На первую страницу сервера "Русское Воскресение"
Разделы обозрения:

Колонка комментатора

Информация

Статьи

Интервью

Правило веры
Православное миросозерцание

Богословие, святоотеческое наследие

Подвижники благочестия

Галерея
Виктор ГРИЦЮК

Георгий КОЛОСОВ

Православное воинство
Дух воинский

Публицистика

Церковь и армия

Библиотека

Национальная идея

Лица России

Родная школа

История

Экономика и промышленность
Библиотека промышленно- экономических знаний

Русская Голгофа
Мученики и исповедники

Тайна беззакония

Славянское братство

Православная ойкумена
Мир Православия

Литературная страница
Проза
, Поэзия, Критика,
Библиотека
, Раритет

Архитектура

Православные обители


Проекты портала:

Русская ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
Становление

Государствоустроение

Либеральная смута

Правосознание

Возрождение

Союз писателей России
Новости, объявления

Проза

Поэзия

Вести с мест

Рассылка
Почтовая рассылка портала

Песни русского воскресения
Музыка

Поэзия

Храмы
Святой Руси

Фотогалерея

Патриарх
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Игорь Шафаревич
Персональная страница

Валерий Ганичев
Персональная страница

Владимир Солоухин
Страница памяти

Вадим Кожинов
Страница памяти

Иконы
Преподобного
Андрея Рублева


Дружественные проекты:

Христианство.Ру
каталог православных ресурсов

Русская беседа
Православный форум


Подписка на рассылку
Русское Воскресение
(обновления сервера, избранные материалы, информация)



Расширенный поиск

Портал
"Русское Воскресение"



Искомое.Ру. Полнотекстовая православная поисковая система
Каталог Православное Христианство.Ру

История  
Версия для печати

Переселенцы и новые места

Путевые заметки

Василию Ивановичу Гиппиусу на память от автора

У нас над «i» непременно нужно поставить точку: иначе ска­жут, что это не буква, а зловредный знак черной магии. Такой точкой и должно быть это предисловие.

В последнее время ходили дикие слухи, будто кто-то хочет вернуть крепостное право. Самым надежным к тому средством является будто бы воспрещение крестьянских переселений. Кто против переселений, тот — явный крепостник; кто находит в них темные стороны, тот крепостник тайный. Читатель уви­дит, что я далеко не в восторге ни от переселенцев, ни от «но­вых мест», и я боюсь попасть в крепостники.

Не будьте поспешны, читатель. Пересмотрите журналы и газеты за 87-91 годы и припомните также, что в это время особенно тревожило вас самого. Это был немецкий «Drang nach Osten». Тогда выяснилось, что русская Польша наполовину гер­манизирована, что на юге рост колонистского землевладения принял угрожающие размеры, что между нами и немцем начи­нается и уже началась «Борьба за существование». Это трево­жило и волновало нас чрезвычайно, но потом мы вдруг успокои­лись и начали, в таком же чрезвычайном волнении, проповедо­вать... переселение русских в Азию. Воображаю, как это при­ятно слушать немцу!

Я не против переселений, но убежден, что их нужно напра­вить не в Азию, где пока достаточно военной, казачьей колони­зации, а на запад и юг Европейской России, где нам грозит большая опасность. Кроме того, надо употребить все усилия, чтобы повысить экономический и культурный уровень мужика, вообще, а западного и южного, в особенности. Вы скажете, эти задачи трудные, — кто же говорит, что легкие! Вы скажете, что это невозможно, — но в таком случае так прямо и созна­вайтесь, что немец должен вытеснить нас из Европы, а мы долж­ны уйти в Азию, где и одичаем.

Вот моя точка над i.

Заметки, составившие эту книжку, написаны в 1891-1892 годах и в первоначальном своем виде печатались в «Книжках Недели».

Автор

Новые места

Оренбург

Бесконечная, плоская как стол равнина. Всюду пески, там и сям солонцы, полынь, саксаул, караваны верблюдов, ветры, па­лящий зной летом и невыносимая стужа зимой... Таким пред­ставлялся мне Оренбург, с которым я был знаком только по биографии Тараса Шевченко да по «Капитанской дочке» Пуш­кина. Само название города звучало неприятно. Среди азиат­ской пустыни и вдруг немецкий город Оренбург! С какой ста­ти вдруг Орен? Основал город Бирон, и невольно, в связи с именем этого Грозного остзейского происхождения, думалось, что Орен прибавлено к бургу не к добру. Кому-то в этом бурге, должно быть, резали уши, может быть даже носы, а то как и головы.

По железной дороге подъезжаем к Оренбургу. Самый ко­нец апреля, но на дворе зима. Всю ночь в окно вагона видна слегка взволнованная степь, покрытая тонким слоем снега. На платформах станций тоже снежок. Вагоны слегка обледенели, печи усердно топятся. Настает утро, но и утром не теплее. Поезд останавливается у большого красивого вокзала, — и делается жутко. Ведь это последний вокзал, последняя пара рельсов, последняя пядь европейской земли. В нескольких са­женях отсюда, за рекой Уралом, начинается Азия. Отсюда на запад — вольная дорога, куда хочешь. Садитесь в вагон, и на одиннадцатый день вас высадят в Лиссабоне. Не то, если вы направитесь на восток, не в Лиссабон, а в Пекин. Вместо ваго­на — верблюд, вместо одиннадцати дней — полгода. Да и в полгода едва ли вы доедете... живым: или китайцы ни за что ни про что заживо распилят вас пополам деревянной пилой, или тут же в виду Оренбурга пристукнут конокрады-киргизы или свои же казачки, которые переодеваются для грабежа кирги­зами.

С вокзала вас везет извозчик странного вида. Странен он сам, потому что он татарин; странна его беспокойная, плохо выезжанная лошаденка киргизской породы; но странней всего экипаж: маленькая долгуша на дрогах. Путь к гостинице идет пустынной песчаной площадью, на далеких окраинах которой виднеются дома. За площадью налево, среди соснового сада, окруженного высоким каменным забором, стоит какое-то бе­лое каменное здание. По углам его — башни с китайскими кров­лями. Из-за них поднимается минарет, увенчанный полумеся­цем. Здание называется Караван-Сарай. Тут живет губерна­тор последней европейской провинции.

Недалеко от Караван-Сарая высится огромный строящий­ся собор, а против него — четырехэтажная совершенно евро­пейского вида гостиница. Бедный собор, бедная гостиница! Жутко вам на пороге Азии!

С тем же жутким чувством смотрю я из окон моего евро­пейского номера на площадь азиатского города. Да, действи­тельно тут Азия. Вон, гурьбами ходят татарки, с головой ку­таясь в свои кафтаны. Вон, проскакали на мохнатых лоша­денках двое башкир, с высоко поднятыми ногами, сидя левым плечом вперед, в правой руке нагайка. Вот и верблюды, а на верблюдах киргизы, по одному и по двое... Киргиз на верб­люде — это уже эссенция Азии. Азия здешняя в свой черед эссенция этой части света. Видел я Палестину, видел Сирию, видел западный берег Малой Азии, но там Азия все-таки приличнее и красивее. О Сирии, стране красавцев-людей и красавицы-природы, уже и говорить нечего. Но и в других ме­стах люди были более людьми, чем эти киргизы, а верблюды более походили на творение Божие, чем верблюды здесь. Здесь это куча тулупов. На киргизе тулуп, его малахай — кусок тулу­па, верблюд — тулуп, вывороченный наизнанку. И эта куча дви­жется на четырех ногах, похожих на ходули; на длинной шее — всклокоченная овечья голова, которая ворочается в разные сто­роны как флюгер и жалобно стонет и рычит. И эдакими-то чу­дищами населены колоссальные области: Уральская, Тургайская, Акмолинская, Семипалатинская и Семиреченская... Куда я заехал! Где построен этот Оренбург!

Со стесненным сердцем лег я спать, и мне снились далекие южные и западные страны и города. То Париж с его чудом ци­вилизации, выставкой и Эйфелевой башней; то Неаполь, Везу­вий, блеск лазурного моря, роскошь полутропических садов, сладкие звуки мандолин и гитар; то античные развалины Баль-бека. Я видел все это, я был там, но все время я чувствовал за собой, за спиной, в каком-то куске мрака верблюда, а на верб­люде киргиза, — а киргиз с острым ножом все тянется, каналья, к моим ушам...

И все это произошло .оттого, что я знал Оренбург только по биографии Шевченко да по «Капитанской дочке»; и все это оказалось вздором. Оренбург совсем европейский город, и при­том премилый, даже красивый. Лучшая его часть вся застроена приветливыми каменными домами в два и три этажа. Много казенных зданий. Два корпуса, институт, больницы, присут­ственные места таковы, что их не совестно было бы поместить и в Петербурге. У многих домов зеленые садики и палисадни­ки. В садиках — пирамидальные тополя, часто, однако, вы­мерзающие. Громадные гостиные дворы, где самое настоящее российское купечество торгует какими угодно товарами, от по­держанной мебели до шелков и бархатов. Несколько типогра фий, местная газета, афиши, объявляющие о приезде оперной труппы, которая оказалась вполне приличной, — чего же вам еще! Народ благообразен, даже красив, и не только здоров, даже здоровенен. Я сразу воспрянул духом и принялся усилен­но знакомиться с Оренбургом. Чем больше я знакомился с ним, тем больше он мне нравился. Азиатские его черты, которые до того наводили на меня уныние, теперь только прибавляли пре­лести и новизны.

Оренбург мне живо напомнил Дамаск. И тот, и другой стоят на рубеже культуры и варварства. От обоих на запад хорошие дороги, — у Оренбурга железная, у Дамаска шоссейная, — осед­лое население, христианство, «Европа»; а на востоке — безгра­ничные степи, кочевники, степные табуны, овцы, верблюды, му­сульманство. И в Оренбурге, и в Дамаске — последние рощи и последние большие воды. И там и тут базары и гостиные дворы. И там и тут смесь востока и запада. Конечно, Оренбург меньше, но он во сто раз более европейский город, чем Дамаск. Орен­бург, как город, не так живописен, но его воды и рощи лучше дамасских и так же характерны. Эти воды и рощи поражали меня тем больше, что я никак не ожидал их встретить.

Первой приятной неожиданностью была вековая роща за Уралом, которая видна с нагорного городского берега. В начале мая деревья чуть были прикрыты зеленью, которая имела неж­ный молочно-дымчатый оттенок. Под ее покровом старые гро­мадные осокори и серебристые тополи приобретали что-то наив­ное, нежное, детское. Над ними было такое же нежное, свет­ло-голубое весеннее небо. Под ними лежало их отражение в нешироком зеленом Урале. Направо от рощи уходила вдаль без­граничная степь, поднимаясь к горизонту, как море... Ничего подобного я не ожидал! Да ведь это «вид на Азию», эта зеле­ная нерусская река, ее обрывистый и скалистый темно-крас­ный берег, роща гигантских тополей и подобная морю степь! Можно больше не видеть во сне Неаполя и Парижа.

Внутри рощи удивительно хорошо. Причудливая Азия пос­ле апрельского снежка вдруг разгорелась настоящими жарами, доходившими до 28° в тени, и роща развернула все свои преле­сти. Листья на деревьях распустились и заблагоухали. Жимо­лость, таволожник и шиповник зацвели один за другим. Распу­стились ландыши, и нигде я не видел ландышей, которые бла­гоухали бы так сильно и так сладко, как здешние. Травы вытя­гивались не по дням, а по часам. У грачей на макушках деревь­ев начались неугомонные хлопоты и разговоры. Лягушки хохо­тали до упаду. И чуть не в каждом кусте пел свою хрустальную, отчетливую, глупенькую, но удивительно милую песню соловей. Роща вся дышала и дрожала этими звуками и благоуханиями. Просто нельзя было досыта налюбоваться ею, бродя между громадными стволами азиатских тополей то стоявших прямыми колоннами, то наклоненных друг к другу и перекрещенных, то прикрывавших своими кронами озерца и затоны, заросшие во­дяными лилиями и тростником, то расступавшихся на зеленых полянах. Кусты и более молодые и низкие вязы дополняли уб­ранство этого живого здания рощи, его залов и коридоров. Воз­дух был сухой, азиатский; ни туманов, ни росы. Зато иными ночами, вслед за знойным днем, следовали морозцы, прихва­тившие молодой дубовый лист.

За рощей — степь. Широкая дорога идет на юг, в Илецкую Защиту. Оттуда тянутся на волах обозы с солью и карава­ны верблюдов с товарами. И волы, и верблюды, и скрипучие грязные телеги дики, но так оно и следует в Азии. Дорога тоже дикая, широкая, без границ, с множеством проторенных колеин. Чем дальше в степь, тем меньше движения, тем сильнее ветер. В двух верстах от города громадным четырехугольником стоит приземистый Меновой двор, теперь пустой, оживляю­щийся летом во время ярмарки. Меновой двор тоже что-то по­рядочно дикое. Извне он представляется высоким каменным забором, без окон и дверей, с двумя башнями над двумя воротами. По углам бастионы, где когда-то стояли пушки. Теперь на них поставлены скворечницы, это знамя русского мирного завоевания. Внутри Меновой двор представляет собой громад­ную площадь, окруженную каменным рядом лавок. Штукатур­ка кое-где обвалилась, везде стены загрязнены степной пылью, но это так и следует в Азии.

За Меновым опять степь, ровная как поле. Мы пробовали идти, зажмурив глаза, — и нигде не споткнулись. Еще три вер­сты такой равнины, — и начинаются легкие холмы, последние отроги Урала, расползшиеся на сотни верст в ширину. Чем выше холм, тем он бесплодней и каменистей. Мы остановились на первом. На севере виднелся на своей горе Оренбург; у подно­жия горы — великолепная роща; наверху стройные церкви и большие четырех- и пятиэтажные здания. Отсюда, из степи, Оренбург совсем «город на горе, дабы всем виден был». Кир­гизы должны рассказывать о нем в своих степях что-нибудь подобное тому, что говорят арабы о Дамаске. На юге, череду­ясь, лежат цепи холмов. Там — ни здания, ни кустика, ни ру­чья. Взамен — дрожащее и передвигающееся марево, похожее на огромное далекое озеро. По этим бесплодным холмам и пло­дородным лощинам, среди миражей, еще очень недавно, на па­мяти старожилов, киргизы уводили русских пленников в Хиву и Бухару. Теперь через хивинские и бухарские земли проложе­на русская железная дорога. Да, мы идем вперед, мы цивили­зуем, мы цивилизуемся, но надо идти еще скорей, еще скорей! И это вполне возможно. Надо только взяться за дело с той же энергией, с какой мы воевали, строили железные дороги и про­водили телеграфы.

В степи равномерно дует легкий ветер, пропитанный запа­хом трав, и до странности равномерно что-то говорит. Он слег­ка меняет интонации, меняет, должно быть, предмет своей бе­седы. Станьте к нему лицом, — и он говорит громче, энергич­нее, настойчивее. Обернитесь спиной, — он приникает к вашему уху и журчит подобно ручью, потихоньку рокочет и шеп­чет, слегка развевая вашу одежду и трепля волосы. Ни на се­кунду он не стихнет, ни разу не закрепчает. Наш извозчик выб­росил из ямы набившиеся туда сухие перекати-поле, и ветер, точно обрадовавшись игрушке, подхватил их и полегоньку по­гнал перед собой, то катя боком, то кувыркая через голову.

Но и степь, и уральская роща еще не главная прелесть Орен­бурга. Еще лучше река Сакмара, впадающая в Урал в четырех верстах ниже города. Туда дорога идет тоже степью. Степь постепенно поднимается, и когда вы взойдете на вершину хол­ма, перед вами и под вами открывается глубокая долина, напол­ненная зелеными облаками лесных вершин, между которыми там и сям просвечивает узкая полоска Сакмары. И общий вид, и река, и ее рощи носят отпечаток чего-то непривычного. Кру­гом степь, с полынью и ковылем, а внизу леса и тучные луга. День был жаркий, знойный, теперь вечереет, — ждешь на реке тумана, а в лесу — росы; но воздух даже у самой реки сух и прозрачен, как наверху в степи. Необъятная, высушенная степь тотчас же жадно впивает в себя малейшую каплю воды, малей­шее дыхание тумана. Рощи на Сакмаре — или вязовые, или тополевые, или ветловые. Тополь и белая ветла оригинальней. Прямые как струны стволы; мало ветвей; над головой — полу­прозрачный покров листвы; внизу — редкая, но высокая и ши­рокая, как ленты, сочная трава. Точь-в-точь такие ветловые и тополевые заросли я видел вокруг Дамаска и в долине Келе-Сирии. Только там вместо желтой Сакмары бегут хрустальные ручьи по бледно-синим камням. Но хороша и желтая Сакмара. Она течет среди светлых тополей и тенистых вязов необыкно­венно быстро, с водоворотами и глубокими омутами. Ее желтые берега изорваны. Местами Сакмара насыпала отмели крупно­го песка, заросшие тальником, лопушистой мать-и-мачехой, ежевикой и длинными, редкими травами. Воздух тепел, но про­зрачен, — и рощи, берега, отмели стоят точно нарисованные.

В пейзаже странно сочетались русский юг и Великороссия, малороссийские степи с северной рекой. Это не юг, но и не север. Это напоминает Сирию, которую я уже не раз вспоми­наю здесь. Но это и суровей Сирии, это преддверие Средней Азии.

Мне еще не раз придется возвращаться к Оренбургу. Те­перь же я непременно должен сказать, что тем туристам, кото­рые заезжают по Волге в Самару, грех не завернуть в Орен­бург, до которого всего четырнадцать часов езды. Азия, кото­рая видна из окон Оренбурга, стоит того, чтобы на нее взгля­нуть, — взглянуть на эти чудные рощи, на степь, на быструю Сакмару, на медленный, зеленый, еле доползающий до моря Урал. Я уверен, что сюда со временем будут ездить.

Еще приятное открытие: Open прибавлено к бургу не в па­мять отрезанных ушей, а по реке Ори, при впадении которой в Урал первоначально был построен Оренбург.

(Продолжение следует)

Владимир Дедлов


 
Поиск Искомое.ru

Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: "Русская беседа"