На первую страницу сервера "Русское Воскресение"
Разделы обозрения:

Колонка комментатора

Информация

Статьи

Интервью

Правило веры
Православное миросозерцание

Богословие, святоотеческое наследие

Подвижники благочестия

Галерея
Виктор ГРИЦЮК

Георгий КОЛОСОВ

Православное воинство
Дух воинский

Публицистика

Церковь и армия

Библиотека

Национальная идея

Лица России

Родная школа

История

Экономика и промышленность
Библиотека промышленно- экономических знаний

Русская Голгофа
Мученики и исповедники

Тайна беззакония

Славянское братство

Православная ойкумена
Мир Православия

Литературная страница
Проза
, Поэзия, Критика,
Библиотека
, Раритет

Архитектура

Православные обители


Проекты портала:

Русская ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
Становление

Государствоустроение

Либеральная смута

Правосознание

Возрождение

Союз писателей России
Новости, объявления

Проза

Поэзия

Вести с мест

Рассылка
Почтовая рассылка портала

Песни русского воскресения
Музыка

Поэзия

Храмы
Святой Руси

Фотогалерея

Патриарх
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Игорь Шафаревич
Персональная страница

Валерий Ганичев
Персональная страница

Владимир Солоухин
Страница памяти

Вадим Кожинов
Страница памяти

Иконы
Преподобного
Андрея Рублева


Дружественные проекты:

Христианство.Ру
каталог православных ресурсов

Русская беседа
Православный форум


Подписка на рассылку
Русское Воскресение
(обновления сервера, избранные материалы, информация)



Расширенный поиск

Портал
"Русское Воскресение"



Искомое.Ру. Полнотекстовая православная поисковая система
Каталог Православное Христианство.Ру

Славянское братство  
Версия для печати

Трубачёв о Толстом

Вспоминая двух крупнейших русских славистов ХХ столетия

Прошедший 2013 год отмечен целым рядом памятных славянских дат: 1150-летие славянской миссии свв. Кирилла и Мефодия, XV Международный съезд славистов в Минске, 220-летие Яна Коллара, чешско-славянского будителя, автора эпохальной поэмы «Дочь Славы», 200-летие великого сербского поэта, митрополита и правителя Черногории Петра Петровича Негоша, 210 лет со дня рождения Ф.И. Тютчева и 130-летие кончины И.С. Тургенева, 120-летие крупнейшего сербского писателя ХХ в. Милоша Црнянского, 100-летие кончины русского учёного-слависта П.А. Кулаковского, 90 лет со дня рождения одного из выдающихся славистов современности академика Никиты Ильича Толстого…

А 26-28 ноября в Московском университете прошла конференция, посвященная 70-летию возобновления кафедры славянской филологии в МГУ.

Более четверти века отдал Никита Ильич Толстой преподаванию на филологическом факультете университета, он читал различные славистические курсы на кафедрах русского языка и славянской филологии, по которой в свое время, вскоре после войны он и проходил обучение, закончил болгарское отделение. В аспирантуре под руководством профессора С.Б. Бернштейна, одного из основателей новой славянской кафедры, он вплотную занялся церковнославянским, а сербский был вторым родным языком Толстого (он родился в Сербии); в дальнейшем он освоил все славянские языки, стал великолепным знатоком славянских культур, фольклора, основателем новой ветви славяноведения этнолингвистики, изучал историю славянских литературных языков… чего только не знал он о славянах! Жаль лишь, что имя Толстого (впрочем, как и имя Трубачева) не прозвучало на университетской конференции.

Помнится, в Сербии, в Белграде в год кончины Никиты Ильича (1996) состоялось многолюдное академическое заседание памяти учёного. Много говорилось на том собрании о научных заслугах академика Н.И. Толстого, среди выступавших был и академик Олег Николаевич Трубачёв, который поделился своими воспоминаниями об ушедшем соратнике и друге. Теперь уже нет их обоих – Трубачёва не стало в 2002 г., а воспоминания (расширенный вариант) были опубликованы в специальном научном журнале «Вопросы языкознания» (1997, № 2). Они представляют несомненный интерес и для широкого круга читателей, кроме того, это и встреча одновременно с двумя крупнейшими русскими славистами ХХ столетия, встреча, дополняющая любопытными штрихами портреты обоих учёных. Написанные живо и ярко, мемориальные страницы Трубачёва создают облик Н.И. Толстого, они охватывают период почти в сорок лет. Это было время взлёта славистических исследований в отечественной и мировой науке, период большого интереса к славянским культурам, языкам, литературам. Университеты готовили научные и переводческие кадры. Издательство «Прогресс-Радуга» год за годом выпускало переводы произведений славянских писателей и поэтов, выходили многочисленные научные работы по славянской проблематике, в 1974 г. начал издаваться «Этимологический словарь славянских языков», задуманный О.Н. Трубачевым еще на рубеже 50-60-х гг., в 1995 г. вышел первый том этнолингвистического словаря «Славянские древности» Н.И. Толстого (в 5 т. М., 1995-2012)… Сегодня, конечно, славянские исследования продолжаются, однако, всё с меньшей интенсивностью и активностью.

Изменения на политической карте мира, бурные процессы глобализации, увы, негативно сказались на состоянии Славянского мира, к сожалению, отмечается угасание интереса к славистике, в том числе и к русистике, не только за рубежом, но и в России.

Упал процент изучающих русский язык в мире, у нас же, снизилось количество изучающих славянские языки. Скажем, с уходом профессора К.К. Трофимовича (Львов; 90-летие его пришлось тоже на 2013 г.) практически сошли на нет исследования по сорабистике. Вместе с тем, съезд славистов показал определенный интерес, например, к белорусистике. И все же есть опасения, что реформа Российской академии наук существенно сократит отечественные славистические исследования. Да и сам Институт славяноведения сожмется до «трёх комнат на Волхонке, 14», как это было в начале 1950-х гг., в то самое время, с которого и начинаются воспоминания О.Н. Трубачёва о Толстом.

Тогда на заседании сектора славянского языкознания Трубачев впервые и увидел Толстого. «…молодой (30 лет), высокий, худощавый, задолго до появления своей толстовской бороды. Живые глаза, приветливый, склонный к контакту… расположенный к улыбке и шутке, – таким он запомнился, таким оставался всегда, до конца жизни». Первые впечатления оказались и прочными и верными. «Я и позднее не встречал, пожалуй, ни в ком столь располагающей, дружелюбной свободы человеческого общения, отзывчивости, готовности всегда и во всём помочь, – писал Олег Николаевич. – Остаётся добавить, что дам неизменно покоряла эта его красивая старомодная галантность, умение преклонить колено и поцеловать ручку и всё это непринуждённо, полушутливо, с тактом, всё – как положено настоящему, живому русскому cоmme il faut, с которым мы имели честь общаться в его лице».

«Знавшие Толстого, думаю, согласятся, что он обладал в выдающейся степени чувством самоиронии и что с годами эта черта в нём даже усилилась, – явный признак крупной личности и широкой натуры».

Мемуарист приводит несколько свидетельств этого качества Толстого, например, такое; «Преподнося дружески свою книгу 1988 г. “История и структура славянских литературных языков”, он как бы шутя обмолвился: “Можете, не читая, выбросить” (!). И эти озорные слова небрежно обронены о книге, за которой стоит более чем двадцатилетний опыт поисков по истории древнеславянского литературного языка… о книге, ломающей въевшиеся представления об однодиалектной базе литературных языков, более того – об ”искусственной” природе этих языков и расчищающей дорогу для концепции о междиалектности и наддиалектности литературных языков, иными словами, в теории литературных языков трудно назвать аспект более актуальный и подход более незаурядный». А когда вышел первый том словаря «Славянские древности», Толстой преподнес его Трубачеву с дорогой для него дарственной надписью: «”… от Никиты сей первый блин”. Но не комом вышел первый блин… перед нами не только фундаментальный, но и интердисциплинарный, выходящий за рамки языкознания в этнографию, этнологию, историю культуры словарь слов-понятий…» Рассказывая о взаимоотношениях с Толстым, Олег Николаевич, в частности, вспоминал и о последней с ним встрече. «Уже в канун нового, 1996 г., стало известно, что Толстого положили в больницу… настраивало все это невесело. Но в конце марта Толстой вдруг появился на годичном собрании нашего Отделения литературы и языка, и было это воспринято… как добрый знак. Он к тому времени сильно потерял в весе, но одновременно казался бодрым – не знаю, возможно, только казался. Я подошёл, мы обнялись по старой привычке, я ему что-то говорил о 22-м выпуске своего Словаря… а он – он говорил о настоящей мужской дружбе, для последней встречи… – слова самые главные». «Его знали и любили очень и очень многие, он был популярен и у нас, и в разных странах, в первую очередь, разумеется, в славянских. <…> Надо ли говорить о том, как его любили и привечали в родной ему Югославии…»

И Трубачев, и Толстой принимали участие почти во всех Международных съездах славистов, то тут то там в воспоминаниях всплывает эта тема, так сказать, в бытовом плане с легким юмором, тут речь не столько о науке, скорее о некоторых забавных житейских подробностях: «…нельзя не упомянуть об одном казусе в дни VIII съезда славистов в Загребе 1978 г., о котором сам Толстой, смеясь, рассказывал во время одной тогдашней нашей встречи. Видите ли, загребские слависты отнеслись настолько серьезно к приезду Толстого, что даже поспорили, кому из них его встречать, а в результате никто его не встретил вообще. <…> …они очень любили и почитали Толстого, одна из ведущих газет страны даже вышла во время загребского славистического съезда с аншлагом: “Tito u Ljubljani, Tolstoj u Zagrebu”, т. е. пребывание Толстого в Загребе ставилось в одну строку с визитом тогдашнего президента СФРЮ И. Броз-Тито в Любляну…» Или: «В 1993 г. состоялся XI Международный съезд славистов в Братиславе, последний, в котором Толстой весьма активно участвовал и был полон сил. Из тогдашних братиславских контактов запомнилось: мы с Толстым приглашены в телецентр, едем в машине, а напористая телевизионная дама обращается то к одному, то к другому с предварительными вопросами, как бы готовя нас к тому, что каждый будет говорить перед телеобъективом. Вопрос ко мне: “Господин профессор, как вы думаете, откуда славяне пришли на Дунай?” – Я в ответ: “Думаю, что они ниоткуда не приходили!” Никита (с живостью): “Олег, а вы так и скажите!” Ну, я так и сказал».

Вспоминает Олег Николаевич и об одном крупном событии в своей жизни, связанном с крутыми переменами в его научных занятиях – именно Толстой предложил ему сделать перевод с немецкого «Этимологического словаря русского языка» М. Фасмера.

«Добрый Никита, уговаривая меня взяться за это дело (разговор конца 1958 г.) и заботясь о том, чтобы трудности и объемы меня не отпугнули, рисовал картину примерно так: “Олег, вы ведь можете заниматься просто вечером, за чаем…” А весной 1961 г., когда огромная машинопись русского перевода [словаря] Фасмера с дополнениями была готова, заполнила целый чемодан и в таком виде была отвезена [редактору], я уже начинал работать в другом академическом учреждении – Институте русского языка. Я пришел в Институт с созревшим и обдуманным планом – организовать работу по созданию у нас впервые этимологического словаря славянских языков. <…> Выполнить задуманное можно было, лишь пойдя на прямой контакт с академиком В.В. Виноградовым, организатором (с 1958 г.) и тогдашним директором Института. …тут мне помог Толстой [который, узнав о замысле]… немедленно отправился… к Виноградову. Тот откликнулся положительно, и моя судьба была решена. Надо ли говорить, что всякий раз, когда я возвращаюсь мыслью к этому поворотному моменту своей судьбы, я испытываю чувство самой глубокой признательности к Никите Толстому – за дружбу, за проявленное понимание, за дипломатичность. <…> Так завязалась… эта дружба двух коллег, двух научных работников, в которой непродолжительные встречи и контакты сменялись периодами заочного обмена публикациями, иногда – телефонными звонками, участием в общих мероприятиях. Мне приятно вспомнить, что он читал доклад на нашем первом Международном симпозиуме по славянской этимологии (январь 1967 г.). Я нашел еще в те годы в Толстом внимательного читателя, а порой и редактора своих работ». Заметим, что Н. И. Толстой редактировал первую монографию Трубачева «О происхождении названий домашних животных в славянских языках» (1960) и фундаментальный труд «Этногенез и культура древнейших славян» (1991, первое издание).

«Толстому совершенно не свойственно было безучастное равнодушие, он весь светился дружеским участием, таким и остался в нашей, моей памяти. <…> Эта доброта, как и отзывчивость на добро, на доброе слово были органически присущи ему как личности, но были тут, по-видимому, и глубокие фамильные, толстовские корни».

Бывали случаи, вспоминал Трубачев, когда Толстой вступался и за его научное достоинство. Например, когда учёному в Институте славяноведения и балканистики АН СССР устроили настоящий погром. «…Обсуждался цикл моих работ под общим названием “Славяне, язык, история”, выдвинутых на госпремию. Я не стану здесь вдаваться в причины того, почему обсуждению придали погромный характер, могу лишь понять, что рассчитывались за инакомыслие (“никто так не думает, он один так думает” – это о концепции дунайской прародины славян [подобный аргумент и сегодня вызывает недоумение, неужели “слависты” не читали, скажем В. Копитара, правда, он писал по-латыни, или трудов П.-Й. Шафарика? – Н. М.]; “граничит с шовинизмом” – это о лингвогеографической идее русского языкового союза в СССР, вполне созвучной мыслям Н.С. Трубецкого, которого за это никто в шовинизме не укорял). … в мою поддержку… выступили С.Б. Бернштейн, Н.И. Толстой, И.Г. Добродомов… Л.А. Гиндин и Г.Ф. Одинцов».

Однако, подчеркнем, что премию все же так и не дали – знай-де русский гений (кстати, именно таковым Трубачева считал Н.И. Толстой), где твое место. Видимо, по той же причине Трубачева не раз (на протяжении 20 лет) «прокатывали» на выборах в действительные члены АН.

Но в 1992 г. все же избрание состоялось, и не в малой степени благодаря участию Толстого. «Когда на академических выборах в июне 1992 г. я уехал из Отделения, не дожидаясь результатов (“будет опять, как всегда”), а вышло иначе, и хватились меня искать, в телефонные поиски включилось всё семейство Толстых… Потом вскоре… Толстой посетил наш Институт [Ин-т русского языка РАН] – мы встретились на защите докторской диссертации… а потом и Толстой, и Д.Н. Шмелёв зашли ко мне, и мы немножко выпили коньяку, а Толстой – и это очень похоже на него – картинно встал рядом со мной, выпрямился и произнес из Писания: “Ныне отпущаеши раба Твоего Господи” – А я в ответ – совсем уже невпопад (бывает, когда расслабишься): “Ныне же пребудеши со мною в раи” (евангельские слова [Христа], обращенные к сораспятому разбойнику благоразумному). Потом я, наверное, слишком уж часто, говорил всем “спасибо”, на что Дм. Ник. Шмелев назидательно заметил: “Вы никого не обязаны благодарить!”».

Заметим, что академик Н.И. Толстой принимал самое активное участие в жизни пробуждавшегося в конце 80-х гг. общества. Он создал Российский гуманитарный научный фонд, при его содействии возник Фонд славянской письменности и культуры, неоднократно выступал на праздниках Славянской письменности, возродил журнал «Живая старина», многие годы вплоть до кончины возглавлял Советский (позже Российский) комитет славистов, в 1987-1996 - вице-президент Международного комитета славистов, состоял в Общественном наблюдательном Совете по воссозданию храма Христа Спасителя. был членом ряда академических и правительственных советов и комиссий... «Толстой умел вовремя, в нужный момент вспомнить о человеке, привлечь его для участия в деле… В 1988 г. был учрежден Фонд славянской письменности и славянских культур, и Толстой стал его первым председателем, что, надо сказать, одухотворило эту зыбкую общественную организацию. Я с удовольствием вспоминаю именно это короткое время его председательства… и то, как мы с ним участвовали в праздновании Тысячелетия крещения Руси в Новгороде (1988), потом в выездной кирилло-мефодиевской сессии Фонда в Киеве (1989), после чего Толстой сложил с себя полномочия председателя, утомленный писательскими дрязгами… Не в укор будет сказано председателю Фонда В.М. Клыкову [† 2003], с которым у Толстого до конца сохранились добрые … отношения, Фонд толстовские традиции не сохранил».

«…Любезность и необычайная отзывчивость Толстого, готовность к контакту порой даже с теми, кого, казалось, и близко к себе подпускать не стоило, вызывала у меня иногда, не скрою, внутренний спор, но весьма возможно, что названная черта непротиворечиво укладывалась именно в толстовский вариант широты натуры, а также более чем вероятно, что он отдавал себе и тут трезвый отчёт, сознательно не избегал и таких контактов, шёл на это в интересах дела. Я говорил о дипломатичности Толстого, о качестве, которым он (думаю, со мной согласятся) был наделен в высокой степени, обладая и терпимостью, и гибкостью, и мудрым расчётом – незаурядные качества, если за ними стоит благородство побуждений, а это как раз был случай Толстого, который, любя науку и благоволя к людям науки, руководствовался бескорыстными и высокими помыслами. Я уверен, что он и сам задумывался о дипломатии и дипломатичности в своей жизни и в жизни научной.

Ведь неспроста же, наверное, он вспомнил как-то в разговоре об одном своем дальнем предке, стольнике Толстом – первом русском дипломате. Именно такие люди, с такими качествами души и ума призваны руководить наукой, занимать высокие организаторские посты и должности.

Никита Ильич Толстой отлично смотрелся как главный редактор журнала “Вопросы языкознания”, как глава научных направлений, как председатель Комитета славистов, в последние годы жизни – как член Президиума Академии и в более ранние годы – как руководитель экспедиций в дорогое его сердцу Полесье. Кроме упомянутой бытовой дипломатии, он прекрасно владел и тем, что называется дипломатикой, высоким стилем и культурой делового письма, документа. Но он одновременно был в высшей степени живым человеком, чутким к скромным радостям жизни. Мимолётный эпизод из старых воспоминаний, никак не позже 1964 г. Мы сидим в библиотеке Ленина, каждый – над своими словарями. Окно в помещении открыто, снаружи доносятся детские голоса. Вдруг Толстой, улыбаясь, говорит: “А всё-таки мальчишки кричат уже по-весеннему…”».

И, пожалуй, с умилением касается О.Н. Трубачев совсем тонких струн души Толстого, скажем, отношение к нашим братьям меньшим, еще, верно, и потому, что и сам Олег Николаевич был наделен подобными трепетными чертами. «…Он был трогательно дружен с собаками. Вспоминается живший давно в квартире Толстых спаниель Малыш… породистый и интеллигентный. “Очень умная собака! – восхищался С.Б. Бернштейн. – Может диссертации писать”. Когда пришло время, и Малыш умер, Никита сам отнёс его на руках и похоронил. А в последние годы жизни Толстого семья призрела… одну совсем беспородную, уличную чёрненькую собачку… В доме гости, под ногами путается собачка, жмётся к хозяину, а Толстой ей назидательно-ласково говорит: ”Надо вести себя прилично…” ». Рассказывали, что после кончины Никиты Ильича Дуня [так звали ту собачку] еще долго искала «папу».

«Вопреки всей своей дипломатичности, он мог порой просто взорваться в ответ на искусственно кем-то создаваемые сложности в нашей и без того сложной жизни – здоровая реакция здорового организма. Есть в нашей аэрофлотской практике такое не очень гуманное правило – не пускать пассажиров по мере их прибытия на свои места, а предварительно сбивать в кучу, томить людей неопределенное время и только после этого пускать. Этот человекоотстойник даже название имеет соответствующее – накопитель, как будто речь идет об осадке каком-нибудь, как в сантехнике. Однажды я явился невольным свидетелем того, до какой ярости, до какого белого каления довела Никиту Ильича унизительная необходимость ждать битый час в таком накопителе. Буквально пылая гневом и со словами “Это черт знает что такое!” он ворвался после этого в салон первого класса авиарейса Москва-София и не сразу отошёл или пообещал отойти с одним условием: “если мне здесь дадут выпить водки”. Юмор и веселое отношение к жизни всегда в конечном счете выручали этого человека, хотя – дипломатия дипломатией и юмор юмором, но порой он, наверное, просто изнемогал от накопившейся огромной усталости, от назойливого внимания людей, от бестолковой организации». Ещё один забавный (впрочем, таковых было немало в жизни Н. И.) почти хрестоматийный эпизод вспоминает Олег Николаевич, но прежде замечает: «Не надломленным и усталым он запомнился мне, нет – весёлым и по-молодому озорным. И хотя то, о чём я вспоминаю… имело место в давние уже, молодые его годы, но именно в этом – весь Толстой со своим умением озорно обыграть ситуацию…» Речь идет о банкете по случаю защиты докторской диссертации Трубачева. Отмечали в ресторане «Узбекистан». «Но к вечеру того дня над Москвой разразился страшный ливень, и речка Неглинка, захлебнувшись в своей подземной трубе, сорвала крышки люков и наводнила улицу. Помню точно, что на свой банкет я шел по колено в воде, неся туфли в руках. Парадный ход оказался закрыт и частью уже затоплен, пришлось перелезать через чугунную ограду… Несмотря на стихийное бедствие, народу пришло много. И вот в ресторане появился Толстой. Он шёл, высокий, в длиннополом плаще, на голову нахлобучен капюшон, шёл через весь ресторан, бодро шлёпая босыми ногами по ковру, и капюшон не мог скрыть довольного выражения его лица… Он наслаждался впечатлением, произведённым на ресторанный люд».

Никита Ильич был человеком жизнерадостным, крепким, сильным, открытым и общительным, с широкой и щедрой натурой и вместе с душой тонкой, восприимчивой к «колебаниям температур», очень любил и хорошо знал русскую поэзию, тонко чувствовал её, дышал воздухом русской стихии…

«…светлое воспоминание оставил сам акт празднования его 70-летия в июне 1993 [Толстой родился 15 апреля 1923 г.] в нашем Отделении. Звучали приветствия, сам юбиляр прочитал научный доклад в улыбчивой, ненавязчивой манере, как бы приглашая собравшихся сильно не напрягаться, а в конце, уже совсем придя в весёлое расположение, выразил надежду, что вот теперь все перейдут в другое помещение и смогут там выпить с ним водки. Он знал толк в вине, а точнее – в водке или водках, не довольствовался магазинным ассортиментом и творил одному ему известные настойки на травах и при случае угощал ими друзей – дома, в дороге, в заграницах. Он был жизнелюбив, не упускал случая ввернуть соленое словцо, но никогда, ни при каких обстоятельствах не покидала его эта завидная толстовская одухотворенность».

«Великое служение славянам» избрал Н.И. Толстой в качестве своего жизненного поприща. Этим же путем шел в жизни и О.Н. Трубачев; в перестроечное время Олег Николаевич отдал дань научной публицистике, печатался, в частности, в газете «Правда», имевшей миллионные тиражи. И вот он вспоминал: «Осенью 1992 г. на заседании Отделения Толстой вдруг сказал мне с тёплой улыбкой, что читал мою статью “Унаследовано от Кирилла и Мефодия” [“Правда”, 15.09.92], в которой я разразился в знак протеста против мерзкого и невежественного писания» некоей Павловой-Сильванской в “Независимой газете”, замаравшей и панславизм, и славян вообще, и межславянскую взаимность, и затравленных Западом сербов, дорогих сердцу Толстого [http://www.voskres.ru/bratstvo/trubachev1.htm]. “Ведь это я должен был написать”, – сказал он мне. А я был обрадован такой оценкой и приятно удивлён – ну, хотя бы потому, что не относил Толстого к читателям “Правды”». Cвой здоровый русский национализм и славянский патриотизм Никита Ильич едва ли обнаруживал на словах, но подтверждал на деле: так с началом Второй мировой войны, будучи в Сербии, он подключается практически сразу к Сопротивлению, а в 1944 г. становится храбрым солдатом Красной армии: брал Будапешт и Вену, за что имел награды.

«Честь фронтовика, которым он себя сознавал, оставалась священной для него», – отмечал Трубачев. Крушение СССР (наследника Российской империи) он переживал болезненно, равно как и Югославии.

Трубачев в связи с этим вспоминал один примечательный случай, было это в 1993 г. в Братиславе на съезде славистов. «Встречи, приветствия… Никита Ильич утром в столовой университетского общежития тоже со всеми раскланивается (он, как известно, был подчёркнуто вежлив). И вдруг – совершенно неожиданная реакция на появление одного вальяжного украинского слависта-литературоведа, которому Толстой, изменившись в лице, отказался подать руку [причем, как свидетельствует Г.А. Богатова-Трубачева, это было сделано громко и публично!], будучи возмущен дошедшими сообщениями о его антирусских высказываниях (“оккупанты”…). Было неловко смотреть на этого, обычно уверенного в себе человека, слушать, как он оправдывался перед Толстым». Нам памятны и другие подобные случаи уже из преподавательской практики, распространяться не будем, но скажем одно – радикальных украинофилов не жаловал. Свято хранил заповедь «Россия великая, единая и неделимая». Смелость и независимость суждений была в высшей степени свойственна Толстому, впрочем, как и любому выдающемуся учёному, любой крупной личности. И как справедливы следующие слова академика Трубачева: «…человеческий феномен Толстого никогда не улетучится из нашей памяти и выручит ещё не раз в трудные минуты».

А битва за славянство предстоит тяжёлая… 

Наталья Масленникова


 
Поиск Искомое.ru

Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: "Русская беседа"