На первую страницу сервера "Русское Воскресение"
Разделы обозрения:

Колонка комментатора

Информация

Статьи

Интервью

Правило веры
Православное миросозерцание

Богословие, святоотеческое наследие

Подвижники благочестия

Галерея
Виктор ГРИЦЮК

Георгий КОЛОСОВ

Православное воинство
Дух воинский

Публицистика

Церковь и армия

Библиотека

Национальная идея

Лица России

Родная школа

История

Экономика и промышленность
Библиотека промышленно- экономических знаний

Русская Голгофа
Мученики и исповедники

Тайна беззакония

Славянское братство

Православная ойкумена
Мир Православия

Литературная страница
Проза
, Поэзия, Критика,
Библиотека
, Раритет

Архитектура

Православные обители


Проекты портала:

Русская ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
Становление

Государствоустроение

Либеральная смута

Правосознание

Возрождение

Союз писателей России
Новости, объявления

Проза

Поэзия

Вести с мест

Рассылка
Почтовая рассылка портала

Песни русского воскресения
Музыка

Поэзия

Храмы
Святой Руси

Фотогалерея

Патриарх
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Игорь Шафаревич
Персональная страница

Валерий Ганичев
Персональная страница

Владимир Солоухин
Страница памяти

Вадим Кожинов
Страница памяти

Иконы
Преподобного
Андрея Рублева


Дружественные проекты:

Христианство.Ру
каталог православных ресурсов

Русская беседа
Православный форум


Подписка на рассылку
Русское Воскресение
(обновления сервера, избранные материалы, информация)



Расширенный поиск

Портал
"Русское Воскресение"



Искомое.Ру. Полнотекстовая православная поисковая система
Каталог Православное Христианство.Ру

Славянское братство  
Версия для печати

Философ на руинах Вавилона

Страницы жития Святого равноапостольного Кирилла

В Кирилло-Мефодиевском наследии миссия младшего из солунских братьев в Арабский халифат часто обходится молчанием или ставится под знак вопроса. Лишь некоторые исследователи обращаются к соответствующим страницам "Жития Константина-Кирилла". Но комментируют их достаточно бегло, может быть, исходя из того, что это событие не имело отношения к деятельности братьев в славянской среде. Поэтому в обширнейшей Кирилло-Мефодиане можно насчитать совсем немного работ биографического или исторического содержания, где предпринимались попытки хоть что-то добавить к изначальному агиографическому сообщению.

Сравнительная немногословность этого житийного текста, излагающего подробности "Багдадской миссии" Философа, вроде бы заставляет предположить, что и сам он не придавал особого значения той ранней поездке на Восток и не часто о ней вспоминал в разговорах с Мефодием и учениками, так что и они немногое запомнили для пересказа в ЖК.

По крайней мере, из жития следует, что Философу на ту пору было 24 года И, значит, поскольку в год смерти, 869-й, ему исполнилось 42, то поручение отправиться в Багдад он получил в 850-м либо 851-м. К этой дате, впрочем, не нужно привыкать - она не вполне надежна, как сейчас убедимся.

Поручение исходило от самого цесаря - двенадцатилетнего византийского императора Михаила III. Он вызвал к себе Константина и предложил ему участвовать в диспуте, который затеяли заочно "скверные агаряне против нашей веры". Сам ли царствующий отрок излагал просьбу? говорил ли за него кто из придворных? В любом случае, Константин отнесся к поручению с пониманием и готовность наилучшим образом его исполнить.

Споры на вероисповедные темы между византийцами и мусульманскими полемистами имели место и раньше. Но то было в более подходящие времена, располагающие к словесным браням. А как раз на сию пору между двумя империями велась самая настоящая война.

Перемирие наступило лишь в 855-856 годах.

Кто из исследователей больше доверяет автору ЖК, указывающему точный возраст Константина в год путешествия, кто - текстам тогдашних хронографов, а нам остается лишь поглядывать в оба. Если бы хоть в каком-то из византийских исторических источников было упоминание о поездке Философа! Нет же. Отсюда, кстати, и осторожность тех авторов, которые вообще скептически отнеслись к "Арабскому" сюжету жития.

Но мы не можем себе позволить такую гиперкритическую роскошь. "Житие Константина-Кирилла" как было, так и останется для нас документом надежным, пусть иногда и скуповатым на детали.

По крайней мере, те, что приводятся здесь в связи с поездкой в столицу мусульманского мира, вполне убеждают своей достоверностью.

Начать с приглашения-вызова на диспут: "Как вы, христиане, полагая, что Бог един, снова делите его на три, говоря, что есть и отец, и сын, и дух святой?" Разве не чувствуется в этом почти насмешливом доводе молодая горячая напористость последователей Аллаха - единого, единственного? Как это византийцы, обращая свой взор к Богу, считать не научились? Разве не многобожники они?

С напористостью, но еще более агрессивной, столкнулся Философ и по прибытии на место. В столице халифата, как он знал, живет довольно много христиан, осевших здесь в разные времена: кто в плен попал когда-то, кто поселился недавно, бежав от иконоборческих властей. Были среди них художники, зодчие, искусные ремесленники, педагоги. Показывая на их жилища, провожатые спрашивали у гостя: разумеет ли он, что за кривляющиеся существа изображены на входных дверях? "Вижу изображения демонов,- отвечал Философ,- и думаю, что внутри здесь живут христиане. Демоны не могут с ними ужиться и выскакивают наружу. А где нет этих знаков снаружи, с теми демоны пребывают внутри".

Дерзкая находчивость шутливого ответа должна была подсказать принимающей стороне, что молодой человек совсем не прост. Но это ведь только разминка. А хватит ли у него ума и выдержки, когда начнется настоящее испытание?

Оно началось за обедом. Константину были представлены участники словопрения - среди них люди сведущие в геометрии, астрономии, иных науках: и, между прочим, в богословских раздорах, будоражащих христианский мир.

- У нас в исламе всё цельно и нерушимо, а что у вас творится? - говорили ему с укоризной и едва ли не сострадая.- Божий пророк Мухаммед, принеся нам благую весть от Бога, обратил многих людей , и все мы держимся его закона, ни в чем не нарушая его. Вы же, когда соблюдаете закон Христа, вашего пророка, то исполняете его так, как угодно каждому из вас: один - так, другой - иначе.

Разумеется, Философ сразу понял, куда метит упрек. Ереси! Обилие ересей и ересиархов, - вот что без труда подмечает в жизни христианской сторонний насмешливый глаз. Незадолго до поездки он и сам ведь участвовал в полемике с видным иконоборцем, бывшим патриархом Иоанном Грамматиком, отстаивая великий и спасительный, идущий от самого Сына Человеческого завет иконопочитания.

Он так теперь ответил: "Бог наш - как морская глубина, и пророк говорит о нем: "Род его кто изъяснит?.." И ради поисков Его многие сходят в ту глубину и сильные разумом с Его помощью, обретя богатство духовное, переплывают и возвращаются, а слабые, как те, кто пытаются переплыть на гнилых кораблях, одни тонут, а другие с трудом едва спасаются, погружаемые немощной ленью. Ваше же море - и узко, и удобно, и каждый может его перескочить, малый и великий. Нет в этом море ничего сверх обычной людской меры, а лишь то, что все могут делать. Ничего-то Мухаммед вам не запретил. А если не сдержал он вашего гнева, желаний ваших, то в какую пропасть ввергает вас? Мыслящий уразумеет. Христос же не так, но верой и делами научает человека. Ведь Он, Создатель всего, сотворил человека посредине между зверями и ангелами, отделил его речью и разумом от зверья, а гневом и желаниями от ангелов. И кто к какому началу приближается, звериному или ангельскому, тот становится сопричастником высшему или низшему."

Да-да, именно так! Христос не приглашает человека на все готовое, не потворствует человеку, но ждет от него усилия. Он не потатчик ни гневу нашему, ни вожделениям. Он не льстец человеку. И вы тут от меня лести не ждите.

И теперь они, конечно, вспомнили о Троице. Припасли, значит, на случай, если сразу у них не будет получаться быстрого и очевидного перевеса. "Как же это вы,- спросили, - хотя Бог один, прославляете Его в трех? Отцом называете и сыном, и духом. Если уж вы так говорите, так и жену ему дайте, и пусть от него многие боги расплодятся".

Святая, неприступная, тайнозримая Троица, сколько же внешние люди вышучивали тебя, вплоть до зубоскальства, в том числе и эти, разумеющие геометрию, движение планет и созвездий!

"Не говорите такой нелепой хулы!- остановил он остроумцев.- Да, мы научены отцами церкви, пророками и учителями прославлять Троицу, ибо Отец и Слово и Дух - три ипостаси в едином существе. Слово же воплотилось в Деве и родилось ради нашего спасения. Не о том ли и пророк ваш Мухаммед свидетельствует, когда пишет: "Послали мы дух наш к деве, ибо хотели, чтоб родила".

Его ссылка на слова Мухаммеда, да еще и прямая цитата из Корана, похоже, заставили их стушеваться. Но не надолго.

"Если Христос - ваш бог, почему не делаете, как он велит? - был очередной вопрос. - Ведь написано в евангельских книгах: "Молитесь за врагов, добро делайте ненавидящим и гонящим вас и щеку подставляйте бьющим". Вы же острите оружие против тех, кто делает вам такое".

Знай, мол, и мы ваши книги листаем.

Листать-то листают, но не во все вчитываются. Он ответил вопросом на вопрос: "Если есть в законе две заповеди, кто по-настоящему исполняет закон,- тот, кто соблюдает одну, или, кто - обе?"

Что было еще им ответить? "Да, тот, кто соблюдает обе".

"Бог сказал,- продолжил Философ: "Молитесь за обижающих вас". Но Он же сказал: "В этой жизни никто не может явить большей любви, чем положивший душу свою за друзей своих". Ради друзей своих мы и исполняем эту вторую заповедь, чтобы с пленением тела и душа их в плен не попала".

 

Обед и диспут на этом не прервались. Но последние слова Константина, сказанные о пленных, требуют напомнить еще об одной цели его пребывания в Багдаде.

Как и во все другие времена, установление мира (или перемирия) между враждующими сторонами требовало немедленно позаботиться о судьбе пленных -об их выкупе или взаимообмене. Так было и тогда, о чем в своей хронике сообщает арабский автор Абу-Джафар Табари, современник солунских братьев. Табари, правда, не упоминает Философа, описывая обмен пленными, произведенный во время перемирия 855-856 годов. Константин и не занимался непосредственно соответствующими переговорами. Для этого в составе византийской миссии имелись более сведущие люди. ЖК упоминает главного из них - чиновника высокого ранга (асикрета) по имени Георгий.

Процедура обмена пленными производилась примерно на середине расстояния между Константинополем и Багдадом, в малоазиатской феме Киликия, на берегах пограничной реки Ламус. Возможно, асикрет Георгий дальше Ламуса со своими подчиненными и не отправился. Но не исключено, что миссия прибыла в арабскую столицу в полном составе (50 вельмож, по хронике Табари).

Хотя в ЖК говорится, что Георгий был в подчинении у Философа ("приставили же к нему асикрета Георгия"), молодой богослов не мог не понимать, что главное в поездке - именно судьба пленных христиан, а не вероисповедное состязание. Последнее как бы входило в обряд перемирия, составляло его этикетную часть. Диспут был, что называется, на десерт. Наиболее сложные задачи их здешнего пребывания - решались вовсе не в этих богато обставленных покоях, где словесный яд скрывают за мягкими мановениями рук и сладкими улыбками.

Но разве и он не стоял здесь, как мог, за томящихся в неволе друзей своих? З а д р у г и с в о я,- как переведет потом на славянский слова Христа из Евангелия от Иоанна.

 

Да, противники его, не мог не заметить Философ, умеют цепляться за слова и смыслы, толковать их, как им выгодней. Вот и теперь они мгновенно обыграли, это евангельское "за друзей своих". "Христос дань давал за себя и за д р у г и х. Что же вы не делаете того, что он делал? Если уж защищаете себя, почему не даете дань великому и сильному измаильскому народу за родных своих и друзей? Ведь мало же просим, лишь один золотой с человека, и пока стоит земля, сохраним мир между собою".

Эта подробность житийного рассказа помогает заглянуть в чисто меркантильное подспудье переговоров о выкупе пленных. Более того, тут просматриваются и самые веские причины тогдашнего противостояния двух империй. Халифат видел себя стороной побеждающей, уже победившей, а, значит, Византию - готовым данником: "ведь мало же просим" за вечный-то мир!

Философ снова воспользовался притчей. Но снова облек иносказание в броню старой эллинской логики. Коли уж они Аристотеля штудируют, поймут и не спутаются в ответе. "Если кто хочет идти по стопам своего учителя, не сбиваясь, а встречный совратит его с пути, друг ему этот встречный или враг?" - "Враг". - "А когда Христос дань давал, чья власть была: измаильтян или Рима?" - Ответили: "Рима".- "Тогда за что же нас порицать? Ромеям все даем дань".

Право, ведь не багдадскому же "кесарю" завещал Христос отдавать "кесарево"? И опять за шутливым выводом была непререкаемая, даже подкупающая твердость, ясное знание своего предмета.

Они еще и еще со своими словесными шпильками подступались к молодому гостю. Испытывали его во всех ведомых им искусствах, дисциплинах и их тонкостях. Но наконец - вздохом восхищения, приправленного завистью, - прозвучало: "Как? Откуда ты все это знаешь?"

Он и тут предпочел шутливую, хотя и дерзкую, притчу, ибо извитие словес особо ценит восточный слух: "Некий человек зачерпнул воды в море и носил ее в мешке. "Видите ли воду, какой нет ни у кого, кроме меня?" - горделиво спрашивал он у прохожих. Но пришел один муж с берега морского и сказал ему: "Не безумен ли ты, коли хвастаешь вонючим мешком? У нас этого добра целое море". Не так ли и вы поступаете? Ведь все искусства от нас вышли."

Да, он, пожалуй, чересчур резок в общении с ними. Слишком упорно подчеркивает, что они во всем - и в вере, и в науках - новички и подражатели Но разве сами они не подтверждают на каждом шагу, что учатся чужой мудрости? И у персов учатся, и у евреев, и у старых мудрецов Индии, но чаще всего все же у греков. Переводят и штудируют Платона, Аристотеля, Птоломея, даже неоплатоников, а заносятся так, будто сами все эти знания подарили соседям.

Как ни смягчал свои выводы иносказаниями, довелось напоследок Философу познакомиться с еще одним "аргументом" хозяев. Однажды то ли в питье, то ли в еду была ему подложена отрава. Происшествие настолько, так сказать, классическое, во все времена и у всех народов распространенное, заштампованное, что для некоторых комментаторов ЖК оно даже стало доводом в пользу неправдоподобности всего рассказа об Арабской миссии.

Камнем преткновения для таких комментаторов могло послужить и то, что автор ЖК говорит о покушении на жизнь Константина-Философа предельно кратко, к тому же именно как о чуде...": совсем впали в свою злобу и дали ему пить яд. Но Бог милостивый, сказавший "И если что смертоносное выпьете, ничто не повредит вам" - избавил его от этого и здорового возвратил его снова в свою страну".

 

Возвратимся и мы вместе с Константином. Но возвратимся к той обстановке, к тем минутам, когда он впервые услышал от императора-отрока или его приближенных о предстоящей ему миссии...

Арабский халифат?.. Багдад?.. Господи! Да ему же предстоит встреча со священной первобиблейской землей! С той самой землей, где Творец устроил некогда рай, заселив его птицами и зверями, украсив плодовыми рощами, реками и родниками, дав обиталище отцу и матери всех человеков... И это та самая земля, что была покарана волнами всемирного потопа, когда расплодились на ней поколения грешников. На ней строил свой ковчег Ной и там же заповедал первые уделы трем сыновьям - Симу, Хаму, Иафету... И там же их потомки, еще разумевшие друг друга с полуслова, затеяли творение немыслимого столпа - выше облак. И Господь покарал их за ту стройку, разучив разуметь друг друга, так что заговорили вдруг на семидесяти двух языках, и единый народ стал я з ы к а м и.

 

Житие не воспроизводит эти раздумья Константина перед дорогой в края, описанные на первых же страницах библейской книги "Бытие". Зачем останавливаться на том, что со школьных лет известно каждому? Рай, преступление Каина, спасение Ноя, гордыня вавилонян... И как часто Вавилон и дальше будет мелькать на страницах Библии, а затем и в "Истории" Геродота или в ксенофонтовой "Киропедии". Все эти реалии Древнего Востока были на слуху у образованного византийца.

Но одно дело - знание книжное или услышанное от бывалых людей. А перед Константином, засидевшимся в библиотечных закутах, теперь открывалась чудесная возможность увидеть живую плоть или хотя бы потрогать прах величайших событий священного прошлого.

Путь его проляжет через малоазийский полуостров, через пределы Вифинии и Галатии, мимо причудливых скал и горок обожженной солнцем, высушенной ветрами Каппадокии. В этих огнедышащих долинах шествовали первые апостолы. Имена этих маленьких городков прославили своим рождением и трудами великие отцы и учителя церкви. По этим кривым белесым улочкам шелестели подошвы их сандалий. В отдохновенном полумраке крошечных, почти в рост человечий, храмиков, вырытых в податливом песчанике, сочинялись страницы "Шестоднева", композиции литургического действа, комментарии к апостольским посланиям...

В полупустынных городишках и деревнях Каппадокии пришелец чувствует себя так, будто вместе с сырыми горшками скудельника попал в кусающий зной гончарной печи. Кажется, кипящее олово вливается вместо воздуха в грудь. Что создал Господь прежде - жар или холод ? Пусть помудрят над этим мудрецы, бьющиеся за первенство того или другого. Отходя ко сну, прислушиваясь к сочному бульканью и щёлку чудом уцелевшего соловья, Каппадокия подсказывает: и жар, и холод сразу принес Творец - в единый миг озарения. И из одного источника.

Как из одного источника и сразу, одновременно, даны человеку согласные и гласные звуки. Гласные текут ручьями между камней согласных. От согласных исходят звон, свист, визг, шелест, мык и шум, гул и горячее шипение. Гласные мягко омывают, остужают их каменное упрямство, смиряют скрип и скрежет. Несогласных превращают в согласных. Ловко минуя или с трудом протискиваясь сквозь камни человеческого рта, одолевая упрямство губ, гласные выходят на волю мудрой усталостью осмысленной речи.

Правда, осмысленность ее - только для своих. Постороннему слуху она чужда, даже враждебна. Чужак, глядя на тебя, недоумевает: неужели в твоей речи есть смысл? Если и есть, то, наверняка, самый глупый. Глядя друг на друга, ты и чужак, должно быть, переполнены тем самым вавилонским изумлением, которым были покараны зарвавшиеся строители столпа: что это за безумцы стоят передо мной и о чем это они лепечут?

Константин знал, что Багдад построен не на месте древней ассирийской столицы, а на каком-то, пусть и небольшом, расстоянии от вавилонских руин, оставленных людьми на попечение солнца и ветров. Будет ли у него возможность осмотреть эти руины?

Отличаются ли они чем-нибудь от многочисленных руин древних людских обиталищ, мимо которых двигалась их миссия? Оставленные города заботливо укутаны песком, чтобы не ранить прохожего отчаянием своих обломков. Везде одно и то же неустанное попечение земли умолчать о человеческих неудачах.

Но что все же значит тот заоблачный столп на пути людского рода?.. Когда изучал латынь в Константинополе или когда еще в детстве вслушивался в говор окрестных македонских славян, или когда пытался уразуметь проезжих римлян, сильно подзабывших и огрубивших свою старую латынь, то и дело осеняла догадка, будто мурашки вдруг обсыпали кожу: да, говорящие на разных, чужих друг другу языках, - греки, римляне, славяне,- все они, однако, знают и помнят о себе такое, что эта их чужесть вдруг оказывается как бы и не вполне настоящей. И эта странная память заставляет их то и дело навострять ухо, делать удивленные глаза, смущенно ухмыляться. Как если бы осенило их всех волнующее и радующее подозрение, что все - от одной матери, только она, бедняжка, постеснялась в этом сознаться.

То есть, получается, что и по нынешнему состоянию разных языков, даже ничего-ничего не помня о Вавилонском столпе, можно догадаться: да , была, искони существовала общая всем речь, и остаточки ее, осколочки, лоскуты и черепки до сих пор посверкивают, пестрят, туманятся и перемигиваются в речениях расподобленных народов...

После подъемов на лесистые горные перевалы, где отдыхали от каппадокийского тяжеловесного зноя, был спуск на киликийскую пограничную равнину, и Константин по-новому волновался: впереди, у приморской дымчатой бирюзы стоит родной город апостола Павла - Тарс.

Он знал - по "Деяниям апостолов", что Павел не был сподоблен Сошествия Святого Духа. В те дни, когда первые ученики Христа вдруг чудесным образом заговорили на разных языках, Павел еще был Савлом - ревностным иудеем, беспощадным гонителем христианских общин, сущим извергом, как сам себя после назвал. Еще не прозвучала над ним, мгновенно ослепшим, грозная укоризна с небес: "Савле, Савле, почто мя гониши?

Но и когда Павел, преображенный Господом из Савла, вошел в апостольский круг, когда наяву услышал, как глаголют на языках люди, их никогда не учившие, он в своих посланиях не вполне поощрял этих говорений. "Благодарю Бога моего; я более всех вас говорю языками. Но в церкви хочу лучше пять слов сказать умом моим, чтобы других наставить, нежели тьму слов на н е з н а к о м о м языке".

Разве не по заслугам называют Павла "апостолом языков"? Он первый завещал проповедовать среди язычников на и х языках, чтобы легко, без помех наставлялись в вере. Но это - лишь начаток Павлова назидания. Что проку знать разные языки, непринужденно объясняться на них с чужестранцами, если за этим общением не стоит любовь? Посмотрите,- будут дивиться вокруг,- как он умен, какой у него великолепный дар! Но Павел вздыхает сокрушенно: "Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я медь звенящая или кимвал звучащий". Я пустозвон, краснобай, болтун, бездушная струна.

Павел, кажется, нигде не помянул ни словом Вавилонскую башню. Но вместе с остальными апостолами он жизнь свою полагал за то, чтобы силою божественной любви вернуть народам разумение друг друга во Христе. И вот, как два знамения, два знака - один почти при начале людской истории, а другой при конце ветхозаветного человечества - стоят два эти события, окутанные божественной мглой: сокрушение башни, распад единого праязыка и сошествие на апостолов Духа Свята, поручение им проповеди на разных наречиях, во имя Того, который вернет когда-то людям един язык. "И проповедано будет сие Евангелие царствования по всей вселенной, во свидетельство всем народам; и тогда приидет конец".

 

Легче всего упрекнуть меня здесь в том, что я приписываю Философу те размышления, которые его вовсе и не навещали. Что налицо домысливание, подстать тому, с каким мы встречаемся в беллетристике. Что я внушаю солунским братьям то, чего они, по простоте своей, не спешили рассматривать. Меня же, в свою очередь, сильно озадачивает, почему в литературе о Кирилле и Мефодии никто никогда даже не упомянул о Вавилонском смешении языков, которое было для братьев не археологией, не историей, не библейским красивым иносказанием и даже не вехой в паломническом дневнике Философа, а живой проблемой. Похоже, что за таким умолчанием стоят все те же прогрессистские амбиции современной науки, ее уверенность, что история движется от простого и примитивного к сложному и более совершенному.

Если придирчивей присмотреться к себе, то выясниться, что этот высокомерный ход рассуждений свойствен почти каждому из нас: мы видим прошлое в прямой перспективе сокращающихся величин и проблем. Мы постоянно подпитываем чувство собственного достоинства, упрощая и опримитивляя то, что было до нас. И чем оно дальше от нас, тем непринужденней мы его скукоживаем.

Откроем любую экциклопедическую статью о Кирилле и Мефодии, - везде одно и то же: они создали славянскую азбуку и создали славянскую письменность, то есть перевели некоторые книги религиозного содержания на славянский язык.

Между тем, единого славянского языка в IX веке не существовало.Братьям предстояло поэтому нечто совсем иное: надо было создать для славянского мира единый литературный язык. Даже в окрестностях Фессалоник (по-славянски Солунь), города, в котором родились братья, славянские племена тогдашней Македонии говорили на разных славянских наречиях, хотя и понимали друг друга легче, чем, к примеру, сегодняшние македонские славяне понимают болгар, а болгары сербов. Чем ближе солунские братья знакомились со славянами разных земель и государств, тем отчетливей различали многодиалектность тогдашнего славянского мира.

Жития Кирилла и Мефодия не оставили нам высказываний братьев на этот счет. Не оставили таких высказываний и их ученики. И ученики учеников. Но чтобы представить себе многодиалектность тогдашнего славянства и всю громадность и рискованность задачи, которую решали братья, создавая литературный наддиалект, мы можем прибегнуть к исторической аналогии, (по времени, кажется, ближайшей к IX веку). Для этого надо вспомнить Данте, его трактат "О народном красноречии", написанный в первом десятилетии XIY столетия. Аналогия с Данте хороша тем, что, несмотря на, казалось бы, громадную историческую паузу, великий итальянец описывает, в сущности, такую же картину диалектной пестроты народного итальянского языка, с какой имели дело солунские братья, погружаясь в языковую стихию славянского мира. А кроме того Данте, как известно, один из трех создателей итальянского литературного языка, volgare, то есть, перед нами писатель с таким же законодательным авторитетом, каким за полтысячи лет до него обладали Кирилл и Мефодий.

Естественно, что говоря о причинах языковых чересполосиц на карте современной ему Европы, Данте вперяет свой взор на Восток: "Итак, в упорстве сердца своего возомнил нераскаянный человек, по наущению великана Немврода, превзойти не только природу, но и самого зиждителя - Бога - и начал воздвигать на земле Сеннаар, названную впоследствии Вавилон, то есть смешение, башню, в надежде достигнуть неба и, вознамерившись, невежда, не сравняться, но превзойти своего Творца... И вот весь почти род человеческий сошелся на нечестивое дело: те отдавали приказания, те делали чертежи, те возводили стены, те выравнивали их по линейкам, те выглаживали штукатурку, те ломали камни, те по морю, те по земле с трудом их волочили, а те занимались всяческими другими работами, когда были приведены ударом с неба в такое смешение, что все, говорившие при работе на одном и том же языке, заговорили на множестве разнородных языков, работу прекратили и больше уже не могли столковаться".

Еще современник солунских братьев, византийский историк Георгий Амартол, описывая всемирные последствия вавилонской катастрофы, назвал три большие языковые группы, расселившиеся по континентам - наследников Сима, Хама и Иафета. К иафетическим народам византиец, а вслед за ним и авторы нашей "Повести временных лет" отнесли языки, расселившиеся в Европе.

Данте с достаточно высоким для своего времени лингвистическим тактом выделяет на европейской карте греческую, романскую (итальянцы, французы, испанцы) и северную, (наспех зачисляя в нее и славян), языковые зоны. Но уж, конечно, с великолепным знанием дела описывает он языковую мозаику собственно итальянских наречий и говоров. Это его лингвистическое описание хочется предварить очень живописным географическим:

"Итак, начнем с того, что Италия разделяется на две части - правую и левую. А на вопрос, где проходит черта раздела, мы кратко ответим, что по хребту Апеннина, с которого, точно с глиняного конька кровли, льется вода по противоположным желобам, струясь по длинным водостокам : с правой стороны идет сток в Тирренское море, а с левой спускается в Адриатическое (...) И на той, и на другой Стороне, и в областях, к ним прилегающих, языки людские отличны; так, язык сицилийский отличается от апулийского, апулийский от римского, римский от сполетского, а этот от тосканского, тосканский от генуэзского, генуэзский от сардинского, равно как калабрийский от анконского, этот от романьольского, романьольский от ломбардского, ломбардский от тревизского и венецианского, а этот от аквилейского и тот от истрийского. Мы думаем, никто из итальянцев не будет с нами в этом несогласен. Таким образом, одна только италия разнится, очевидно, по меньшей мере четырнадцатью наречиями. Кроме того и внутри всех этих наречий есть различия, как например, в Тоскане между сьенским и аретинским, в Ломбардии между феррарским и пьяченским; да в одном и том же городе мы обнаруживаем некоторое различие... Поэтому, если бы мы захотели подсчитать основные, второстепенные и третьестепенные различия между наречиями Италии, то и в этом крошечном закоулке мира пришлось бы дойти не то что до тысячи, но и до еще большего множества различий".

Поразительная картина, и ее мог создать только автор, наделенный поразительным лингвистическим слухом. Но что Италия, что XIY век! Даже в сегодняшней России, разутюженной вдоль и поперек теле-радио-газетным масскультом, можно было бы обнаружить не менее впечатляющую картину обилия чудом уцелевших народных говоров, за которыми стоит великолепное диалектное упрямство их носителей. Приедем в Белоруссию и увидим то же: рядом с литературным, законодательно вещаемым из центра, рядом с обильно звучащим русским (ага, руссификация!) спокойно живут диалекты.

Неужели же из этой современной сложности и пестроты можно заключить, что в эпоху Кирилла и Мефодия на громадных пространствах славянского мира существовал единый, простой как перст, славянский язык и для него лишь оставалось изобрести азбуку, чтобы тут же засесть за переводы книг? И неужели создатели единого общеславянского литературного языка ограничивали свою задачу лишь тем, чтобы затвориться в пределах одного какого-то диалекта (староболгарского, старомакедонского или староморавского)?

"Повесть временных лет", излагая события кануна крещения Руси, "В лето 6494 (986) рассказывает о приезде ко двору Владимира Киевского некоего "грека философа", который в пространной речи, обращенной к князю, тезисно изложил главные события библейской истории, начиная от ветхозаветных и завершая евангельскими. В русской науке существует допущение (его обосновал академик В.И.Ламанский и развил А.С.Львов), что на самом деле "Речь Философа" - произведение не одиннадцатого, а еще девятого века. Кто-то из авторов "Повести...", имея под рукой это древнее сочинение, счел удобным включить его в контекст "поисков веры", хотя изначально "Речь" была обращена к другому князю - Аскольду, во святом крещении Николаю.

То, первое, как его именуют, "Фотиево крещение" Руси пришлось как раз на пору славянских трудов Кирилла и Мефодия. Можно предположить, что перестановка "Речи" во времени извиняется неуспехом первоначального крещения, а произведению анонимного грека хотелось придать более достойное его содержанию место, Если "грек философ" и есть на самом деле наш Константин-Кирилл Философ, то это еще одно подтверждение того, что на прошлое нельзя смотреть в перспективе убывающих и упрощающихся величин.

Вот напоследок, (хотя можно было бы использовать и в качестве эпиграфа), короткое, но выразительное описание вавилонской катастрофы из "Речи Философа":

"И быша человеци мнози и единогласни, и реша друг ко другу: "Съзиждемъ столпъ до небесе". Начаша здати, и бе старешина Неврод, и рече Бог: "Се умножишася человеци и помысли их суетни". И сниде Бог и размеси языки на 70 и 2 языка..."

Юрий Лощиц


 
Ссылки по теме:
 

  • Юрий Лощиц. Философ на руинах Вавилона. Продолжение

  •  
    Поиск Искомое.ru

    Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: "Русская беседа"