрея Рублева


Дружественные проекты:

Христианство.Ру
каталог православных ресурсов

Русская беседа
Православный форум


История  
Версия для печати

Арктический плаватель

Лейтенант Скуратов

Повествование в картинах, чертежах и журна­лах, веденных лейтенантом Скуратовым во время плавания от города Архангельска Белым и Кар­ским морем, проходя через Северный или Ледо­витый Океан в реку Обь до города Березова и об­ратно до города Архангельска.

***

«Чем знаменита, чем прекрасна нация? Не одними железными дорогами фабриками, не всемирно-удобными учреждениями. Лучшее украшение нации — лица, богатые дарованием и сам­обытностью. Лица даровитые и самобытные не могут быть без деятельности творчества; когда есть лица и произведения, есть деятельность всякого рода...»

Константин ЛЕОНТЬЕВ. Из книги “Из русской мысли о России"

 

НА ХОЛМЕ

Высоко в небо уходил столб полуденного света, внизу под холмом верещали и гомонили у пруда птицы, осень еще не на­ступила, казалось, что так и будет летним светом сиять земля. Но вот налетел порыв ветра, и будто выстудил осенней нежитью лицо.

“Да, уже и сентябрь”, — запечалился Алексей Иванович, пере­бирая губами травинку. Никогда не был грустен он по наступле­нии осени, любил в своем поместье ее хрустящую свежесть, лю­бил ее ярость красок, а вот сегодня стало грустно. Годы.

Но смахнул печаль с себя, обернувшись на храм, возле кото­рого уже убирали оставшийся от строительства мусор. Приехал он посмотреть на него по распоряжению Марфы Петровны: все ли ладно приготовили для завтрашней праздничной, первой службы, все ли убрали вокруг, прибрано ли внутри, хорошо ли начищены подсвечники, паникадила, подобрали ли иконы руш­никами ее собственной работы... Мало ли еще дала жена зада­ний, всех не упомнить, да и не надо... Что такую красоту прове­рять? Люди сами знают...

Новый храм взметнулся над холмом мачтой-куполом, будто корабль отправляющийся в плаванье. Так и хотелось Алексею Ивановичу Скуратову, чтобы помнили люди о его корабельном прошлом, чтобы сверкал издалека крест золоченый и виделся вокруг всякому странствующему, как когда-то и ему угадался поморский крест на берегу и спас его корабль.

Где теперь товарищи его юности? Под какими парусами ходят по морю? И кто лежит уже на дне его? Надо бы не забыть помя­нуть всех ушедших завтра на панихиде...

Болели старые раны, завершался круг, но вот уже поднялся храм, который и станет его прибежищем.

“Вот здесь и положить нас с Марфой Петровной, и другого места не надобно, — продолжал он ход неспешных мыслей, — Роду нашему быть, судну плыть, храму стоять, а остальное — как Бог даст!” И еще раз залюбовался на храм — истинно, ис­тинно корабль летящий с крыльями-пределами, с вознесенной ввысь главой.

 

ИЗ РОДОСЛОВИЯ

Алексей Иванович Скуратов происходил из Тульских Скуратовых.

Род Скуратовых известный в России, однако порчен дурной сла­вою одного из предков. А между тем и сей предок при дурной сла­ве слыл человеком отчаянным и смелым, и погиб в бою.

Скуратовы — дворянский род, происходивший по сказаниям ро­дословцев от польского шляхтича Станислава Бельского, въехавше­го на Русь к великому князю Василию Дмитриевичу. Правнук его, Прокофий Зиновьевич Скурат, сопровождавший в Литву великую княгиню Елену Ивановну, был родным дядей Григория Лукьяновича Малюты-Скуратова, любимого опричника Иоанна Грозного.

Именно он дурной славой на многие годы попортил родословие своими, оставшимися в народе легендой, лютованиями. Но умер смертью славы достойной: при штурме крепости Нарва в Ливонии.

Брат Малюты-Скуратова, Иван Скуратов был родоначальником рода, существовавшего и в XIX веке. Его правнук Дмитрий Федоро­вич Скуратов (преставился в 1627 г.) был воеводою в Вязьме, Мценске, Осколе и Крапивне. Сын его, Петр (преставился в 1687 г.) был окольничим и воеводою в Белгороде, Курске и Киеве. Все сидели по засечным-граничным линиям государства Российского, охраняя его южные рубежи.

В семнадцатом веке весьма многие Скуратовы служили стольни­ками, стряпчими. Государевы люди.

Этот род Скуратовых внесен в VI часть родовой книги Тульской губернии.

 

ДЕТСТВО

Село Журавино, что в Тульской губернии, было живописно распо­ложено на берегу цепи прудов.

История этого края богата на славные имена и дела. Острожек на реке Чернь впервые упоминается в духовной грамоте сыну М.И. Во­ротынского, славного воеводы времен Иоанна Грозного. Сначала в 1632 г. Чернь входит в Белгородскую сторожевую линию, а с 1708 г. приписывают в Азовскую губернию (флот-то строить на­до!) как корабельный. Вот откуда у дворянина Алексея Скуратова такое странное для мальчика из срединной России морское попри­ще.

Родился Алексей Скуратов около 1700 г., точная дата не извест­на.

Он провел свое детство в родительском доме, а завершал свои дни на земле тоже в Журавино, которое позже получит название Большое Скуратово.

Дома, как и всех дворянских детей, не исключая и самого царя, его учили азам арифметики, навыкам письма, читали и заучивали Псалтирь и Часослов. Отрок Алеша особенно полюбил арифметику, считал и счислял все быстро. А так как морское дело становилось на широкую ногу в России, да и получить продвижение в службе, выдвинуться здесь можно было побыстрее, то родители определя­ют его к флотскому петровскому делу и в 1719 г. отправляют учить­ся в Санкт-Петербургскую академию в геометрии. И Алексей ока­зался искусен в этой точной науке настолько, что обратил на себя внимание учителей.

В 1720 г. он поступает на службу гардемарином. А через год за­канчивает курс Морской академии в Петербурге, показав на экзаме­не отличные знания.

Если в Навигацкой школе учились дети дворян, подьячих и иных чинов (всего до 500 человек), то в Морскую академию могли посту­пать лишь дворяне, да и то из таких, за которыми числилось бы бо­лее 20 дворов крепостных крестьян. Так что Алексей получил впол­не престижное образование.

Учеба была делом нелегким, как писал о ней Г.Р. Державин, “без происков, без подпор, без родства и покровительства, иногда вопре­ки сильных людей... в академии нужд и терпения”. Но всегда есть те, кто добьется своего. А Алеша уже грезил морским будущим.

Великий Петр, тщательно присматривавшийся ко всем, кто зани­мался морским делом, за его отличные успехи повелел оставить Скуратова при академии для обучения гардемаринов. В 1726 г. Ску­ратов произведен в мичманы и “в бытность при гардемаринской академии, в управлении сержантской должности, обучал гардема­рин указанным наукам и экзерциции ружьем".

А в конце года Алексей был послан во Францию для совершен­ствования в науках, как юноша достойный и весьма серьезный. До науки он был хваток, да к тому же уже научился отвечать за се­бя и других, а потому родителям не пришлось за него переживать. Хотя многие в других землях и расстраивали родителей своей беспутностью. Молодой князь Голицын писал своим слезные письма: “...О житии моем возвещаю, житие мое пришло самое бедственное и трудное. Первое, что нищета, паче же разлучение. Наука опреде­лена самая премудрая: хотя мне все дни живота своего на той нау­ке себе трудить, а не принять будет, для того, не знамо учитца язы­ка, не знамо науки... А про меня вы сами можете знать, что кроме природнаво языка никакого не могу знать, да и лета мои ушли от науки, а паче всего в том моя тягость, что на море некоторыми ме­рами мне быть невозможно, того ради, что весьма болен... натура моя не может снесть мореходства... упроси, чтобы меня отставить от той науки”. Много смеялся Алексей, когда слушал такие речи. Он ­то только и мечтал о море и дальних походах.

Вернувшись в Россию, опять был определен в наставники. В де­кабре 1729 г. за обучение гардемарин просил повышения рангом и был 1 января 1730 г. произведен в унтер-лейтенанты галерного флота и назначен для обучения гардемарин экзерциции.

В 1733 г. А. И. Скуратов произведен в лейтенанты корабельного флота.

А потом была знаменитая Камчатская экспедиция!

 

ВЕЛИКАЯ ЭКСПЕДИЦИЯ

Предпринятые по велению Петра Первого две Камчатские экспе­диции можно считать величайшими свершениями наших предков, подобных Великим географическим открытиям или освоению кос­моса в наши дни. Уже будучи на смертном одре, Петр мечтал о бу­дущей славе Отечества.

И уже много позже в своей поэме “Петр Великий” М.В. Ломоно­сов поставит в заслугу Петру и этот государственный подвиг “хода севером”:

Какая похвала российскому народу Судьбой дана — пройти покрыту льдами воду.

Колумбы росские, презрев угрюмый рок,

Меж льдами новый путь, отворят на восток И наша досягнет в Америку держава.

Петровский верный механик А.К. Нартов так вспоминал об импе­раторском созревшем замысле: “В начале генваря 1725 года в са­мый тот месяц, когда судьбою Всевышнего определен был конец жития Петра Великого, и когда уже его величество чувствовал в те­ле своем болезненные припадки, все еще неутомимый дух его тру­дился о пользе и славе отечества, — ибо он сочинил и написал соб­ственною рукою наказ Камчатской экспедиции, которая должен­ствовала проведывать и отыскивать мореходством того, не соеди­няется ли Азия к северо-востоку с Америкою... Я, будучи тогда бе­спрестанно при государе, видел сам своими глазами, как его вели­чество спешил сочинять наставления такого важного предприятия, будто бы предвидя скорую кончину свою, и как он был спокоен и доволен, когда окончил. Призванному к себе генерал-адмиралу, вручив наставление, говорил следующее: “Худое здоровье застави­ло меня сидеть дома; я вспомнил на сих днях то, о чем мыслил дав­но и что другие дела предпринять мешали, то есть о дороге через Ледовитое море в Китай и Индию”. На сей морской карте проложен­ный путь, называемый Аниан, назначен не напрасно. В последнем путешествии моем слушал я от ученых людей, что обретение воз­можно. Оградя отечество безопасностью от неприятеля, надлежит стараться находить славу государства через искусства и науки. Не будем ли мы в исследовании такого пути счастливее голландцев и англичан, которые многократно покушались обыскивать берегов американских”.

И позже, по прошествии времени, не оставалось ни у кого сомне­ний в том, что такая величайшая по своему размаху экспедиция бы­ла предпринята по императорской воле Петра. В краткой справке, составленной вначале 40-х годов, подводя итоги двух камчатских предприятий, определяются основные их задачи: “Отправление в Камчацкую экспедицию началося высходить 724 года, по указу блаженные и вечно достойные памяти государя императора Петра Великого, и отправлен был командиром капитан Беринг с небольшою командою.

Важность той экспедиции по силе инструкции его же величества состояла толко в том, чтоб осмотреть от земли Камчацкой лежащий берег между севером и востоком, у которого последний мыс назы­вается (Чукченский нос), не имеет ли тот берег коммуникации с на­стоящею Америкой западного ея берега”.

В 1732 Беринг отправлен во вторую экспедицию — задачи ширят­ся, планы уточняются и растут. Беринг “уже с немалою командою и двойным жалованием”.- “А сила той экспедиции состояла в том же, за чем и прежде был послан, чтобы осмотреть самому да сверх того велено было исправить еще другие обсервации”. Обсервации должны были быть следующие: 1. От Архангельска “осмотреть бе­рега и форватер до устья Оби реки”; 2. “из Оби реки до Енисея”; 3. Из Лены до Енисея и из Лены до Камчатки. 4. “капитану Шпанбергу определено было дойтить до японских островов и оттуда побли­зости к возвращению велено было иттить к востоку до китайских берегов до устья реки Амура и оттуда к северу подле Сибирского берегу к Оходскому”.

Именно в таком великом предприятии довелось участвовать лей­тенанту Алексею Скуратову, уроженцу чернской земли и арктиче­скому плавателю.

Скуратов получил назначение в первый отряд второй Камчатской экспедиции и в числе прочих задач она должна была нанести на карту западный участок Северного Морского пути. В 1735 г. он был послан в Архангельск сухим путем на строящиеся там 2 корабля, но 8 декабря назначен в Обскую экспедицию лейтенанта Малыгина командиром дубель-шлюпки “Второй”.

 

МУРАВЬЕВ И ПАВЛОВ

Для исполнения второго пункта исследований северного хода от Архангельска до Оби Адмиралтейств-коллегия учредила Двинско- Обский отряд. Но двукратное плавание экспедиционных судов Двинско-Обского отряда оказалось безрезультатным: устье Оби не было достигнуто, хотя суда находились вблизи Обской губы, не до­гадываясь об этом. То ли рок, то ли нерешительность командиров явились причиной неуспеха принявших летом 1735 года неправиль­ные решения о возвращении кочей в момент наибольшего их про­движения к цели, когда до входа в Обскую губу оставалось пройти последние десятки верст. Это были командиры Муравьев и Павлов. Да и с дисциплиной в их отряде было не все в порядке, командиры ссорились между собой, экипажи, не получавшие жалованья в те­чение двух лет, неохотно выполняли приказания, плодились доно­сы.

Подавленный неудачами, Муравьев в своем итоговом рапорте Адмиралтейств-коллегии убежденно писал, что в одну навигацию до­стичь Обского устья (даже если и не встретятся льды) невозможно. К тому же Муравьев и Павлов нарушили инструкцию — следовать кораблям вместе, “не разлучаясь”, и вернулись порознь, думая друг о друге, как о погибших. Это было серьезнейший проступок, во всех правилах ставилась задача следовать всюду вместе. Лейтенанты Муравьев и Павлов были отстранены от участия в экспедиции и пре­даны суду.

Адмиралтейств-коллегия приняла решение продолжить работу Двинско-Обского отряда. Под страхом предания виновных суду Коллегия указала Тобольской и Архангельской канцеляриям на необходимость установить маяки и выслать к берегу Ямала мест­ных жителей и ясачных сборщиков. Для съемки берегов Ямала бы­ло решено неотложно отправить туда геодезистов.

Во главе Двинско-Обского отряда был поста­влен лейтенант Степан Гаврилович Малыгин.

 

СТРОЯТСЯ СУДА

Архангельская контора над портом для похо­да на Обь обязывалась построить две дубель-шлюпки, определив на них командирами лейте­нанта Алексея Скуратова и лейтенанта Сухоти­на.

Алексей весьма радовался такому совпаде­нию, ведь Иван Сухотин тоже был тульский со­сед, к тому же одногодок-однокашник, закон­чил в 1718 г. Морскую академию. Правда, горяч без меры. Все были наслышаны о его храбро­сти и излишней вспыльчивости. Отправившись мичманом в Астрахань, он дослужился там до лейтенанта, но не выдержал бесчинств капита­на Бранда, публично с ним бранился, обозвав вором и пьяницей, за что был разжалован в ма­тросы. Правда, восторжествовала справедли­вость и его в 1735 г. опять пожаловали чином лейтенанта, отправив смотрителем над гаванью при архангельском порту. Так что все выходы из Архангельска знал он хорошо.

При наборе команды важно было собрать мо­ряков, знающих полярные моря. 13 февраля 1736 года с Мезени прибыли кормщики: Иван Дмитриев Откупщиков, Дмитрий Брагин, Яков Дмитриев Протопопов и Иван Борисов Кудаев. По замыслу Коллегии, архангельские суда дол­жны были встретиться с печорскими и, взяв у них снаряжение и снасти, следовать дальше к Оби.

Малыгин разбирал дело Павлова и Муравье­ва в Пустозерске и оттуда должен был двигать­ся навстречу Скуратову и Сухотину.

 

АРХАНГЕЛЬСК

Пока в Пустозерске шел разбор дела, Скуратов и Сухотин в Ар­хангельске готовились к походу. Отряд состоял из 64 человек.

По ходатайству Конторы над портом 28 марта Адмиралтейств- коллегия изменила свое решение о постройке двух дубель-шлюпок, разрешив вместо дубель-шлюпок строить два палубных бо­та.

Бот — это небольшое одномачтовое судно, предназначенное для перевозки грузов, доставки почты и прочая. Такими более легкими судами стали пользоваться для того, чтобы можно было иметь лег­кость маневра во льдах. Наиболее крупные палубные боты были по­крыты палубой и вооружены малокалиберной артиллерий и Фаль­конетами.

У Скуратова было на судне 2 подштурмана, 1 иеромонах, подле­карь и 19 матросов.

Особой заботой Алексея Ивановича Скуратова было снаряжение научное. Ему нужны были справные астрономические инструменты, чтобы выполнить главную задачу экспедиции: “Следовать от города Архангельского к западу подле берега до Оби реки, и, будучи в том пути, иметь подлинную обсервацию, какое положение оной берег имеет и подле оного форватер, а где случай допустит, то и заливы, ежели по тому берегу явятца, описать”.

Так что для “подлинной обсервации" нужны были и “подлинные инструменты”. Контора же над портом была, как всегда, нерасто­ропна и неразборчива. Спокойный характером, Алексей Иванович, здесь, однако, настоятельно потребовал 19 февраля выдать на каж­дое судно по одному “азимут-компасу и по одному остролябиуму с кольцом и гирею, с подпорками и цепью”.

В Архангельске астрономических приборов не оказалось, и требование Скуратова отосла­ли в Петербург, откуда 22 марта доставили “магнитный камень", два азимут-компаса, ал­маз и копии карт Муравьева.

Адмиралтейств-коллегия не жалела средств, необходимых для успешного завер­шения начатого дела. Всего на снаряжение двух ботов было израсходовано 2300 рублей.

В последний момент Скуратов и Сухотин получили новый указ относительно встречи с пустозерскими судами: из Белого моря боты должны были направиться прямо к Югорско­му Шару, где и ожидать встречи с Малыги­ным. Инструкция предписывала идти в плава­ние “без потеряния удобного времени”, а ко­мандирам “стараться, дабы оная экспедиция совершенно во окончание приведена была ко­нечно будущим летом 736 года непременно”.

 

ОТ СОЛОМБАЛЬСКОЙ ВЕРФИ

Двина нынче лукавила, а потому тревожно было уходить из Архангельска. Что-то ждет их впереди? Два корабельных вожа потихоньку вывели бот “Первый” и бот “Второй” от Соломбальской верфи 22 июня.

Кампанию 1736 года открыли! На первом стоял лейтенант Скуратов, на втором — лей­тенант Сухотин. Через несколько дней мино­вали двинский бар.

В горле Белого моря отряд измерял глуби­ну между мысом Вороновым и островом Мор- жовец и нанес на карту восточные берега ос­трова Моржовец.

Дальше на пути к Югорскому Шару Скура­тов продолжал вести промер глубин, астрономические наблюдения и тщательно измерял пройденное расстояние. В журнал заносились замеченные изменения грунта, встреченные острова. В течение пер­вых дней ветер благоприятствовал плаванию. За день боты успева­ли проходить 70-80 верст.

После производства наблюдений за приливо-отливными течения­ми у устья реки Шейны 2 июля боты направились к Канину Носу.

Скуратов вел журнал тщательно, аккуратно записывая: “А тот нос не малой, высок, и к морю крутой берег, и подводного камню, как подходят к тому носу, так и около обходя, нет”.

8 июля отряд прибыл к острову Колгуеву. До 6 августа не прекра­щался встречный ветер. Скуратов несколько раз пытался продол­жать плавание на восток, но вынужден был возвращаться то к Колгуевским кошкам, то к реке Васькиной, где стояли старинные по­морские кресты, то к реке Губистой, в устье которой находилась промысловая изба. Хорошо, что на острове в изобилии имелись дрова и свежая вода.

Наконец, ветер стих и боты взяли курс к Югорскому Шару. 7 ав­густа впереди было замечено шедшее под парусами судно. На следующий день его различали явственнее: это был коч “Обь” Малыги­на. Соединились с ним у островов Голец и Матвеев.

 

МАЛЫГИН

Первоначально Малыгин готовил к плаванию коч “Экспедицион”, на котором он отошел от деревни Келтицкой 25 мая (раньше, чем Скуратов и Сухотин из Архангельска). Но в устье Печоры коч сел на мель, где его 29 мая раздавило принесенным с моря льдом. Людей и продовольствие удалось спасти. Сразу же прислали расследо­вать дело и установили, что виновником гибели судна являлся Ма­лыгин, который, как сказано в рапорте, в силу своего упрямства “не послушал доброго совета”. Хотя офицеры предупреждали Ма­лыгина о возможности приноса льдов с моря и советовали ему вы­слать на разведку карбас, горделивый и опрометчивый командир решительно отказался это сделать. Вина Малыгина в гибели “Экспедициона” была явной. По морскому регламенту его обязаны бы­ли арестовать, но так как ожидать указа Адмиралтейств-коллегии пришлось бы долго, на страх и риск разрешили Малыгину продол­жать плавание, отдав ему последнее пустозерское судно — коч “Обь”. Но во искупление вины Малыгин должен был сделать все, чтобы “экспедицию привести непременно до успешного конца”. Так что у Малыгина был большой резон успехом дела изменить свою участь.

 

АВГУСТ. В КАРСКОЕ МОРЕ

8 августа все три судна направились к Югорскому Шару. Вскоре на горизонте показался остров Вайгач. В тот год морозы начались рано. По утрам приходилось отбивать лед у бортов; вдоль берега пролива заметно расширялся заберег.

Казалось, что лучшее время безвозвратно упущено. Однако Ма­лыгина не покидала надежда. Он послал на разведку к Карскому мо­рю квартирмейстера Якова Иванова, который ничего утешительно­го не сообщил: на всем пространстве, куда хватал глаз, стояли сплошные льды. Белое безмолвное полотно простиралось вокруг, и глаз ни на чем не мог остановиться.

11 августа Малыгин перебрался на первый бот, а Скуратов — на второй. Коч “Обь” был отдан под команду Сухотину, которому, над­лежало идти в Архангельск, производя по пути опись северного бе­рега Поморья. Эта опись, отлично выполненная, оставалась един­ственной в течение всего XVIII века.

После ухода “Оби” Малыгин продолжал бесцельно ходить по проливу, лавируя среди густого плавучего льда, который несло из Карского в Баренцево море. 12 августа на правом берегу Югорско­го Шара встретились солеными ненцами, а на следующий день — с мезенскими промышленниками, собиравшимися начать промы­сел песца.

25 августа отряд наконец вступил в Карское море, еще не совсем освободившееся ото льда! До острова Местного боты продвигались среди льдов, на которых изредка виднелся плавник, очевидно, вы­несенный из Енисея.

26-го бросили якоря в бухте острова Местного. Спасая суда от на­двигавшихся льдов, моряки беспрестанно отпихивали шестами ль­дины, напиравшие на берег. Дважды за эти дни Малыгин высылал подштурмана Великопольского и кормщика Юшкова с карбасом на поиски удобного для отстоя речного устья, но они смогли обнару­жить только мелкие речки.

3 сентября погода резко изменилась: подул крепкий отжимный ветер, лед стал отходить от берега. На следующий день мимо остро­ва Местного прошли два судна промышленников, направлявшихся из Пустозерска к Ямалу. Держа курс на восток, они вскоре исчезли за горизонтом.

В этот день Малыгин созвал совет офицеров и кормщиков, кото­рый высказался за немедленное продолжение похода.

Только 5 сентября, согласно консилиума, пошли они вдоль бере­га: “Ибо в море, по подлежащему намъ курсу, не малые льды види­мы были, и пройтить было весьма безнадежно”.

6 сентября боты подошли к западному берегу Ямала, где запас­лись свежей водой и дровами. Дальше пришлось продвигаться на веслах: мешали штиль с густым туманом и встречное течение, иду­щее вдоль берега Ямала с севера на юг.

Наконец, 9 сентября толкнулись в плотную ледяную кромку. Борьба становилась бесполезной. Попытались продвинуться к севе­ру, но безуспешно; Малыгин отдал приказ идти в устье реки Кары.

Так, из-за позднего выхода в Карское море Малыгин не достиг даже широты, на которой побывали Муравьев и Павлов, и вынуж­ден был вернуться назад, хотя он стремился к цели энергичнее своих предшественников.

Он упорствовал, желая выполнить задание, пытался еще раз вый­ти к Оби. Но посовещавшись с офицерами, вечером 13 сентября по­вел боты на восток. Льды напирали с севера, грозили раздавить бо­ты и суда были принуждены повернуть к Каре, хотя находившиеся на мачте дозорные заметили на северо-востоке какую-то землю, весьма заинтересовавшую путешественников. Долго потом снилась Алексею Скуратову эта загадочная земля, но и последующие за ни­ми мореходы никогда ее не увидели. Был это мираж.

18 сентября боты вошли в приток реки Кары, речку Трехозерную Их разгрузили и растакелажили. За время своего последнего плава­ния суда обросли льдом и теперь казались какими-то фантастиче­скими ледяными сооружениями, движущимися по воле ветра. Пол­ный опасностей и риска поход 1736 года окончился.

 

ЗИМОВКА. СЕЛИФОНТОВ

Остаток сентября, весь октябрь и ноябрь команды без устали занимались постройкой зимовья. 7 ноября 1736 года к ним изустья Кары пришел геодезист Василий Михайлов Селифонтов, посланий из Пустозерска для описи Ямала, Обской губы и постройки береговых маяков. Доложив о цели своего путеше­ствия, Селифонтов представил журнал наблюдений с 18 рисун­ками, планами, исполненными высшей степени добросовестно. На каждом плане обозначались определенный участок морского берега, впадающие в море речки, глубины больших заливов и бухт, а также маяки, которые Селифонтов расставил по запад­ному и северному берегам Ямала. Селифонтова следует считать первым ученым-географом, изучавшим прибрежную часть Яма­ла. Весьма добросовестный ученый, Селифонтов собрал дан­ные, которые легли в основу карты Малыгина и Скуратова, со­ставленной в 1737 году, и оказали влияние на всю последую­щую картографию. Журнал и план Ямала Селифонтова сохраня­ются в архиве вшитыми в шканечный журнал Скуратова. К 1 де­кабря все наладив, Малыгин и Скуратов с командой уехали в Обдорск, оставив на судах подштурмана Великопольского, корм­щиков, лекаря, четырех переводчиков и четырех других членов экипажа.

 

ГОТОВИМСЯ К НОВОМУ ПОХОДУ. КОРМЩИК ЮЖИН

В то время, когда Малыгин готовился к новому походу, в Петер­бург из Обдорска явился кормщик Михаил Южин, доставивший Ад­миралтейств-коллегии очередные рапорты отрядов экспедиции. Весьма хитрый и продувной помор, он предложил снарядить из По­морья новую экспедицию к устью Енисея. “С покорностью доношу: ежели повелено будет за благо и послать от города Архангельского или с Мезени нынешней (1737) весной меня... вышереченную экс­педицию на угодном судне и дать в помощь на море бывалых лю­дей мезенцев девять человек и провианта на год и на 4-ре месяца, а для сочинения картины послать с нами доброго человека свою должность отправлять, точию не командовать над нами и на море в плавание не вступать... имел я трудолюбное рачение с добрым на­мерением итти до реки Енисея, разве великие неотносные льды препятствовать будут".

Адмиралтейств-коллегия вынесла положительное решение по предложению Южина и назначила его начальником экспедиции. Архангельской конторе над портом было приказано для похода на Енисей приготовить судно к лету 1738 года. Однако Контора резко опротестовала столь поспешное решение: по имеющимся у нее сведениям, Южин не внушал доверия, как человек нетрезвого по­ведения и знающий морской путь не дальше Югорского Шара. А Архангельская губернская канцелярия, покровительствовавшая местным промышленникам и купцам, наоборот поддержала его. Но, в конце концов, это противостояние ничем не кончилось, рассо­салось само собой, с успешным завершением похода Двинско-Об­ского отряда.

 

МАЙ 1737. В ПУТЬ

Малыгин и Скуратов, пополнив запасы продовольствия и отдох­нув, в начале мая 1737 года вернулись на зимовку в Трехозерную.

Через месяц река Кара вскрылась. 14 июня кормщики ходили к ее устью для наблюдения за движением льдов и заготовки противоцынготной травы — “салаты”. По возвращении они доложили, что Карское море освободилось ото льда.

19-го июня план предстоящего похода обсуждался на совете офицеров. Было решено, что выходить в море раньше 1 июля не имеет смысла. Шла работа, суда чистили и ремонтировали. Будто дрожь пробивала каждый бот в ожидании плаванья: плотники уси­ливали обшивку сверху по совету бывалых кормщиков мазали борты моржовым жиром.

В последний день июня отряд вышел из Трехозерной, по дороге подштурман Великопольский производил опись реки Кары. Всем не терпелось скорее в море, но неожиданно к берегу подошел лед. Ждали шесть дней.

Журнальные записи показывают, что во время плавания тщатель­но изучались морские течения и другие явления. 8 июля в журнале отмечено, что в Байдарацкой губе движение воды “более времени”. По мнению Скуратова, это свидетельствует о том, что в губу впада­ют “реки немалые”.

По-видимому, Скуратов наблюдал отлив позднее положенного времени, что он объяснил влиянием сибирских рек, несущих свои воды в океан.

Плавание проходило успешно, хотя в море все еще держался лед. За следующие сутки боты подошли к Шараповым кошкам, где за­метили первый маяк, сооруженный Селифонтовым. Все-таки слав­ный, надежный он оказался геодезист. Будто приветом от родного человека глянул маяк на команду и растворился в тумане. Второй маяк Селифонтова увидели у реки Китовой. Затем маяки стали по­падаться довольно часто. Стало веселее глядеть — значит, на пра­вильном курсе.

 

У ОСТРОВА БЕЛЫЙ. НАШЛИ ПРОЛИВ!

К исходу суток 23 июля был замечен остров Белый, а через нес­колько часов на палубу одного из ботов поднялись геодезист Селифонтов и переводчик Хабаров.

Плавание проливом между Ямалом и островом Белым оказалось очень трудным. Хотя Малыгин имел опись Селифонтова, план бере­гов и промеры глубин, продвижение было неуверенным; приходи­лось поминутно лавировать и часто бросать якорь.

По адмиралтейской инструкции надлежало “сколь мочно осма­тривать и класть на карту" все земли и острова и “ежели людей най­дут, то с ними поступать ласково и ничем не озлоблять”. Удивитель­но, какими “некровожадными” были планы русского правительства. Вот и далее продолжение инструкции, что людей тех стоит только расспрашивать: “Сколь велики такие острова или земли и куда оные пошли, и чем довольствуютца и при том, усматривая случая для лутчаго приласкания, давать з запискою малыя подарки денгами или товарами, что способнея; буде же самоизволно пожелают идти в подданство, то принимать и в подданство, которых наипаче приласкивать и в потребном случае охранение чинить, а ничем не отя­гощать, разве какой сами меж себя расположат и станут давать ясак”. Вот ведь как — “усматривая случая для лутчаго приласка­ния”!

Но на острове Белом и потом “таких земель незнаемых и людей, кои б не в подданстве ея императорского величества обретались, во время следования как он Малыгин, так и лейтенант Скуратов в море не видали”. А остров Белый, “которого часть, которую име­ли видеть, описана и на карту положена, и жителей на том острову не обитается”.

Проход в Обскую губу из пролива, названного теперь его именем, Малыгин обнаружил лишь к концу дня 12 августа, после пребыва­ния в нем в течение 19 суток. Фарватер, проходящий в полутора милях от берега, оказался значительной ширины — 4 кабельтова.

С северной стороны его ограничивали мели и сухие косы. Скуратов для будущих мореходцев описал этот пролив, описал довольно по­дробно в форме лоцманского наставления.

17 августа 1737 года подгоняемые северным ветром боты вошли в Обскую губу, 23 сентября они, встреченные отрядом казаков, при­были в Обдорск, а 5 октября — в Березов, откуда с частью коман­ды Малыгин уехал в Петербург. Скуратов и подштурман Головин остались на зимовку, с тем, чтобы следующим летом совершить об­ратный путь на судах в Архангельск.

Теперь уже вся ответственность ложилась на Алексея Ивановича, решительный и отчаянный, но весьма искусный в штурманском де­ле, Малыгин, окрыленный успехом, отбыл поспешно — нужно было победной реляцией загладить вину.

 

В ПЕТЕРБУРГЕ. ЧЕРТЕЖ И КАРТЫ

В феврале 1738 года Малыгин приехал в Петербург. Адмиралтейств-коллегия слушала его рапорт об окончании плавания. К ра­порту были приложены чертеж и отчет об израсходованных суммах.

В рапорте объявлялось: “По силе инструкции показанную экспе­дицию, обще с лейтенантом Скуратовым, во окончание привели и, справясь з журналами, картами и другими надлежащими о той экс­педиции ведомостями, он Малыгин и прибыл и те журналы обеих кампаней с надлежащими обсервациями и с пеленги где случай до­пустил, и с тех журналов сочиненные карты с форватером, тако ж приходные и расходные книги о денежной казне, о провианте, о шхипорских и констапельских припасех и о медикаментах надле­жащие ведомости объявил при том репорте”.

Чертеж, озаглавленный “Меркаторская карта Северного океана с назначением берега от реки Печоры до реки Обь", подписали лей­тенанты Малыгин и Скуратов; на нем отмечены глубины у берегов Ямала и особенно в проливе между островом Белым и материком.

Очертания южного берега Карского моря, как они были положе­ны Малыгиным и Скуратовым, без изменений вошли в сводные кар­ты Великой Северной экспедиции, а оттуда попали во все карты ми­ра. Кроме того, это была первая карта полуострова Ямал.

Итак, в результате четырехлетних попыток первая цель Двинско-Обского отряда — проход в реку Обь — была достигнута.

Слава Богу за все! Благодарственно вспоминали лейтенанты и добрых поморов-кормщиков, и ненцев-самоядь, без участия кото­рых успех дела был бы немыслим.

Наконец-то успех! Адмиралтейств-коллегия поручила профессо­рам Морской академии произвести сличение всех имеющихся карт Белого и Карского морей, а также составить “экстракт из журна­лов”. Эту работу выполнили преподаватели Академии Салтыков и Красильников. Впервые в истории были составлены сводные кар­ты юго-западной части Карского моря с указанием прибрежных глу­бин и удобных бухт. Эти данные, как и “экстракт из журналов”, уже могли служить более или менее надежным руководством для пла­вания в этом районе.

Однако поход дался трудно, и уже не было уверенности в том, что можно будет править морской путь из Архангельска в Обь без пор­тов и гаваней устроенных. Да и за одну навигацию не получилось уложиться. Так что опять приходилось думать о строительстве и приуготовлении для таких плаваний этих мест.

 

В ОБРАТНЫЙ ПУТЬ!

ОТ БЕРЕЗОВА ДО АРХАНГЕЛЬСКА. 1738-1739 гг.

По рапорту Малыгина Адмиралтейств-коллегиею было принято высочайшее решение: “К лейтенанту Скуратову марта 7 числа се­го 738 году послан указ — велено ему с ымеющимися судами и с командою из Березова будущею сего 738 году весною следо­вать вешнею первою водою к городу Архангельскому и быть на одном боту ему Скуратову, а на другом определить командиром из стюрманов достойного по рассмотрению его и следовать обоим вместе, не разлучаясь, и в том пути, ежели в прежнем ево Скура­това походе каких знатных мест, то есть речек и островов, не опи­сано, описывать и класть на карты, как морские правила повеле­вают”.

Во время обратного плавания в Архангельск Скуратов имел зада­ние произвести дополнительную опись морских берегов там, где она не была сделана раньше. Эту задачу, на первый взгляд неслож­ную, Скуратову пришлось опять выполнять при обстоятельствах особо неблагоприятных. Журнал обратного плавания Обской экспе­диции он вел сам и уместился он на 125 листах.

Боты покинули стоянку на реке Сосьве (близ Березова) 14 июня 1738 года. Всего через несколько часов случилось первое приклю­чение — один из ботов сел на мель. Не скажешь, что знак счастли­вый. Да что ж делать — надобно идти вперед.

4 июля суда прошли мимо Обдорска, пополнив там свои запасы.

14 июля, идя по Оби отряд настиг дрейфующую на север полосу сплошного льда, преодолев которую, он проследовал к острову Бе­лому в густом тумане.

По проливу Малыгина и вдоль западного берега Ямала суда вел кормщик Юшков, зело искусный и опытный, который уже принимал участие и в прошлых плаваниях.

5 августа отряд достиг реки Китовки, а на другой день — устья реки Моржовки и взял курс на Югорский Шар. Ошибочно принятая за открытое море обширная прибрежная полоса воды, свободная ото льда, вскоре окончилась, и боты очутились во льдах.

Наседали льдины, скрепели-тужились боты. Положение было весьма опасным.

Чтобы не погубить корабли, Скуратов поспешно вернулся к устью реки Моржовки, оттуда снова пошел вдоль берега Ямала на юг и за­тем на запад через Байдарацкую губу.

Плавание оказалось трудным и опасным. Сквозь льды приходи­лось идти на шестах и завозах, кое-где прокладывая путь пешнями.

Вот уже завиднелось устье Кары, но и там лежали сплошные, не взломанные льды. Кормщик Юшков и матрос Сидоров, ходившие по заданию командира в устье реки Кары, сообщили, что этим ле­том льды вообще не отходили от берега. Боты продвигались по уз­ким прогалинам между льдами — “завитухам”, то и дело приходи­лось разламывать и разбивать перемычки.

Но даже в эти трудные дни Скуратов продолжал вести наблюде­ния за состоянием погоды и морскими течениями. У него сложи­лось убеждение, что в Карском море ветры, дующие “с обоих кон­цов того моря”, “причиняют течение моря по ветрам в параллель берегов”.

 

У УСТЬЯ КАРЫ. ТЯЖЕЛЫЕ ДНИ.

Уходили последние дни навигации. 4 сентября, когда до устья ре­ки Кары оставалось всего полторы версты, Скуратов приказал эки­пажам судов прорубить путь к губе пешнями. Бились целый день, но так и не пробили толстого слоя льда. Вечером состоялся совет офицеров совместно с кормщиками. Было решено, использовав возможные изменения в ледовой обстановке, стать на зимовку в ре­ке Каре. На следующий день лед не только не отнесло к северу, но еще больше придвинуло к берегу; суда оказались прижатыми к мелям. Правда, 12-го числа сильным юго-восточным ветром льды отжало от берега, но при попытке продвинуться вперед боты были подхвачены сильным встречным течением; пришлось бросить яко­ря.

На следующие сутки, ночью, по недосмотру вахтенного, плавучим льдом был начисто срезан якорный канат. Бот понесло и стало бить о лед. Пытаясь спасти судно, вся команда отталкивалась от льдин шестами. Добычей стихии стал и второй якорь, у которого была сломана лапа. Наружная обшивка бота разлетелась в щепки; разби­ло форштевень и шлюпку.

С наступлением утра положение экипажа не улучшилось. Мимо бота проплыли обломки разбитого этой же бурей какого-то промы­слового судна.

Продолжая бороться за спасение своего судна, 14 сентября Ску­ратов приказал начать выгрузку продовольствия на берег.

К счастью, удалось вытащить из-подо льда потерянный ночью якорь. Кормщик Старков был отправлен вглубь материка к кочующим поблизости от Кары ненцам за помощью.

Второй бот, своевременно укрывшийся за косой, остался невредим. Его стали разгружать в тот же день.

Днем 14 сентября к отряду подошли пустозерский солдат Федор Мезенцев, крестьянин Петр Короблев и три ненца, которых выслал навстречу судам с приказанием Скуратову произвести допрос под штурмана Великопольского по делу Муравьева и Павлова.

Только избавились от одной напасти, тут другая! Архангельскую контору над портом, видимо, больше интересовали судебные тяж­бы, чем их морская судьба. Ну да что уж поделаешь — в России всегда так, кто ничего не делает, к тому никто и не в претензии.

 

ПОМОЧЬ В БЕДЕ. ЗИМОВЬЕ. НЕНЦЫ

14 сентября во временный лагерь отряда пришел промышленник Яков Ощурков, который направлялся к реке Моржовке с девятью своими товарищами на судне купца Ивана Маслова и потерпел кру­шение во льдах. Его бот разбило в щепки, так что даже из провиан­та ничего не удалось спасти. Судно вел кормщик Никифор Инков.

На ботах тоже не сильно ладно было с провиантом, но не помочь по морскому закону было нельзя. Все мореходцы связаны вековым морским уставом — помочь в беде товарищу, поделиться послед­ним. За этим уставом жизнь. Скуратов поделился всем, чем мог, и отправил их в Пустозерск.

День и ночь тянули жилы моряки, вместе с ними был и лейтенант, и иеромонах Савва, и подлекарь — надо было во чтобы то ни ста­ло подтянуть к берегу боты и закрепить на швартовах.

Другая часть команды строила зимовье. Пришли любопытные и добрые до всякой помощи ненцы, устроили временные чумы и пе­ревезли с реки Кары избы, оставшиеся от экспедиции Малыгина. Приготовления к зимовке отряд окончил в октябре. Посланный из Пустозерска еще во время плавания солдат Илья Зайцев на оленях местных ненцев доставил продовольствие.

11 ноября, оставив вместо себя на зимовке подштурмана Великопольского с кормщиками Давыдом Рогачевым, Афанасием Юшко­вым, Яковом Каршенлевым и Семеном Еримеевым, Скуратов с остальной командой уехал в Обдорск.

 

ИЗ ОБДОРСКА

Зима была долгой. Скуратов в Обдорске своих не забывал, посы­лал Великопольскому различные указания, справлялся о провианте, о здоровых и больных. Готовился и к будущей навигации. В октяб­ре он выслал в Пустозерск квартирмейстера Иванова, а за досками, оставленными летом на острове Вайгач, подштурмана Болотовско­го со служилыми людьми и кормщиком Юшковым. Доски и якоря Болотовский доставил на зимовку к апрелю. В Югорском шаре он застал много промышленников, занимавшихся зимним промыслом песца.

Там зимовали судно Дениса Баженина, с которого был принят якорь, судно мезенского крестьянина (Окладниковой слободы) Ильи Коткина и др. Жизнь на Вайгаче кипела даже зимой!

 

ПОСЛЕДНИЙ ПОХОД.

7 мая 1739 года Скуратов вернулся в лагерь, к ботам. В июне от­ряд закончил ремонт судов, и 4 июля они вышли в плавание. Из-за скопления льдов боты только 8-го смогли подойти к устью реки Ка­ры, где продолжали выжидать освобождения моря ото льда; 13-го числа, подгоняемые попутным ветром, они направились к Югорско­му Шару и 25-го миновали остров Местный.

После долгой, суровой зимовки экипаж с радостью приближался к родным берегам.

Еще не доходя до пролива, 29 июля путешественники встретили мезенских промышленников, рассказавших, что путь на запад сво­боден ото льда. 7 августа отряд миновал остров Колгуев, где пов­стречал судно кормщика Осипа Одинцова. Этот кормщик был по­слан архангельским купцом Федором Коральковым на Новую Зем­лю, но вблизи Гусиного Носа потерпел крушение и теперь возвра­щался домой на плохоньком карбасе.

12 августа боты миновали двинский бар, а 14-го бросили якоря против Соломбальской верфи, со стапелей которой они сошли че­тыре года тому назад.

 

В ПЕТЕРБУРГЕ

Алексей Иванович задержался в Архангельске, собирая весь ма­териал по экспедиции воедино. Но его ждал Петербург.

17 сентября 1740 года Скуратов доложил о своем плавании Адмиралтейств-коллегии, которая признала работу отряда полезной и приказала Скуратову “учинить... общую карту” берега от Архан­гельска до Березова.

Он трудился над ней тщательно. Впервые составлялась карта по всем законам науки, со всеми данными обсервации, проделанной им со своими товарищами. Как будто заново прошел Скуратов весь путь на своем судне. Закрыв глаза, он снова видел седой непомер­ный вал, накатывавший на бот, крушащиеся льдины сдавливали его суденышко, северное сияние, мертвой красотой давило на сердце. Но труд надобно было закончить. Дело сделано, и сделано славно.

Первые морские карты юго-восточной части Баренцева и Приоб­ской части Карского морей, составленные отрядом, заложили проч­ную основу для дальнейшего успешного картирования западного района Северного морского пути. Отныне Северному морскому пу­ти открывалась долгая жизнь, закрытая лишь в наши дни беспамят­ными. Но есть надежда, что опять оживет север, что пойдут корабли по этому великому русскому Северному арктическому пути.

Да и само название “Карское море” впервые появилось на картах Двинско-Обского отряда. Бесспорно, оно заимствовано от поморов, ходивших по Карскому морю на кочах с незапамятных времен.

На иностранных картах XVI-XVII веков Карское море обычно сли­валось с другими морями в один океан.

Это была первая карта северного берега России от Архангельска до устья Оби, которая впервые была основана на инструментальных определениях.

Мало кому что-то говорит сегодня имя Алексея Ивановича Скура­това, а вот великий полярный исследователь Ф. П. Литке писал: “Управлявшие экспедицией исполнили все, что им было возможно. Из них наипаче Малыгин и Скуратов отличались всеми достоинства­ми, коим мы удивляемся в первейших и наиболее славимых море­ходцах: решительностью, осторожностью, неутомимостью. Но препятствия физические были столь велики, а напротив средства, им данные, столь недостаточны, что более должно удивляться, что со- I вершено ими, нежели тому, что не сделано”.

Русский морской офицер А.И. Скуратов с когортой других море­ходов создал славу нашему Отечеству как великой державе-первооткрывательнице. Петровское дело не прошло даром — колумбы российские навсегда вписали свои имена в географию России. Именем Скуратова названы мыс на северном берегу Ямала, полуос­тров, мыс и пролив около острова Диксон.

 

ОПЯТЬ ДОМА

В теплой усладе сентябрьской ночи Алексей Иванович Скуратов в своем кабинете прохаживался от большого глобуса до лежащей на специальной подставке компаса. Когда-то ему подарил этот ста­рый поморский компас кормщик Юшков в память о славных делах флотских.

Друг прислал из Петербурга новое сочинение Михайлы Ломоно­сова. Повторяя строчку за строчкой высокой оды, Алексей Ивано­вич придавливал слезу в уголке левого глаза:

Напрасно строгая природа

От нас скрывает место входа

С брегов вечерних на Восток.

Я вижу умными очами:

Колумб российский между льдами

Спешит и презирает рок.

— Спешит и презирает рок, — повторял в который раз старый, измученный болезнями, но возвратившийся в это мгновение назад, в молодость, и от того подтянувшийся, будто фок-мачта, бравый лейтенант флота Алексей Скуратов.

 

***

Его круг, его компас показывал на строгий север. Чего же еще ждать от жизни. Дети взрослые. С Марфой Петровной в ладу и со­гласии прожили они на чернской земле, в родимой стороне. По­строили три храма, один другого украснее, заложили четвертый. Не каждому в жизни пришлось так совершить все задуманное и чаемое. Даст Бог и легкой смерти.

Марина Ганичева


 
Поиск Искомое.ru

Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: "Русская беседа"