На первую страницу сервера "Русское Воскресение"
Разделы обозрения:

Колонка комментатора

Информация

Статьи

Интервью

Правило веры
Православное миросозерцание

Богословие, святоотеческое наследие

Подвижники благочестия

Галерея
Виктор ГРИЦЮК

Георгий КОЛОСОВ

Православное воинство
Дух воинский

Публицистика

Церковь и армия

Библиотека

Национальная идея

Лица России

Родная школа

История

Экономика и промышленность
Библиотека промышленно- экономических знаний

Русская Голгофа
Мученики и исповедники

Тайна беззакония

Славянское братство

Православная ойкумена
Мир Православия

Литературная страница
Проза
, Поэзия, Критика,
Библиотека
, Раритет

Архитектура

Православные обители


Проекты портала:

Русская ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
Становление

Государствоустроение

Либеральная смута

Правосознание

Возрождение

Союз писателей России
Новости, объявления

Проза

Поэзия

Вести с мест

Рассылка
Почтовая рассылка портала

Песни русского воскресения
Музыка

Поэзия

Храмы
Святой Руси

Фотогалерея

Патриарх
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Игорь Шафаревич
Персональная страница

Валерий Ганичев
Персональная страница

Владимир Солоухин
Страница памяти

Вадим Кожинов
Страница памяти

Иконы
Преподобного
Андрея Рублева


Дружественные проекты:

Христианство.Ру
каталог православных ресурсов

Русская беседа
Православный форум


История  
Версия для печати

К истории создания «Летописной книги»,

приписываемой кн. Катыреву-Ростовскому

Повесть, известная под названием «Летописной книги» и приписываемая князю И.М. Катыреву-Ростовскому, не раз привлекала к себе внимание ученых своим содержанием и ху­дожественными достоинствами. Эпический слог, которым на­писана повесть, и вирши, которыми она заканчивается, дали право некоторым исследователям назвать ее поэмою.

Из советских исследователей академик А.С. Орлов называет «Летописную книгу» складной повестью, а автора ее – лучшим повествователем начала XVII века. Н.К. Гудзий указывает, что эта повесть является одним из самых замечательных памятни­ков, рисующих события так называемого «смутного времени».

Особыми достоинствами повести исследователи считают, во-первых, то, что она дает связный рассказ, в котором мы на­ходим цельное описание всей эпохи «великой смуты»; во-вто­рых, то, что она написана очень живым и легким языком; в-третьих, то, что ее автор впервые использует описания при­роды и заканчивает произведение виршами и интересными портретными зарисовками исторических деятелей конца XVI и начала XVII века.

Над вопросами, связанными с повестью, работали С.Ф. Пла­тонов, П.Г. Васенко, А.С. Орлов, Н.К. Гудзий, А.М. Ставрович и ряд других ученых.

Исследователи касались проблемы возникновения редак­ций повести (С.Ф. Платонов, П. Васенко)[1], проблемы автор­ства (С.Ф. Платонов, А. Ставрович)[1] [2], пытались выяснить ли­тературные источники произведения (А.С. Орлов, Н.К. Гуд­зий)[3], и все же, к сожалению, приходится признать, что все эти вопросы в настоящее время нельзя считать вполне разрешен­ными. Бесспорным является лишь общепризнанное влияние на стиль повести «Троянской истории» Гвидо де-Колумна или, вернее, ее перевода, и то, что в деле создания повести какую-то роль сыграл князь И.М. Катырев-Ростовский, род­ственник Романовых.

Чтобы до конца разрешить проблемы, связанные с пове­стью, необходимо, как нам кажется, восстановить историю ее создания. Исследователи не ставили этого вопроса и не зани­мались сравнительным анализом стиля повести в разных ее редакциях. В то же время это, по-видимому, единственный путь к выяснению связанных с нею спорных вопросов. Стиль повести не однороден на всем ее протяжении. Эту очень важ­ную черту отметил в свое время академик А.С. Орлов[4]. Имея в виду краткую редакцию повести, являющуюся наиболее стройной и выразительной по своему стилю, он пишет: «На­чинается эта складная повесть с изложения, дорожащего вре­менем и местом. Здесь украшений немного: мимоходом упо­мянуто вмешательство дьявола, Димитрий царевич сравнен с заклатым незлобивым агнцем (РИБ XIII, 564), а русские люди по кончине «благоюродивого» царя Феодора – с «овцами без пастыря» (РИБ XIII, 565). Вот и все. Но как только «Рострига» переходит русский рубеж, начинается живописный рассказ, лучшим украшением которого являются картины природы и частые бои».

Это наблюдение, верное в основном, необходимо уточ­нить. Как видим, академик Орлов отмечает, что в первой ча­сти повести мало «украшений», – они, по его словам, начина­ются с того места, где самозванец переходит русский рубеж, – таким образом, уже по его наблюдениям повесть как бы разде­ляется на две части. На самом деле ее следует делить не на две, а на три части, а именно:

– вступление – рассказ об исторических событиях до по­явления первого самозванца;

– история первого самозванца;

– история прочих самозванцев и освобождения Москвы, за которой следуют заключительные вирши и описание ца­рей московских.

«Украшения», о которых говорит академик Орлов и кото­рые обычно отмечают исследователи, говоря о достоинствах повести, относятся, таким образом, собственно к третьей ча­сти, так как в первых двух описаний природы нет. Что же ка­сается описаний сражений, то из двадцати двух имеющихся в повести описаний боя два падают на вступление, два на вто­рую часть повести – рассказ о первом самозванце, а именно: 1) описание боя Мстиславского и Шуйского с «Ростригой» под Новым городом и 2) бой под Чемлигою. Остальные восемнад­цать относятся к последней части.

***

Последняя (третья) часть повести занимает в XIII томе Рус­ской Исторической Библиотеки столбцы 585-619. Описания сражений мы находим здесь на столбцах 585, 586, 587, 589, 591-92, 594, 595, 596, 597, 598, 599, 600, 601, 609, 610, 611, 612, 614. Таким образом, легко убежиться, что вся эта часть состоит почти из одних батальных описаний, связанных между собою лишь краткими сообщениями о происходящих в стране исто­рических событиях. Кроме этого, мы находим здесь одно ли­рическое отступление по поводу избиения поляками москви­чей (стб. 607) и два описания природы, о которых упоминает А.С. Орлов. Одно из них, общеизвестное, начинающееся сло­вами «Юже зиме прошедше...», является развернутым описа­нием весны. Другое – тоже описание весны, но более краткое, звучит так:

«Время бысть весна, студень уже совлечеся своих иньев, и мразу от своей жестости ослабевшу, и растаявшу снегу, и солнце уже на концы зодеи рыб текуще...» (Стб. 593).

Это и есть те «украшения», которые заставляют исследова­телей так высоко оценивать художественные достоинства по­вести. Но их нельзя ставить в особую заслугу автору, так как все они не оригинальны, а заимствованы им из разных источ­ников. Описания природы в повести очень близки тем, какие мы находим в «Слове на Антипасху» Кирилла Туровского и в «Словах» Григория Богослова на Новую неделю и на весну.

А.В. Никольская в своей статье «К вопросу о пейзаже в древ­нерусской литературе»[5] указывает на «Слова» Григория Бого­слова, как на источник всех описаний весны в древнерусских памятниках. Действительно, рядом деталей пейзаж нашей повести ближе к Богослову, чем к Туровскому; в частности, ха­рактерный эпитет «сладкая» к слову «борозда» автор повести заимствует именно у Богослова.

Новым в пейзаже «Летописной книги», по указанию Ни­кольской, является то, что пейзаж этот более конкретен, в нем нет символики, свойственной описаниям Туровского и Бого­слова, зато есть некоторые локальные оттенки, – например, «растаявшу снегу...». Кроме того, как не раз указывалось, – весенний пейзаж противопоставляется здесь мрач­ным событиям, происходящим в родной стране.

Описания сражений, занимающие в этой части повести та­кое большое место, почти все очень сходны между собою и, как указывает А.С. Орлов, носят на себе явные черты влияния пере­вода «Троянской истории» Гвидо де-Колумна. Здесь постоянно встречаются в различных вариантах следующие формулы:

«Сей бодренный и рассмотрительный воевода... поло– жися обозами... повеле хоругви простирати... препоясатися на брань. Скачут по полкам семо и овамо... плит брань же­сточайшая... (иначе: составляют брань жесточайшую); ле­тают стрелы по аеру, яко молния, и блистаются сабельные лучи, аки лунная светила, и со обою страну бысть падение много... падают трупия мертвых семо и овамо... От стреля­ния же пищального смутися воздух и отемне облак, и не видеша друг друга... Силу восхищают, и шеломы рассекают и усты меча гонят... хребет дают и вдашася бегству... Поля оставляют и вспять идти понуждаются... Хотят ли не хотят ли хребет дают... Вослед женуша немало, даже и до шатров... Уже солнцу уклоньшуся на запад и ночней тьме пришедши, и тако преста брань... И тако бысть со обою страну ополче­ние равное через весь день: уже солнце преклонися на запад и земля нощию покрыяся, и тако преста бранное ополче­ние... Поидоша во град (иначе – во своя станы, во своя ша­тры, остроги) и почиша сном, токмо стражие стрежаху (или: такмо стражие не спят)».

Только четыре описания боя (из восемнадцати) свободны от этого шаблона, а именно: картина боя под Калугой (стб. 586), взятие Василием Шуйским Тулы (стб. 587), бой под Смолен­ском (стб. 598) и взятие поляками города Старицы (стб. 594­595). Это, по-видимому, объясняется тем, что все эти четыре описания рассказывают не о битве в поле, а о сражениях под стенами города. Но и они не могут быть признаны самостоя­тельными и в своих деталях восходят все к тому же источнику – переводу «Троянской истории» Гвидо де-Колумна. Таковы, например, выражения «стрельницы высокия низу опроверже» или «и тако огненным подкладанием, пламеню снедающу, высокий городок Старица низу изменяется».

Большое однообразие наблюдаем мы и в художественных приемах разбираемой части повести. Одни и те же эпитеты мы встречаем в применении и к Скопину-Шуйскому, и к Про­копию Ляпунову, и к Шеину, и к князю Роману Ружевскому. «Мужем великия храбрости и многого рассуждения» оказыва­ются и польский воевода Струсь, и Голицын, и Филарет. Как справедливо указывает С.Ф. Платонов, автор повести «пове­ствует о событиях, его интересующих, «спокойно зря на пра­вых и виновных, не ведая ни жалости, ни гнева». Усвоенные им красивые эпические формулы прилагает он равно к своим и чужим, в одинаковых словах описывая победы и поражения как москвичей, так и врагов... Это поэтическое увлечение гра­ничит у автора повести с политическим индифферентизмом, с сочувствием врагам-полякам»[6]. В подтверждение мысли Платонова приведем несколько примеров:

«Наутрее же гетман всего воинства князь Роман Ружевский, яко крепкий и рассмотрительный вое­вода, разъездив и оглядав места...» (РИБ XIII, стб. 591).

«Той же князь Михайло (Скопин-Шуйский), яко крепкий рассмотрительный воевода, о своем деле не­престанно попечение имея...» (Там же, стб. 593).

«Той же князь Михайла повеление царево веселым лиц ем восприемлет и путному шествию касаетс я...» (Там же, стб. 592).

«Гетман... пана Зборовского поставляет и путному шествию касатися повелевает. Пан Зборовский пове­лению гетманскому повинуется и путь радостно восприемлет...» (Там же, стб. 594).

«Князь Шуйский гетман Московскый...» (РИБ XIII, стб. 597).

«Г етман же великого обозу князь Ружевскый...» (Там же, стб. 597).

 

Победа русских:

«И тако плит брань же­сточайшая, летают стрелы по аеру, яко молния, и бли– стаются сабельныя лучи, аки лунныя светила, и со обою страну бысть падение мно­го и падают трупия мертвых семо и овамо. Помалу же Москвичи поля преобретают и усты меча гонят. Поляки хотят ли не хотят ли хребет дают и здашася бегству...» (Стб. 591).

 

Победа поляков:

 

«И тако плит брань велия и много падения бысть на обе страны падают трупия мертвых. По сем же поляцы силу восхищают и шеломы рассекают, и усты меча го­нят; скачут по полком всюду и на великий обоз... напада­ют и тамо бысть велие низлагание. Московское же воин­ство даша хребет пособием бегства, и побеждены быша людие...» (Стб. 601).

 

Такими же стереотипными, много раз в повести повторяю­щимися словами и фразами описывает автор и исторические события. Рассмотрим для примера описание смерти Проко­пия Ляпунова, убитого казаками:

«Малу же времени минувшу, яко едину три месяцы преиде летния годины, позавиде диавол сему настоящему делу и изрядному ополчителю, наустиша народы, и наполнишася людие гнева и ярости на сего изрядного властеля и воеводу Прокофия Ляпунова, не воспоминая его изряднаго и мужественнаго ополчения, и восхоте его предати смерти. И собрася все воинство на уреченное место и до сего воеводы и властелина посылают посланников, дабы ехал на уреченное место, в круг собрания их. Он же злаго их ухищрения не ведаше и о смерти своей не помышляше, восстает от места своего и в круг настоящаго собрания приходит по обычею своему и испытует вещи позвания их. Они же в разгорении мысли своея начашя его обличати виновными делы и изменою, и по сем яростне на него нападают и в скором часе смерти горкой предают. И тако паде мертв на землю славный сей бодренный воево­да Прокофей; народи же начинаемое дело свое совершиша и разыдошася в домы своя». (РИБ XIII, стб. 611, 612).

Нельзя не удивляться бедности языка автора. Он все вре­мя повторяется, употребляя одни и те же слова (три раза по­вторен эпитет «изрядный», два раза «уреченное место» два раза «круг собрания» и пр.), самый момент убийства опи­сан в стиле традиционных формул описаний боевых эпизо­дов. Во всем рассказе нет ни одной конкретной живой дета­ли, причины, приведшие к расправе казаков с Ляпуновым, не указаны, – все сводится к пресловутому «действу диаво­лю». Странно читать такое объяснение после «Временника» Ивана Тимофеева или начальных глав «Сказания» Авраамия Палицына – современных повести памятников, где авторы глубоко задумываются над политическими событиями сво­его времени и упорно и напряженно ищут причин, их по­родивших. Однообразие языка автора разбираемой повести (можно привести десятки примеров использования одних и тех же слов и выражений при описании различных сцен и эпизодов) свидетельствует о его беспомощности, когда ему нужно рассказать о конкретном историческом факте и оце­нить его. Беспомощность эта вытекает, как нам кажется, из его политического индифферентизма, из той бесприн­ципности, о которой говорилось выше. Поставив себе целью дать общий очерк происшедших в стране событий, автор создает его с помощью бесконечного варьирования и повто­рения слов и фраз, вычитанных им в произведении, служа­щем ему образцом, и, по-видимому, являющихся для него вершиной художественного мастерства.

Характерной особенностью изложения является здесь ис­пользование настоящего времени глаголов и стремление к риф­мованной речи.

В настоящем времени написана большая часть описаний сражений, описание весны, рассказ об избиении москвичей поляками, все места, где говорится о назначении воевод или отправлении послов, все речи действующих в повести истори­ческих лиц, рассказы об убиении Ляпунова, о возникновении второго ополчения, об освобождении Москвы и об избрании царя. Из этого перечня видно, что почти вся последняя часть повести написана в настоящем времени. Конструкция пред­ложений здесь очень проста; сложные предложения легко разлагаются на составные части; излюбленной синтаксиче­ской формой является предложение с однородными членами, именно – сказуемыми, причем часто эти сказуемые ставятся в конце предложения, что создает своеобразный ритм речи, а иногда и впечатление рифмы, например:

«Люди же града того никако о том ужасошася, из града мужески вытекоша, и на войско царево нападоша, и гору сию древяну запалиша, людей же царевых бесчисленно побиша» (РИБ, XIII, стб. 585).

«По сему же совету гетман воинство уряжает и воеводу им пана Зборовского поставляет, и путному шествию касатися повелевает...» (Там же, стб. 594).

Ритмичность речи подчеркивается также повторением со­юза «и» и словосочетания «и тако» («И тако разрушена бысть превеликая Москва...», «и тако бысть велие низлагание...», «и тако паде на землю славный сей бодренный воевода...» и т.п.

 

***

Таковы важнейшие особенности третьей – последней – части повести. Но, как мы помним, в повести, кроме этой ча­сти, есть еще две – вступление и рассказ о первом самозванце. Здесь на первом месте стоит не описание военных действий и сражений, как в только что разобранной нами части, а рас­сказ об исторических событиях.

Этот рассказ значительно отличается от последней части своей идейной направленностью. Здесь совершенно нет той идейной бесхребетности, которая свойственна последней ча­сти. Уже с самого начала автор дает суровую оценку как по­ступкам Грозного, так и властолюбию Бориса Годунова. По­дойдя к рассказу о первом самозванце, он разражается по его адресу целой филиппикой, озаглавленной, как известно, «Укоры и поносы сему проклятому ростриге о царевнине сра­моте и пострижении». Эта филиппика заканчивается суровой инвективой по адресу Бориса Годунова и ничего подобного себе в последней части не имеет, если не считать лирическо­го обращения к московским гражданам по поводу избиения москвичей поляками, построенного с помощью все тех же ти­пичных для последней части шаблонных выражений и стили­стических приемов и не совсем понятного в деталях[7].

Самая форма этого лирического отступления, как и все «украшения» этой части, заимствована автором из ряда со­временных ему произведений, в частности, отдельными деталями это место его повести восходит к «Сказанию Авраамия Палицына».

Исторические события описываются в первых двух частях повести иначе, чем в последней, – гораздо конкретнее; здесь совершенно не используются те трафаретные выражения и штампы, которые имели место в последней части. Это сразу бросается в глаза при чтении рассказа о царствовании Бориса, о его смерти, о пребывании Самозванца в Польше.

Если здесь и встречаются изредка фразы, напоминающие привычные формулировки последней части, то они здесь но­сят явно случайный характер. Таков эпитет «превеликая, име­нитая Москва» или выражение «в третье лето перемирные годины». Рядом с эпитетом «превеликая, именитая» здесь по­стоянно встречаем «царствующий град Москва»; вместо обыч­ного для последней части «малу же времени минувшу» – здесь постоянно «и по мале времени».

Напоминают последнюю часть несколько глаголов, по­ставленных в настоящем времени, да выражение «но кратким словом рещи, яко есть достойно царскому величеству и вся сия ему устрои», подобное следующему эпизоду из рассказа последней части о взятии Тулы: «но кратким словом рещи: яко есть достойно на утверждение воды, тако и устрои».

Но все это, как уже указывалось, носит совсем иной, чем в последней части, случайный характер, не влияет на общий характер повествования и легко выделяется из общей ткани рассказа, чего совершенно нельзя сделать с последней частью повести, – если там убрать эти трафаретные фразы, то от по­вести ничего не останется.

Нет в начале повести и традиционных для ее последней ча­сти художественных приемов, например, типичных повторяю­щихся эпитетов. Наоборот, эпитеты здесь оригинальны и само­стоятельны, – так вместо обычного для последней части эпите­та «горкия смерти» здесь читаем – «бесчестныя смерти» и т.п.

Описание военных действий мы здесь встречаем четыре раза: два раза во вступлении и два раза в рассказе о первом самозванце.

Первое из этих описаний не имеет ничего общего с трафа­ретами третьей части; оно звучит так:

«...И разгневася нань бог, попусти на Российское государство краля Полского, Стефан имя ему, прозванный Оботур; и пришед со множеством воин, попленил окрестные многие грады Московского государства, и подо Псковом много время продолжи свое стояние, и укло­ни мысль свою на крестьянское убиение и простре десницу свою на несытное грабление. И сего же царь Иван устрашися зело и посла к Полскому королю под царствующий (?) град Псков послов своих со умолением дабы ярость гне­ва своего прекратил и дал бы крестьянскому народу покой и тишину. И король Полский послов царя и великого кня­зя приял честно и время подал благоутишно: от цар­ствующего града отступи и мирное поставление на двадесят лет утверди». (РИБ, XIII, 562)

Как видим, стиль этого отрывка ничем не напоминает привычных формул последней части, заимствованных у Гви­до. Особенно интересно выражение «и разгневася нань Бог», совершенно не типичное для последней части; во вступле­нии та же мысль повторяется не один раз в разных вариантах: «и за умножение грех наших...» (561); «и умилосердися Господь на люди своя и время благополучно подаде...» (562); «Бог убо творит елико хощет; идеже бо хощет побеждаютца естества чинове...» (565); «И всемилостивый Бог умилосердися на люди своя и не восхоте пролития крови, и вместо брани бысть мир...» (566). Как известно, это постоянное обращение к высшей силе в древнерусской литературе не просто художественный прием, а отражение определенного мировоззрения автора.

Второе описание построено ближе к формулам третьей ча­сти, но все же значительно от них отличается:

«...и притече к нему (Борису Годунову) весник от восочныя страны из городов Украинных, яко хощет Крымский царь быти на крестиянские грады со множеством воин. Нареченный же царь Борис о своей державе многорассудно попечение имея и повеле во грады писание посылати, дабы воинские люди стекались в сонм един во царствующий град Москву, а иным повеле итти противу Крымскаго царя по Украйным городам, где кому подобно. А сам царь Борис, собрався со князи и з боляры и с воеводы и с началники всего Московского государства, и со множеством воин поиде противу своего врага, Крымского царя, во град Серпухов и ту утвердися обозами и всякими твержайшими крепостьми. И всемилостивый Бог умилосердися на люди своя и не восхоте пролития крови, вместо брани бысть мир: прииде посланец от царя просити миру, и бысть тако...» (566).

Если написанные в разрядку выражения напоминают нам традиционные формулировки последней части, то выделен­ные полужирным шрифтом фразы ничего общего с послед­ней частью не имеют и написаны совершенно в ином стиле; здесь, как и в первом описании, повесть восходит не к Троян­ской истории Гвидо, а к каким-то иным образцам. Так, вместо обычного в последней части «ужасни быша», «ужасошася» – здесь «устрашися зело»; вместо «разжегся гневом», «разъярися зело» – «наполнився гнева и ярости»; вместо «солники при­ходят» – «притече вестник», «прииде посланец». Выражение «и бысть тако» не встречается в последней части ни разу.

Как легко убедиться из приведенных отрывков, изложение здесь ведется не в настоящем, а в прошедшем времени. Для всего начала повести построение предложения в настоящем времени – редкое исключение. Вот несколько примеров:

«...По нем остася сын его сей многославный царевич Иван Васильевич, и восприемлет великое княжение...» (561).

«...Той же Борис, видя народ возмущен о царевичеве уби­ении, посылает советники своя...» (565).

Самое построение предложений здесь иное, не такое, как в последней части. По своей конструкции они значительно сложнее, тут часто встречается союз «а», последней части со­вершенно не свойственный:

«...И в лето 7042-го году, декабря в 4-й день преставися великий князь Василей Иванович, а по нем остася сын его сей многославный царевич Иван Васильевич, и восприемлет ве­ликое княжение вместо отца своего, а остася после отца свое­го трех лет и трех месяц и десети дней...» (561).

Чаще встречается настоящее время глагола в рассказе о первом самозванце. Здесь несколько эпизодов целиком на­писаны в настоящем времени, и это прежде всего те два опи­сания боя, (третье и четвертое), о которых упоминалось выше. Последнее выдержано целиком в стиле трафаретов третьей части повести:

«...и ту составиша брань, жесточайшую, блистают сабель­ные лучи, аки солнце, падают трупия мертвых семо и овамо, и тако бысть брань велия; Ростригино же войско помалу оску– деваше и вдашася бегству, московстии же народи поля обре­тают, и усты меча гонят, овых же убивают, овых уязвляют, овых низлагают; тако побеждены быша поляцы» (573).

Предыдущее описание боя – третье по счету, написанное, видимо, в том же стиле, было потом переработано поздней­шим редактором, который внес в него ряд фактических под­робностей и не соответствующих общему стилю выражений:

«...И брань плит жесточайшая на обе страны, падают трупия мертвых семо и овамо; на конец же той брани гре­ха ради православнаго християнства побеждено быша мо­сковское воинство, уже давшеся бегству. Поляцы же усты меча гонят, в крови християнской руце свои обагриша, и началника всего московского воинства, князя Федора Ивановича Мстиславского поранивше зело, и с коня его низвергоша, и отвезен бысть с бою ранен. И тако плит брань жесточайшая чрез день, уже солнцу уклоншуся на за­пад и покрыся земля нощною тмою, и тако преста брань» (572-573).

Выделенные шрифтом выражения совер­шенно не свойственны описаниям последней части, а рассказ о Мстиславском явно разрывает описание на две половины.

Кроме этих описаний, в стиле последней части изложены и предшествующие этим сражениям события, начиная от пе­рехода самозванцем русских рубежей. Здесь мы находим по­строение предложений в настоящем времени, и традицион­ные выражения вроде «утверждается обозами», «никако сего ужасошася», «утвердися с тамо жительствующими народы», «брани бесчисленны творяху» и т.п.

К этому отрывку, нам кажется, следует отнести и напи­санные в том же стиле заключительные строчки вступления, рассказывающие о том, как самозванцу были выданы русские воеводы: «и согласишася все воинство купно, и оружия своя воздвигоша, и на воевод царевых нападоша, и поимав, во град в Путивль связанных поведоша до оного мнимого царевича». Отрывок этот, попавший явно не на свое место, должен был бы стоять ниже, после рассказа о похождениях Самозванца в Польше и его появлении в России. Думать так нас заставляет следующее соображение. О выдаче воевод в повести говорит­ся дважды: один раз кратко в конце вступительной части – как уже говорилось выше – явно не у места, другой раз по­сле перехода самозванца через границу, гораздо подробнее, с упоминанием имен выданных воевод. Сравнивая это место с повестью кн. Шаховского, написанной, как указывалось ис­следователями, под влиянием изучаемой нами повести, лег­ко убедиться, что отрывок, помещенный в конце вступления и рассказывающий о появлении самозванца, стоит у Шахов­ского в начале следующей части, после рассказа о похожде­ниях Расстриги в Польше. Это дает нам право предполагать, что Шаховской пользовался более ранней и более исправной редакцией повести.

Конец этого отрывка, написанный в стиле Гвидо де-Колумна (здесь используются типичные выражения, как напри­мер, «в сонм един»; глаголы стоят в настоящем времени), – как нельзя более гармонирует с последующим рассказом о двух сражениях войск Бориса и Самозванцем, приближающихся, как мы видели, к обычной для Гвидо схеме. Видимо, листы рукописи были перепутаны, и отрывок при переписке попал не на свое место. Последующий редактор, оставив его там, где он стоял, ниже еще раз рассказал о выдаче самозванцу вое­вод, – там, где об этом и следовало сказать, – но рассказал под­робно. Эти подробности и имена воевод мог внести как раз князь Катырев-Ростовский, так как в том месте, где говорится о его отце, – а это место более чем что-либо другое в повести может принадлежать именно Катыреву-сыну, – тоже имеется перечисление Московских воевод, оставшихся верными пра­вительству Годунова[8].

Этот эпизод составляет часть рассказа о первом самозван­це; необходимо отметить, что именно он может нам дать по­нятие о стиле кн. Катырева-Ростовского, одного из редакторов повести, так как он может ему принадлежать с большей долей вероятности, чем все остальные. Что же он собой представ­ляет? Это одно большое сложносочиненное предложение, занимающее почти целый столбец (576) – 26 печатных стро­чек. В него входят два сложных предложения, объединенных союзом «и»; в первом из них два деепричастных оборота и ряд подобных членов, во втором – два придаточных предложения: определительное (с союзом «кои») и причинное (с союзом «понеже). Такое синтаксическое построение не характерно не только для последней части повести, но и для первых двух. Словарь этого отрывка тоже заметно отличается от словаря всей повести. Нигде в другом месте мы не находим слов «первополконачальник» и еще раз «первый полком начальник», слов «крестопреступление» и «крестопреступники».

Несколько раз повторенный здесь эпитет «богомерзкий» («богомерзкое дело», «богомерзкий еретик»), правда встречает­ся в последней части повести вместе с необычным названием поляков «римлянами», но все это место по стилю совершенно выпадает из изложения этой части и может быть пропущено без всякого ущерба для смысла и хода рассказа, как и другое место, где поляки еще раз названы римлянами (см. РИБ, XIII, стб. 608-609). В этом втором случае предполагаемая нами встав­ка начинается со слов «и поидоша». Множественное число гла­гола здесь не соответствует предшествующему рассказу о Ляпу­нове. Глагол здесь должен был бы стоять в единственном числе и в настоящем времени, так как далее изложение идет опять в настоящем времени[9]. На основании общности стиля, и в част­ности эпитета, как кажется, можно предположить, что обе эти вставки принадлежат Катыреву-Росковскому-сыну.

Анализируя повесть таким образом, приходится признать, что роль И.М. Катырева как редактора повести едва ли не све­лась к тем четырем или пяти незначительным вставкам, о ко­торых говорилось выше, так как в целом повесть ничего об­щего по стилю с тем местом, где говорится о Катыреве-отце, не имеет. Можно допустить без особой натяжки, что, кроме этого места и соответствующей вставки о Катыреве в виршах, ему принадлежат:

а)        рассказ (подробный) о выдаче самозванцу воевод;

б)        вставки в описании первого боя с самозванцем и рассказ о ранении Мстиславского;

в)         две вставки в последней части повести, где поляки на­званы «богомерзкими римлянами».

Может быть, ему принадлежит и заглавие всей повести, сво­ей конструкцией напоминающее заглавие трактата «На иконо­борцы», по указанию Платонова, принадлежащего Катыреву[10]. Заглавие заканчивается датой 26 июля 1626 г. Эта дата могла быть днем, когда Катырев, как полагает С.Ф. Платонов, закон­чив свой труд редактора, поднес рукопись царю.

Все указанные выше особенности повести Катырева убе­ждают нас, что она, действительно, резко делится на части, значительно отличающиеся друг от друга. Если вся послед­няя часть, где повествуется о событиях эпохи Шуйского и позднейших, а также рассказ о переходе первого самозван­ца через границу и бое под Новым Городком и Чемлигою насквозь подражательны, очень однообразны в своем сло­варе, художественных приемах и написаны по трафарету, – то, наоборот, вступление и большая часть рассказа о первом самозванце производят впечатление самостоятельной рабо­ты, свободной или почти свободной от слепого следования образцам и трафаретам, свойственным третьей части. В то время, как последняя часть, несмотря на свою кажущуюся стройность, мало ценна в литературном отношении, всту­пление и первая часть, безусловно, имеют самостоятельное литературное значение. Это заставляет нас предположить, что повесть не является, как склонны были думать предше­ствующие исследователи, результатом труда одного лица.

В том виде, как она дошла до нас, она создалась не сразу, и в основу ее, видимо, положена самостоятельная повесть – рассказ о первом самозванце.

Это предположение подтверждается и анализом вирш, которыми заканчивается повесть. Как известно, она припи­сывалась Катыреву на основании указания, данного в заклю­чительных виршах и приведенного выше места в повести, где говорится об отце Катырева Михаиле Петровиче.

С.Ф. Платонов в своей статье «Старые сомнения» подвер­гает сомнению авторство Катырева. Он делает это на основа­нии анализа вышеуказанных мест в виршах и в повести. Дей­ствительно, при внимательном чтении легко убедиться, что оба эти места – и в виршах и в повести – являются поздней­шими вставками, так как явно нарушают в одном случае стих, в другом – стиль повести. Если мы выбросим в повести все приведенное выше место от слов «а инии же воеводы Петр Ба­сманов и Михайло Салтыков...» до слов «А друзии же боляре и воеводы...», повесть ничего не потеряет, а только выиграет в стройности изложения. Как известно, в некоторых редакци­ях повести упоминания об отце Катырева нет.

Если мы выкинем из вирш слова, относящиеся к Катыре­ву[11], то и здесь это не только не испортит, а, наоборот, улуч­шит их. Указанное место будет читаться так:

«Мы же сему бывшему делу писание предлагаем

«И предидущий род воспоминанием удивляем.

«Всяк бо чтый да разумевает

«И дела толикие вещи на забывает» и т.д.

Как видим, стихи звучат стройно, парная рифма сохра­няется, и смысл не нарушается, а, наоборот, становится яснее, отчетливее.

Идя далее в анализе указанных вирш, надо, кажется, при­знать позднейшим добавлением и их начало, именно слова:

«Начало виршем,

«Мятежным вещем,

«Их же разумно прочитаем

«И слагателя книги сей потом уразумеваем».

Они явно связаны с указанной вставкой, которая и начина­ется ссылкой на первые строки вирш:

«Посем предние строки углядаем

«И трудолюбца дела сего познаваем...»

Видимо, вначале вирши начинались словами:

«Изложена бысть сиа летописная книга о похождениях Чудовского мни­ха...», и их автор вовсе не был заинтересован в том, чтобы объявить миру свое имя и возвеличить себя как автора, – его задача – объяснить, зачем он пишет свое сочинение: он хочет напомнить читателям недавние происшествия и на истори­ческих примерах предостеречь их от будущих ошибок:

«Всяк бо чтый да разумевает

«И дела толикие вещи не позабывает...»

Напомним, что первое из частных заглавий, имеющихся в краткой редакции повести и расположенное очень близко от ее начала, читается так: «Повесть сказуема о том прозванном ца­ревиче Димитрее». Это заглавие перекликается с предполагае­мым нами подлинным началом вирш и заставляет думать, что изучаемая нами повесть первоначально была рассказом о по­хождениях первого Лжедимитрия. Эта первоначальная повесть очень легко восстанавливается при чтении текста произведения.

Она впоследствии была отредактирована и дополнена рас­сказом о прочих самозванцах другим лицом, находившимся под сильным влиянием Троянской истории Гвидо де-Ко лумна. В таком обработанном виде повесть попала в руки И.М. Катыреву-Ростовскому, который отредактировал ее еще раз, внеся вышеуказанные вставки.

На основании всего изложенного попробуем восстановить историю создания повести:

– Повесть неизвестного автора о первом самозванце, написанная с поучительной

целью и заканчивавшаяся – Перевод Троянской истории – виршами;

 

– Гвидо де Колумна. – Повесть о «смуте», составленная по этим источникам другим автором, любителем украшенного стиля (внесены исправления в текст повести, написана третья, последняя часть);

 

– 1-я редакция 1626 г. (обработка Катырева– Ростовского) – Повесть кн. Шаховского

 

– 2-я редакция, по Васенко – посредствующая;

 

– 3-я редакция, разбитая на главы, вписанная в Летописец Кубасова (2-я половина XVII в.).

 

1 С.Ф. Платонов. Сказания и повести о смутном времени XVII в. как исторический источник. СПб., 1913. С. 280 и сл.; П.Г. Васенко. О редакциях повести кн. Катырева-Ростовского // Записки Русского Археологического Общества. Т. XI, вып. 1-2. 1900.

2 С.Ф. Платонов. Старые сомнения // Сб. в честь М.К. Любавского. М., 1917. С. 177-178; А.М. Ставрович. Сергей Кубасов и Строганов­ская летопись // Сб. в честь С.Ф. Платонова. П., 1922. С. 285-293.

3 А.С. Орлов. Повесть Катырева-Ростовского и Троянская ис­тория Гвидо де-Колумна // Сб. в честь М.К. Любавского. М., 1917. С. 73-98; Н.К. Гудзий. Заметка о повести кн. Катырева-Ростов­ского // Сб. в честь А.И. Соболевского. Л., 1928. С. 306-309.

4 См. указанную работу.

5 Сборник в честь А.И. Соболевского. Л., 1928. С. 433.

6 С.Ф. Платонов. Старые сомнения // Сб. в честь М.К. Любав– ского. Пг., 1917. С. 177-178.

7 «Оле, великое падение бысть и убивство! И тако бысть велие низлагание: пред отцы сынове убиваеми живота гонзнуша, отроко­вицы же от матерей отторгаеми и блудному растлению предлагаеми! Преславная но и паче превеликая Москва! Коль немилостивно раскопанна и тяжкими пореваема падении, и стрелницы твоя высокыя низу опровержеся. О, бедныя матери! коликою болезнию сердец ваших внутренняя разсекаете, зане чад ваших чресла зрите исторгаеми и по удом раздробляеми и толико возможете изнести слез в разорении чад ваших, их же разсекают немилостивно крова– выя мечи! О, роде слепый и жестокий, смерти неведуще! почто до­ныне насилованные руки не разумеете, и ухищрения неправеднаго короля не познасте, прежде даже не ускорил мечь сей острый и в ва­шей крови не воскепел, и мнили есте, яко нашествие иноплеменных без тяшкия казни и жестоково отомщения возможет проити? По­что убо бедные гражане, не отринули есте немилостиваго трупа (?) от домов своих, от них же ныне зрите конечное разорение и домом своим вечное падение?» (607-608).

8 Место это читается так: «...а иные же воеводы Петр Басманов и Михаила Салтыков, – сих же помилова. А болшие бояре и воеводы царствующего града Москвы, – помня правды своя и крестное цело­вание, известно ведая, яко ложь есть, а не царевичь Дмитрей, – бо­ярин роду Ростовского и первой полком началник и воевода князь Михайло Петровичь Катырев, да роду Тверскаго боярин князь Ондрей Ондреевич Телятевской, да роду Оболенсково воевода князь Михайло Федоровичь Кашин с товарыщи не приступиша к такому злому начинанию и ко лживому ухищрению и богомерскому делу, и иные многие вои царствующаго града Москвы, кои не восхотеша на такое злое начинание и на крестопреступление и на начало кро­вопролития християнскаго, бився со изменницы и со крестопреступ­ники крепце, отъидоша ко царствующему граду Москве, – понеже убо той болярин и первополконачалник и воевода, предреченный князь Михайло Петровичь, известно ведаше про сего богомерскаго еретика Ростригу Гришку, что лжа есть и начаток лжи, а не царе­вичь. А друзии же боляре и воеводы...» (РИБ, т. XIII, стб. 576).

9 Воевода же и властель Резанские страны, Прокофей Ляпунов, от града своего востает, и множество воин собирает, и разжегся гне­вом велиим и разъярися зело о разорении Московском, многия слезы пролия втайне, уповая отомстити наносимый от них тяжкия обиды; и поидоша на неправедных Римлян и тамо им жестоко и немило­стиво отомщение покушайся воздати. Друзии же воинстии людие востают от града Колуги... (РИБ, XIII, 608-609).

10 С.Ф. Платонов. «Об авторе сочинения на иконоборцы и на вся злыя ереси» // Летопись занятий Имп. Арх. Комиссии, за 1905 г., вып. XVII и «Статьи по русской истории», стр. 407-419.

11 «Посем предние строки углядаем

«И трудолюбца дела сего познаваем:

«Есть же книги сей слагатай

«Сын предиреченнаго князя Михаила роду Ростовского

сходатай,

«Понеже бо он сам сие существенно видел,

«А иные бо вещи от изящных бесприкладно слышал.

«Колико чего изыскал,

«Толико сего и написал...»

Ольга Державина


 
Поиск Искомое.ru

Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: "Русская беседа"