На первую страницу сервера "Русское Воскресение"
Разделы обозрения:

Колонка комментатора

Информация

Статьи

Интервью

Правило веры
Православное миросозерцание

Богословие, святоотеческое наследие

Подвижники благочестия

Галерея
Виктор ГРИЦЮК

Георгий КОЛОСОВ

Православное воинство
Дух воинский

Публицистика

Церковь и армия

Библиотека

Национальная идея

Лица России

Родная школа

История

Экономика и промышленность
Библиотека промышленно- экономических знаний

Русская Голгофа
Мученики и исповедники

Тайна беззакония

Славянское братство

Православная ойкумена
Мир Православия

Литературная страница
Проза
, Поэзия, Критика,
Библиотека
, Раритет

Архитектура

Православные обители


Проекты портала:

Русская ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
Становление

Государствоустроение

Либеральная смута

Правосознание

Возрождение

Союз писателей России
Новости, объявления

Проза

Поэзия

Вести с мест

Рассылка
Почтовая рассылка портала

Песни русского воскресения
Музыка

Поэзия

Храмы
Святой Руси

Фотогалерея

Патриарх
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Игорь Шафаревич
Персональная страница

Валерий Ганичев
Персональная страница

Владимир Солоухин
Страница памяти

Вадим Кожинов
Страница памяти

Иконы
Преподобного
Андрея Рублева


Дружественные проекты:

Христианство.Ру
каталог православных ресурсов

Русская беседа
Православный форум


Экономика и промышленность   
Версия для печати

В системе родовых координат

Из книги «Память слова и дело памяти»

Большинство сибирских городов имеет свою письменную исто­рию. Есть городовые летописи у иркутян, у пермяков и тоболяков. Есть даже летопись целой линии крепостей по Иртышу... Ко времени зарождения Барнаула обычное для предыдущих веков дело — запись событий, важных для судьбы города, — уже вы­дохлось. Правда, велась еще городовая летопись ямщиком Че­репановым в Тобольске, еще не иссяк высокий порыв создания подробного хронографа у иркутян Пежемского, а потом Крото­ва, в староверческих скитах Приобья и верховий Енисея велись записи сибирских событий, создавались жития русских подвиж­ников древлеправославия, но в целом традиция летописания к середине XVIII столетия в России угасла. Исключением из это­го состояния выглядит подвижнический труд Василия Никифо­ровича Шишонко, составившего в XIX веке весьма развернутую «Пермскую летопись» в семи томах.

Так что винить Барнаул в отсутствии подробно записанной биографии вряд ли уместно. Да и не напрасно же отметил исто­рик Ключевский важную особенность нашей жизни: «Извест­но, как трудно развивается в человеке и в народе способность оглядки на себя, на пройденное и сделанное, как вообще трудно отрешиться на время от окружающего, стать в стороне от него, чтобы окинуть его спокойным взглядом». Все здесь верно, но тем не менее... Применительно к традиции летописания, ска­занное в конце XIX века Ключевским свидетельствует скорее о том, как быстро может быть отучен народ от заповеданного обычая и как трудно вернуть ему традицию. В связи с этим, если не забывать точного перевода слова «традиция» как «переда­ча», есть основание крепко посожалеть о том, что наши русские предшественники не передали нам беспристрастно записанных подробностей барнаульского житья-бытья предыдущих веков. Да и книгами о Барнауле историки минувших времен нас тоже мало порадовали. Опыты в этой области более чем скромны: небольшая книжка Г.Д. Няшина да малоизвестный очерк Г.Б. Баитова по истории муниципального Барнаула. Литературно-исто­рические упражнения архитектора Баландина, предпринявшего попытку реконструкции истории города, или разыскания в этой области его коллег вряд ли можно принимать за основополага­ющие, поскольку кто-то из древних справедливо заметил: «Го­род — это не здания, город — это люди». А коли так, то необходи­мо вспомнить, Барнаул — это законнорожденное дитя Акинфия Демидова, плод его промышленных начинаний в Сибири.

Стрежневой поток сибирской истории проходил как будто бы мимо тех мест, где суждено было образоваться Барнаулу. Едва коснувшись берегов алтайских рек, едва достигнув бере­гов озера Телецкого, он продолжал свое, предначертанное свы­ше, движение к Великому океану. А Барнаул — центр уникальной горнорудной провинции, как и сама провинция, зародился позже, когда внимательный демидовский взгляд дал начальный толчок русскому осмыслению алтайских предгорий. Тогда и родилось вполне закономерное удивление — какое золотое место едва ли не проскочили первопроходцы в своем устремлении «встречь солнцу». Может быть, относительная молодость «Барнаульского завода Демидова» — так в 1745 году назван наш город на карте Пимена Старцева, — может быть, эта особенность и позволила авторам книги «Летопись сибирских городов», изданной новоси­бирцами в 1989 году, не включить в свой всесибирский труд опи­сание не такой уж древней Барнаульской крепости, на которую никто и никогда не совершал нападения, но которой суждено было из рядовой крепостешки превратиться в форпост передо­вой научно-технической мысли России.

Точности ради следует сказать, что появление предприимчи­вых Демидовых на сибирских просторах, их выход в предгорья Алтая стали возможны только после того, как дипломатические и военные действия, направляемые сибирским губернатором Матвеем Петровичем Гагариным, увенчались успехом — по линии южно-сибирских русских крепостей Красноярск — Куз­нецк — Бийск был установлен самый западный межевой столб — майор Лихарев основал Усть-Каменогорск, а вниз по Иртышу до самой Тары и далее, словно частокол, отгораживающий Алтай, Кулунду и Барабу от Казахской Орды, от посягательств Джун­гарского ханства, появились крепости: Семипалатинская, Ямы- шевская, Железинская, Омская и другие форпосты российского державства, над которыми простирал свои крылья двуглавый орел молодой империи.

Алтай таким образом к 1725 году оказался отгорожен и от джунгар с юга, и от казахов с запада. Эти события явились своеобразным итогом полуторавекового ермаковского периода военной колонизации Сибири, из которого естественным обра­зом, как тростниковый сустав из сустава, начал развиваться этап колонизации мирной и промышленной, основанной на об­ретении природных подземных богатств. В деле промышленной колонизации Алтая Акинфий Демидов, несомненно, является нам промышленным Ермаком, несомненно, первопроходцем!

...Города послушны рекам — они текут по береговым усту­пам, не преступая опасной гибельной линии. И Барнаул в этом отношении не исключение — он повторил изгибы Оби, а реку, давшую ему имя, выпрямил, но не настолько, чтобы исказить ее природную суть до рукодельного канала. А что касаемо приоб­ского простирания Барнаула, то в этом он похож на множество других городов. Но была в его судьбе и неповторимая особен­ность: Барнаул был единственным городом на просторах Си­бири, имевшим право, утвержденное императорским указом, именоваться горным городом. И жил Барнаул не по общерос­сийским законам, а полностью повиновался пунктам Горного устава Российской империи. Однако даже и внимательный пу­тешественник, а они никогда не обходили Барнаул стороной, приближаясь к тому месту, где Обь круто берет на северо-запад, не мог заметить каких-либо признаков гор. Добавка к имени города появилась благодаря канцелярии Колывано-Воскресенских заводов и собственно Барнаульскому заводу, устроенному на малой веточке реки Барнаул, куда со всех сторон, со всех окрестных шахт и рудников, преодолевая не одну сотню верст, стекались вереницы подвод, нагруженных медно-серебряной рудой, рудой злато-серебряной.

Основатель Барнаула туляк Акинфий Демидов, созидатель­ным делам которого посвящен обелиск на берегу бывшего за­водского пруда, «упрятал» Барнаульский завод подальше от российских границ с воинственным Джунгарским ханством, пролегавшим по хребтам Алтая. В Барнауле, как в фокусе уве­личительной линзы, пересеклись два явления: богатства недр и творческая одаренность горных и заводских мастеров. Здесь, в Барнауле, превращались в серебряные слитки многодневные труды тысяч рудокопов, углежогов, плавильщиков. Весь XVIII век и век последующий Алтай питал государственную казну им­перии валютным металлом. Именно в Барнаул устремлялись па­ломники из европейского ученого мира, чтобы воочию увидеть феномен алтайских горных заводов и рудников, слава о кото­рых разнесена Гмелиным, Фальком, Миллером, Палласом, Гум­больдтом, Ледебуром и Бремом по столицам Западной Европы. И вовсе не в Томске, а в Барнауле, восхищаясь образованностью горных инженеров и благоустройством города, русский географ, знаменитый путешественник Семенов — будущий Тян-Шанский, записал в дневнике своем слова о том, что Барнаул — это сибир­ские Афины...

...А в 1894 году, всего за год до того, как Россия перешла на золотое валютное обеспечение, сереброплавильни в Барнауле были окончательно погашены.

Барнаул встал на одну доску с прочими сибирскими города­ми — превратился в купца средней российской руки, торгуя тем не менее с Европой закордонной и маслом, и хлебом, получая взамен сельхозмашины, сепараторы и прочую технику для пе­реработки плодов труда земледельческого.

Слава столицы горнозаводского дела осталась в прошлом... Но и на поприще российского торгового дела Барнаул не зате­рялся. Свидетельство тому — неоднократное призовое участие барнаульцев в торгово-промышленных выставках всероссий­ского ранга. Зарождаясь и существуя одновременно с горноза­водским, барнаульское торговое дело приобрело специфиче­ские черты, вызвав к жизни, особенно в XIX веке, целую плеяду способных и талантливых предпринимателей. И если, выстраи­вая галерею горных деятелей Алтая, невозможно обойтись без имен Андрея Порошина, Гавриила Качки, Василия Чулкова, Пет­ра Фролова, Василия Болдырева и Николая Журина, то Барнаул торговый просто невозможно представить без деяний купцов Пуртова, Сухова, Морозова, без пароходчицы Мельниковой, без владельца типографии и издателя газеты «Жизнь Алтая» Верши­нина, без законодателей пивной моды братьев Ворсиных, без торговцев Платоновых, Яковлевых, Колокольниковых и Кульмаметьевых.

Города освещают не фонари!

Города освещают люди!

Барнаул с момента основания и в последующем двухвеко­вом пути освещен именами горнозаводчика Акинфия Демидова, изобретателя Ивана Ползунова, фольклориста Степана Гуляева, металлурга Петра Аносова, художника Андрея Никулина, пу­блициста Николая Ядринцева, писателя Георгия Гребенщикова, ботаника Виктора Верещагина, садовода Михаила Лисавенко, доктора Александра Чеглецова, инженера Николая Вегеры, гла­вы горисполкома Анатолия Мельникова. Вместе с названными уже представителями горнозаводского и делового мира бар­наульские герои градостроительства и жизнеустройства пред­ставляют целую систему горных вершин — вершин духа сози­дательного. У барнаульской истории есть свой неповторимый рельеф, удивительно точно соответствующий рельефу русской души, его сотворившей.

Вряд ли уместно здесь подыскивать какую-либо цитату, под­крепляющую значение прошлого для нас сегодняшних. Цитаты весьма часто напоминают костыли... Автор предлагаемого вни­манию читателей труда вовсе не берет на себя роль поводыря по истории города. Но барнаульское прошлое достойно самого пристального и самостоятельного узнавания. И потому автор исходил из простого положения — входящий в густонаселенное пространство барнаульского прошлого должен иметь доброт­ную основу.

Не костыль-цитату намереваемся вручить мы читателю, но посох! Чтобы на путях в минувшее была у него прочная и досто­верная опора.

Ну и, наконец, пора сказать о том, что подразумевалось под словом «поступок». В 1991 году, следуя программе Алтайско­го Демидовского фонда, сформировалась группа историков и писателей, готовая работать над летописью города Барнаула. Но это еще не поступок. Администрация города поддержала за­мысел, но и это еще не поступок. Работа не могла быть выпол­нена без использования материалов Государственного архива Алтайского края, без вовлечения в оборот документов краевого краеведческого музея, без обращения к сокровищам краевой библиотеки им. Шишкова, хранимым в редком фонде, без ма­териалов краевого комитета по статистике. Все названные ин­теллектуальные арсеналы предоставили группе возможность работать с материалами, но и это еще не весь поступок.

Когда в начале 1994 года рукопись летописи была набрана на компьютере, когда были найдены, отобраны и смонтированы в макет редкие фотодокументы, тогда в полный рост возник во­прос — на какие средства издавать летопись?!

Было написано «Слово к согражданам», и оно, как шапка, пошло по кругу.

Град. Город. Горожанин. Сограждане... Эти простые русские слова обозначают не только причастность к тому или иному ме­сту на земле, но и нечто большее. Мы все чаще и чаще всматри­ваемся в старинные фотографии, перелистываем семейные аль­бомы, ворошим небогатые архивы, пытаясь ревнивым чувством проследить свой родовой путь. Но чаще всего, расспрашивая не фотографии, а живых стариков, нам удается достичь лишь четвертого, реже — пятого родового колена. А ведь кажется, что до первого поколения людей, основавших наш город — рукой подать. Всего-то четверть тысячелетия насчитывает Барнаул от роду! И если согласиться с расчетами ученых, по которым на одно поколение приходится двадцать пять — двадцать шесть лет, то получается — принадлежим к десятому поколению барнаульцев. А рядом с нами, вслед за нами и одиннадцатое, и двенадца­тое... Они будут знать свою родословную и родословную города лучше нас, глубже нас. Да, мы не все родились в Барнауле, но мы живем в этом городе: мы горожане, мы граждане Барнаула. Да, мы, испытывая чувство невозвратимости прошлого и пони­мая, что невозможно нынче проследить историю хотя бы одного первобарнаульского рода, все же не считаем себя Иванами, не помнящими родства. И поэтому мы находим в душе готовность быть причастными к воссозданию общей биографии города, как живого существа, сотворенного нашими предками.

Поддерживая замысел Демидовского фонда по созданию летописи города и подтверждая эту внутреннюю готовность финансовым участием, мы тем самым говорим поколениям, иду­щим вслед за нами, — у нашего города есть чувство родовой че­сти и гражданской гордости!

При этом, появляясь с письмом на пороге той или иной фир­мы, я запретил себе говорить: «Дайте денег на летопись...», а вы­ражался просто: «Приглашаю вас к участию в проекте!»

В 1994 году первая часть летописи, включающая события от основания города и до 1919 года, была издана.

Оставался незавершенным XX век. Работа авторам выпала долгая, но когда к 2000 году она была закончена, мы и не пред­полагали, что еще дольше будет длиться поиск возможности ее издания. Дело в том, что администрации города описание или даже простая фиксация событий, особенно перестроечного пе­риода, резко не понравились. «Слишком много отрицательно­го», — было вынесено суждение на уровне замглавы админист­рации города...

Здесь вряд ли уместно комментировать историческую сле­поту городской власти. Заметим лишь — ни один город Сибири от основания города и до 2000 года сегодня летописи не имеет. А историческая слепота ныне стала атрибутом власти. Не любит тот, кто властвует, читать о неприглядных событиях во вверен­ном ему граде...

Между тем книга о Барнауле не претендовала на зеркало идеальной полировки, но в ней отразилась реальность. Что ка­сается администрации, то она просто отказалась финансиро­вать проект.

Вряд ли здесь нужно говорить о том, что авторам советского периода и постсоветского тоже известны все значимые события в сфере административного «закулисья». Наша задача состояла в том, чтобы не упустить подробностей мимолетящих лет. Для высвечивания любого «закулисья» необходимо время. И в этом отношении «Летопись...» достаточно часто фиксирует лишь от­блески, но не сам свет события, какой бы оттенок оно ни носило, ибо у Барнаула есть своя тайная история, которая никогда не будет написана. Жизнь, тем не менее, развивается не по предме­ту, а по глаголу.

Главное — что сделано! Кем сделано и когда сделано.

Таким образом, главный герой книги — это гражданин города Барнаула. Гражданин, созидающий город.

В заключение надо не забыть еще вот о чем.

Город наш, в конце концов, не безродная дворняжка, а нача­ло свое имеет благодаря созидательной воле русского дворяни­на Акинфия Никитича Демидова.

* * *

18 июля 1825 года в Барнауле на Демидовской площади был за­ложен обелиск в честь 100-летия русского горного производства в горах Колыванского хребта. Итак, обелиск только заложен, но не открыт. Всеми делами в горном округе распоряжается Петр Фролов, и это по его указанию заготовки для обелиска выруба­ются каменотесной командой из гранитной скалы недалеко от устья реки Белой, впадающей в Чарыш. По высокой воде с пер­вым поплавом по Чарышу и Оби заготовки на плотах перемеща­ются до устья Барнаулки. Делается это не один год, и до выве­ренных размеров и граней глыбы доводятся в Барнауле. А в 1839 году! — дата вовсе не круглая, даже с торчащей, как закорючка, «девяткой», — обелиск приведен в совершенную готовность, пло­щадь вокруг него преображена почти до полного соответствия замыслу архитекторов, и на беловский серый гранит падают капли с окропляющей кисти священника — молебен служат барнаульские духовные пастыри, и вокруг обелиска выстроена во фрунт вся горноофицерская рать Барнаульского, Змеиногор­ского, Локтевского, Павловского и других заводов. Что за честь такая в некруглогодовую отметку календарную?

Да все правильно. На Руси, и в Барнауле тоже, родителей по­читали, и дай Бог, святое это правило продлится и будет оста­ваться выше холодного долга. Окрестные заводы съехались в Барнаул на отцовские именины — 100 лет исполнилось главно­му в округе заводу! Но у всех празднующих на памяти одно важ­ное обстоятельство — тятька тоже чей-то ребенок, тоже дитя не безродное: у него предки именитые и знаменитые — мать Барна­ула — Колывань, а в отцах — анналы русской истории, да и бри­танская энциклопедия тоже, знаменуют заводчика Демидова.

Скромный ребенок — Барнаульский сереброплавильный завод — на медные доски, укрепленные по двум граням столпа, впоследствии получившего народное имя Демидовского, своего имени не вынес, хотя и являлся первопричиной начальствую­щему в округе граду. Скромник Барнаул отметил только самую исходную точку родословия русской промышленности там, где суждено было ей в 1725 году осуществить вхождение в завет­ное место, которое еще Семен Ремезов в конце XVII века назы­вал «Великий камень Алтай». Летописца Ремезова на подмогу я позвал для того только, чтобы подчеркнуть — Алтай русские знают на стыке веков не понаслышке, но это пока ландшафтное знание — горы там велики, реки дивны, а земля плугом к пло­дородию еще не искушалась; земля еще не хлебоискусна, как не мужеискусна, но красно-красна девушка-созревушка.

Итожа тот не короткий и не стремительный путь к Алтаю, от­мечу, что его земля, его почва пребывала невестой, ожидающей жениха.

В 1725 году жених явился. Это был крепкий жених с Урала, хотя происхождение имел тульское. Именовался Демидовым. Как утверждают исследователи мифотворчества, для приобре­тения устойчивой формы и содержания мифу надо не исчезать из народной памяти 250-300 лет. Миф об Акинфии Демидове и алтайском серебре прошел этот путь в полной мере, и он до­статочно устойчив. Доминанта в нем — Демидов открыл недра Алтая... Здесь надо сразу уточнить — не Демидов открыл древ­ние выработки на месторождениях меди под горой Синюхой. Имена тех, кто это сделал в 1717-1718 годах — Степан Косты­лев, Федор Комар и Михайло Волков, — остались за пределами мифа. Да иначе и быть не могло. Сопоставим: три никому не известных сибиряка нашли руду. Официальный статус госуда­ревых рудознатцев они получат только в 1721 году. А Демидов к этому времени — лучший в России поставщик корабельного железа и прочих железных изделий. Он и пушки льет, и ведет заморскую торговлю металлом — Вестминстерское аббат­ство и по сей день крыто демидовским железом. И держится ведь — не проржавело. Поставьте рядом рудознатцев и Деми­дова, которому через четыре года будет пожалован дворян­ский фамильный герб. И никому в Питере дела нет до того, что уральский заводчик охотится за находками рудознатцев и пе­рехватывает у них открытие.

Вернемся к 1725 году. Тут мне крепко возразят историки — не в 1725 году, а в 1726-м! В феврале того года из проб руды колыванской, доставленной демидовскими людьми, получены при­знаки серебра. Так историки неоднократно печатно утверждали. Да никто и не возражает, что это было в 1726 году. Но считать этот год началом горного дела никогда не соглашусь. Горное дело начинается в тот день и час, когда рудоискатель киркой впервые ударил по рудному телу и добыл первую пробу. Это как у Суворова-полководца. Пока солдат не наступил сапогом на землю — она не завоевана, она чужая. И не по небу стреми­тельно переместилась к февралю в Петербург демидовская руда, а надо было ее в тороки дорожные, в баулы вьючные по камеш­ку, по горсточке собрать да лошадку по загривку трудолюбиво­му погладить: «Не подведи, милая... Путь больно далек...» Для кабинетных историков эта часть открытия остается «за кадром», но полевую жизнь прекрасно знали и ведали, испытав на своем горбу, те горные инженеры, что снимали форменные фуражки и шапки перед обелиском в Барнауле в честь 100-летия горно­го дела на Алтае, как знал это с младых ногтей и Петр Козьмич Фролов — начальник Колывано-Воскресенских заводов.

Это по его замыслу и настоянию в 1825 году был заложен па­мятный обелиск — каменное воздаяние делам Акинфия. Здесь я еще раз оговорюсь, что нет у меня желания поправить чьи- то исторические построения, так как нет у меня справки-кви­танции из архива, которую я смог бы историку, как налоговому инспектору, предъявить со словами: «Нет квитанции, но есть Демидовский столп в Барнауле, есть гранит, и судьбу каждого блока, составляющего обелиск, я проследил с весны 1825 года от каменоломни на устье реки Белой и до барнаульской глав­ной площади. И граниту, очеловеченному в том памятном году, я верю больше, чем любой архивной квитанции».

На этом ретроспективную часть этюда, пожалуй, можно бы и закончить. Но нет начала, то есть при какой государст­венной погоде и как начинался Барнаульский Демидова завод.

Горнорудное направление в России первой половины XVIII века во многом определялось концепцией петровского соратника в этом деле Ван де Геннина, изложенной им в книге «Описание Уральских и Сибирских заводов» в 1735 году. Сибирский вектор развития опытный голландец сформулировал обобщенно: «...за­воды строить по Иртышу и Оби». На чем основывался иноземец, судьба которого прочно вписалась в судьбу России, было ясно из происходившего в горах Алтайского хребта. Уже звучно и весомо заявил о себе первый медеплавильный завод — Колывано-Воскресенский. Правда, Демидов, во времена Анны Иоанновны, теряет контроль над заводом, но с ее же благословения — через интриги Бирона — в 1736 году Демидову Колывань возвращена. А годом раньше начинается поспешный выбор места для строительства завода на Иртыше и притоках Оби. Горный офицер Арцыбашев, присланный на Алтай из Екатеринбурга, бегло оглядев предгорья, предлагает для строительства даже берег речонки Иткуль непо­далеку от Бийской крепости. Одного не учел Арцыбашев — руду под Бийск придется вывозить из Колыванской округи на Обь, а далее волочить ее бурлацким способом против течения.

Не годится, понеже дорого!

И находилась уже конкурентная точка помимо Иткуля. Еще в 1733 году немецкий спец по строительству заводов Христиан Инглик изучил берега речки Бобровки — она падает в Обь спра­ва. Горный офицер Гордеев помимо Бобровки предлагает еще и правобережье Иртыша — там можно завод ставить. Демидов иртышскую почву рыхлил давно. У него были основания — по притокам Иртыша — рекам Убе и Ульбе «заговорили» руды не бедные.

В 1731 году Акинфий Никитич писал в Берг-коллегию: «Меж­ду тем чрез многие прошедшие годы посланы от меня за Тоболь­ское в Томский и Кузнецкие края и в Тарский уезд обысканы руды в горах и в разных местах. Которые руды чрез тех же моих посланных показаны были и посланным от меня гиттенферваль- теру Клеопину и штейгеру саксонцу Георгию, готорые мне даны были для лутчаго к произведению тамошних медных руд по ука­зу из государственной Берг-коллегии. И оной Клеопин, смотря на доброту тамо нами сысканных руд, представил господину генерал-лейтенанту и кавалеру де Геннину... И оная руда выше Семи Палатной крепости по Иртышу действительна в плавке происходит. Берется от тех мест на мои заводы для плавки хотя и привожена, только за малолюдством и за дальностью возкой руды оставлены...»

Казалось бы, уже решена судьба двух новых заводов в Сиби­ри: один недалеко от Тары на притоке Иртыша речке Зимовой и второй — на речке Бобровке в Приобье.

Почему на Зимовой? Прежде всего — руду сюда удобно сплавлять по Иртышу. Однако же не это главное. Разведчики убедились — по берегам Зимовой лесу для плавки руд несметно! Стало быть, перебоя с выжиганием угля не будет.

Мне доводилось дважды подниматься вверх по Иртышу от Тобольска до Омска и воочию убедиться — лесу делового на низ­ком пойменном берегу и по сей день в преизбытке. Залежалые штабеля, судя по облезшей коре, без видимого разумения нава­лены там и сям. Где-то лес просто сдвинут бульдозерами в ер­шистые кучи. И картина эта видна почти непрерывно от самого Абалака под Тобольском до бывшей станицы Железинской под Омском.

Мы богаты до безобразия, и обретется ли образ отношения к богатству — Бог весть...

Но вернемся на Бобровку. Лес здесь тоже в избытке. Вали его с корня, кряжуй и ставь в угольные кучи.

Река, способная крутить водоналивные колеса, — вот она. И в половодье Бобровка даже буянит — вода дурной силы ка­ждогодно меняет очертания берегов. Член Томского и Кузнец­кого горного начальства Константин Гордеев уже прикидыва­ет: сколько людей занять на перевозке руд, сколько работных людей поставить на выжигание угля и вообще — сколько при­писных крестьян переселить на правобережье Оби к устью избранной из прочих речушки. И пора уже плотину начинать строительством.

Но из Екатеринбурга приходит Гордееву письмо: «...преж­ний плотинный мастер в прошлых годех умре...» Это крепкая препона в деле. Плотинный мастер для основания завода — клю­чик главный. Без него завод в движение не приведешь.

Пока Гордеев мыкал горе и писал письма в Берг-коллегию, наступил 1736 год. Шепоток Бирона на ушко императрице, раз­умеется, по просьбе Демидова, сработал — заводы на Алтае Демидову возвращены. Но свободного плотинного мастера у заводчика нет даже на Урале. Однако же Акинфию известно — горная контора, а по-тогдашнему Екатеринбургский Бергамт, направила на красноярские заводы весьма опытного плотинщика Латникова! Опуская подробности, скажу лишь главное — по­чтово-письменная борьба за Латникова у Демидова заняла два года. Матерый заводчик и многоходовку придумал — на Красно­ярские заводы надо перевести плотинщика из Якутска, а туда он пошлет своих мастеров. Но Бобровский завод должен ставить Латников. Добился такого решения дальновидный заводчик. Он знал правила придворных игр и ходы в Берг-коллегию уже все изведал, научился ладошки чиновные серебрить. Прицел был, казалось бы, верный — Бобровка! Но это только до 1739 года. Он и с авторитетным заводоустроителем советуется, Федору Голо­вину пишет: «Не лутчея ли способность может быть к постройке завода на речке Бобровке?» Посланцы Демидова на эту речку сообщили хозяину — завод удобно ставить в пяти верстах от ус­тья. Руда туда пойдет сухим путем до судоходного Чарыша, а да­лее Обью. От места добычи руды до будущего завода всего-то две с половиной сотни верст. А ведь еще и через Обь придется руду плавить... Этого разведчики не учитывали.

И вот мы подходим к моменту в истории Барнаула решитель­ному. Осмелюсь предположить, что появление на Алтае плотин­ного мастера Романа Латникова сыграло роль определяющую.

Латников Роман был плотинщиком тонкого помола. Он ос­мотрел выбранный на Бобровке береговой створ, обошел не­однократно контур возможного пруда. Низкоберегая Бобровка лежала в скудной по глубине долине. Плотинщик спустился по Оби на два десятка верст — до устья реки Барнаул и провел на ее берегах рекогносцировку. Изучив пристально окрестность, представитель заводчика уральского развел руками: «Бобровку и Барнаул на одну доску не поставишь. Здесь плотина правым плечом упрется в крутой откос. Глянь — какая высота у него за­пасливая — саженей тридцать, не менее. А левое крыло плотины в подсыпанный берег упрется. Хоть и длинновато выйдет — бо­лее ста саженей, ну, да и это одолимо — есть из чего отсыпать тело плотины. Я огляделся — вся гора правобережная обская сплошь из суглинка. Грунт для плотины — одно добро!»

Грамотно и практично размышлял плотинщик, ибо несколь­кими годами раньше Ван де Геннин в своем руководстве по строительству заводов утверждал: «Между ларем и вешняком (прорези в плотине для пропуска воды. — А. Р.) надлежит сделать отсыпь из доброй глины в реку подале, и тое глину надлежит убивать крепко токмарями, понеже вся сила в крепости плоти­ны состоит в доброй отсыпи перед плотиной...»

И не последнее обстоятельство — не надо будет руду через Обь возить. Сообщив о своем решении Демидову, Роман Латни­ков переместил все работы на реку Барнаул. До хозяина весть о перемене места дошла уже после того, как в сентябре под рас­поряжением колыванского заводского мастера Ивана Осипова вслед за расчисткой площадки от тальника приписной народ и колыванские мастера начали вколачивать чугунной бабой первые сваи в створ плотины. Плотники рубили из барнауль­ской сосны квадратные свинки, которым надлежало стать по бокам ларешной и вешняковой прорези. На будущий год свинки будут набиты глиной — вода не размоет ее в те дни, когда будет направлена в рабочую прорезь и закрутит колеса водоналивные.

Это и было началом будущего горного города Барнаула. Иногда его начало связывают с наличием будто бы близ устья речушки некоей деревеньки Барнаульской, основанной якобы в 1730 году. На Алтае немало деревень, построенных и до этой даты, но городами они не стали.

Завод Барнаульский, начатый в 1739 году, и явился тем се­мечком русской промышленности, из которого и возрос ствол европейско-русской культуры на Алтае. И зарождением своим он всецело обязан устремлениям Акинфия Демидова и умному исполнителю его замысла Роману Латникову.

Позволю себе еще одно небольшое отступление от основ­ной темы. Барнаульский сереброплавильный — это ядро города.

Есть еще весьма укоренившееся ответвление от основного мифа. Историки различных степеней учености и компетентно­сти дружно утвердились в одном — Демидов на Алтае никогда не был! А делами здесь распоряжались его приказчики-старо­обрядцы, в частности — Родион Набатов и немецкие мастера-на­емники. Но и до нас на Алтае жили люди, проявляющие живой интерес к Демидову. Горный инженер В.И. Рожков в 1891 году опубликовал в «Горном журнале» статью с названием недву­смысленным «Акинфий Никитич Демидов на своих Колывано-Воскресенских заводах». Подчеркну — Рожков на сто лет ближе к событиям, чем мы, сегодняшние любознатцы. В чем основа утверждения Рожкова? На Алтай приезжала не одна комиссия из горного ведомства, и все по поручению царствующих особ. В 1732 году на предмет тайной выплавки серебра Колыванский завод ревизовал горный советник Вицент Райзер. И в отчете до­просном по итогам ревизии Демидов обмолвился: «...когда был на заводе советник Райзер — и мы там были...» Рожков это цити­рует. Но через несколько лет (это 1744 год, когда Демидова уже вызвали в Сенат) он ничтоже сумняшеся заявляет: «...он ничего (о Колывани. — А. Р.) показать не может, понеже он на своих Ко- лывано-Воскресенских заводах никогда не был»! Полный пово­рот от слов 1732 года. Противоречие это разрешимо: Демидов, узнав о находках серебра на Алтае, не мог усидеть дома. Россия все еще не имеет своего валютного металла — Нерчинские руд­ники слабы. А утвердившись, что серебро на Алтае есть, Акин- фий Никитич в высоких кругах разыгрывает другую версию — он в Колывани не был, а что там вытворяют его приказчики — Бог весть. Медь оттуда везут в Невьянск, а про серебро... про сере­бро, может, немецкие плавильщики ведают... Так и тянулось это недоумение до 1747 года, пока на Алтай не приехал бригадир Беэр — по итогам комиссии демидовские владенья перешли под руку Кабинета Императорского двора.

Акинфий умер двумя годами раньше на пути в Невьянск из Тулы. Смерть застала его в мае 1745 года на устье Камы. Но в свою родовую усыпальницу в Туле он попал только через пол­года. Все эти месяцы тело его находилось в леднике — некому его было вывозить, поскольку вдова заводчика вела, судя по ее переписке с бригадиром Беэром, затяжную войну за наследст­во со своим старшим сыном Прокофием. И, чтобы уж докончить судьбу праха А.Н. Демидова и его сородичей, напомню — в 1930 году родовую усыпальницу в тульском храме Николы Зарецкого перетряхнули археологи в кожанках: чекисты искали в гробах золото — очень его не хватало молодой республике. Не нашли, но прах осквернили.

Однако же с погребением Демидова и его прахом я чуток поторопился. В те годы, когда сыновья, дочери и вдова делили наследство, бригадир Беэр сводил в одну ведомость рудное на­следство Акинфия Никитича. Золото-серебро-медно-свинцово-цинковых рудных проявлений на Алтае оказалось более вось­мидесяти. Это только в системе рек Алей, Чарыш. Прибавим к этому систему Убы, Ульбы и Бухтармы. Там Демидов успел всего лишь начать устройство Шульбинского завода. А Колыванский — это первенец! — на реке Белой и Барнаульский уже продуктивно коптят алтайское небо.

Сюда, на Барнаульский, вереницами тянутся повозки летом и караваны санные с рудой из всех рудников злато-серебряной и медной провинции. Барнаул — центр промышленности Алтай­ского округа. В столицу империи уходят первые серебряные караваны. Поразительная подробность: такой долгий путь — до Петербурга 4519 верст, а караван с серебром охраняют всего-то пять-шесть солдат и один офицер. И за всю историю шествия тех караванов, а это с 1747 по 1897 год, ни единого грабежа. Даже попыток не было. Сегодня так злато-серебро не перевозят.

Пора назвать имена тех, кто открыл те восемьдесят рудных точек, что принял в свое веденье бригадир Беэр. Вот они: штей­геры Клюге, Чупоршнев, Рейдер, Репсорон, бергайеры Карамы- шев, Бархатов, маркшейдер Герих. Но особо «счастие послужило» рудоискателю Федору Лелеснову в 1742 году — четыре рудника заложили по его находкам. На открытых штейгером Райзером точках в 1771 году последовала закладка рудников Мурзинского 1-го и 2-го. И остаток XVIII столетия казна царская снимала здесь золотую пенку, не больно-то углубляясь. Но место это оказалось столь щедрым на золото, что и XXI веку хватило — сейчас там бе­рет свою квоту золота москвич Бурлингас, действуя методами кислотного выщелачивания.

...Генерал-майор Беэр недолго правил делами рудными и за­водскими. Он скоропостижно скончался от горячки 21 июля 1751 года. В правление Андрея Венедикта Беэра — одного из лучших горных инженеров России тех лет — на Колывано-Воскресенских заводах выплавлено серебра 694 пуда 23 фунта и 55 золотников. Добавьте и золото, поскольку алтайская руда — это электрум — природный сплав двух драгметаллов. Золота в те годы получили 15 пудов 12 фунтов 68 золотников. Хорош прива­рок к имперскому столу. И не надо забывать, что до этой поры Россия почти не добывала валютного металла. Нерчинск плохо кормил валютный двор страны. Его насытил Алтай.

Александр Родионов


 
Поиск Искомое.ru

Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: "Русская беседа"